Close your eyes

Солнце золотило листву кленов, стоящих вдоль пустынной горной дороги. Трава пахла медом и полынью. Где-то внизу, в долине, блестела лента реки. Джено прислонился спиной к теплому боку своего старого "Харлея" и смотрел, как Жизель поправляет волосы, затянутые в небрежный хвост. Ветер играл с прядями, и она смеялась, отмахиваясь от них, как от назойливых мух. — Ты уверен, что этот драндулет довезет нас до самого заката? — спросила она, хитро прищурившись. В голосе звучала та самая беззаботная дерзость, из-за которой он влюбился в неё три года назад. — Это не драндулет, — Джено шутливо нахмурился и похлопал ладонью по глушителю. — Это произведение искусства. На нем мой дед ездил. — Значит, он еще старше, чем я думала. — Эри подошла ближе, заглянула ему в глаза и щелкнула его по носу. — Ну, вези меня, старый романтик. Покажи мне "Алые скалы", про которые ты рассказывал. Она ловко забралась на сиденье позади него, и руки привычно обхватили его поясницу. Запах её духов, смешанный с выхлопными газами и летним зноем, казался ему единственно правильным запахом свободы. — Держись крепче, моя старушка. — сказал он, усмехнувшись, и мотор взревел. Дорога вилась серпантином, ветер свистел в ушах. Они мчались прямо в багрянец заката. Это был их последний солнечный день. Алые скалы оказались именно такими, как он описывал: два исполинских утеса, сжимающих дорогу в узкое ущелье. Свет заходящего солнца окрашивал их в цвет ржавчины и старого вина. Они остановились на смотровой площадке. Но настроение вдруг раскололось. — Я не хочу возвращаться в город, Джено, — сказала Жизель, глядя в пропасть. Ее голос потерял свою привычную мягкость. — Я не хочу опять в эту клетку.. — Клетку? — переспросил он, нахмурившись. — Ри, у нас работа, у нас планы. Мы строим дом. — Ты строишь дом, Джено. А я просто живу в нем. — Она резко повернулась к нему, и в глазах её блестели слезы, которые она не хотела показывать. — Меня тошнит от этой стабильности. Ты изменился. Раньше ты звал меня за горизонт, а теперь... ты просто хочешь посадить меня в эту коробку, накормить ужином и уложить спать. Ты не видишь меня настоящую. — Я вижу. — Его голос стал жестче. — Я вижу девочку, которая не знает, чего хочет. Ты не ищешь свободу, ты ищешь оправдание своему ветренаму характеру. Она посмотрела на него так, будто он ударил её по лицу. — Свобода — это не про "взять и уехать", — продолжил он, но уже спокойнее, пытаясь достучаться. — Свобода — это когда есть куда возвращаться. — Для меня свобода — это сесть на этот твой железный конь и уехать в никуда. — Она резко выдохнула, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — И я поеду. Только не с тобой. Она вскочила на мотоцикл — её собственный, маленький, юркий, стоявший рядом с его тяжелым "Харлеем". Завела двигатель с рыком, который заглушил его слова. — Жизель! — крикнул он, протягивая руку. — Остановись! Ты не знаешь эту дорогу в темноте! — Узнаю! — крикнула она в ответ, и её голос сорвался на плач. — Спасибо за "стабильность", Джено. Я лучше разобьюсь, чем засохну рядом с тобой! Он помнит эти слова. Четко, как отпечаток раскаленного железа. Он помнит, как красные габариты её мотоцикла исчезли за поворотом, где дорога была опасной. Через три минуты он услышал скрежет металла по камню, а потом тишину. Сейчас здесь тихо. Снег лежит ровным белым слоем, укрывая пожелтевшую траву. Серое небо давит на землю тяжелой свинцовой плитой. Джено сидит на холодной мраморной скамье у памятника, который он поставил своими руками. Черный гранит, на котором вырезано только одно: "Учинага Эри". И даты. Три года назад. Три года назад он перестал дышать, хотя физически сердце всё еще бьется. Он смотрит на остывший пепел сигареты, зажатой в пальцах. Перед глазами — та самая картинка: солнце, ветер, её смех и запах ее духов. Но всё это лишь горькое воспоминание, которое режет сознание сильнее, чем ледяной ветер, пронизывающий его старую кожаную куртку. Слова, которые она крикнула ему в лицо, эхом отдаются в висках: "Я лучше разобьюсь, чем засохну рядом с тобой". Она говорила это от отчаяния. А он, вместо того чтобы обнять её, ответил холодностью. Он закрывает глаза и видит тот самый момент. Красные габариты за поворотом. Визг покрышек. Удар. — Это я убил тебя, дорогая, — шепчет он в тишину кладбища. Его голос хрипит от холода и от бессонницы. — Я должен был догнать. Должен был схватить. Должен был... Он замолкает, не в силах закончить фразу. Потому что это не "должен был". Он просто хотел. Хотел сохранить её, уберечь от себя самой. Но он слишком поздно понял, что истинная любовь — это не запирать в клетке, а отпускать, чтобы она летела, но при этом всегда быть тем самым берегом, куда можно вернуться. Он поднимает глаза на серое небо, и в них больше нет слез — только холодная, глухая пустота. Рядом с памятником, у подножия, лежит засохший букет полевых цветов. Он приносит их каждый месяц. В память о том единственном дне, когда было тепло, когда она смеялась и верила, что за горизонтом — счастье. А теперь за горизонтом только холод. И тишина.