Последний аукцион

      Утро вползло в гостиную серым, размытым светом, сочащимся сквозь панорамные окна, затянутые остатками ночного тумана. Макс проснулся от того, что его тело, отдохнувшее и напитавшееся теплом, само решило, что пора вставать, и выдернуло его из сна в тот самый момент, когда солнечные лучи только начинали пробиваться сквозь облачную пелену.       Он лежал, не открывая глаз, и прислушивался к дому. Где-то наверху раздавались шаги — уже обычные, дневные, — и к ним примешивался отдалённый шум воды в трубах: видимо, Шарль уже встал и принимал душ. Макс сел, спустив ноги с дивана, и потёр лицо ладонями, чувствуя под пальцами гладкую кожу. Порез на скуле, полученный во время бритья, затянулся тонкой корочкой, и когда он коснулся, по коже прошлось саднящее жжение — ничего серьёзного, просто напоминание о вчерашнем вечере.       Плед, которым Шарль пытался его укрыть, сбился в ногах, и Макс, машинально поправив его, сложил ткань в несколько раз и аккуратно положил на подлокотник. Он не привык оставлять после себя беспорядок — это тоже было частью его выживания, въевшейся в подкорку привычкой, которая не имела ничего общего с аккуратностью как таковой — чем меньше следов ты оставляешь, тем меньше поводов для придирок, и это правило работало безотказно.       К тому времени, как он поднялся наверх, чтобы умыться и переодеться, Шарль уже спустился в кухню, и до Макса доносился звон посуды и тихое шипение кофемашины. Он не торопился присоединяться, хотя голод напоминал о себе всё настойчивее. Вместо этого он снова встал под душ, на этот раз коротко, просто чтобы смыть остатки сна, и надел свежую одежду — тёмные джинсы, которые сидели на удивление хорошо, и серый свитер с высоким горлом, мягкий и тёплый на ощупь. Вещи были простые, но дорогие, качественные, и Макс, привыкший к серым обноскам, чувствовал себя в них почти неловко, словно надел чужую личину.

«Я ещё деньги на тебя тратить должен? Ходи в чем приехал».

      Когда он спустился вниз, Шарль уже сидел за барной стойкой с чашкой кофе в одной руке и планшетом в другой. На столешнице стояла вторая чашка, от которой поднимался пар, и тарелка с круассанами, явно не домашними, а купленными где-то в пекарне, — слишком уж ровными и золотистыми они были. Шарль поднял глаза на вошедшего Макса, окинул его быстрым взглядом и кивнул на свободный табурет.       — Доброе утро. Кофе готов, круассаны на тарелке. Масло в холодильнике, если хочешь, но они и так достаточно жирные, на мой взгляд.       Макс сел, всё ещё чувствуя себя не в своей тарелке — это выражение никогда не казалось ему таким буквальным, как сейчас, — и взял чашку. Кофе был чёрным, горьковатым, без сахара, именно таким, какой он любил когда-то, хотя не мог припомнить, чтобы говорил об этом Шарлю. То ли совпадение, то ли этот человек действительно умел угадывать предпочтения с пугающей точностью. Макс отхлебнул глоток, горячая жидкость провалилась в желудок, разливаясь теплом по всему телу, и потянулся за круассаном. Тесто было слоистым, воздушным, оно таяло на языке, оставляя маслянистое послевкусие, и Макс, который не ел свежей выпечки с детства, прикрыл глаза от удовольствия. Обычно это было что-то застаревшее, высохшее, то, что уже не съешь сам и бросаешь в клетку, потому что в мусорку — жалко. А так хоть энигму был повод покормить.       — Сегодня приедет проверка, — сказал Шарль, не отрываясь от планшета, и содержание фразы заставило Макса замереть с круассаном в руке. — Я думаю ты понимаешь, что это стандартная процедура после покупки энигмы на аукционе. Они должны зафиксировать состояние товара, убедиться, что покупатель жив и здоров, и снять формальные данные для отчётности, простая бюрократия.       Макс медленно положил круассан обратно на тарелку. Аппетит, только что такой острый, куда-то исчез, уступив место холодному напряжению, поднимающемуся откуда-то из живота и развивающемуся по конечностям, заставляя пальцы чуть подрагивать. Проверка. Он знал, что это такое. После каждой продажи, когда он переходил к новому владельцу, приезжали люди из аукционного дома — иногда те же самые, что и продавали его, иногда другие, — и они осматривали его, как осматривают автомобиль после покупки: всё ли на месте, не сломалось ли что, не пытался ли товар сбежать или навредить себе. Они тыкали в него пальцами, заставляли открывать рот, проверяли ошейник и браслеты, и каждый раз это было унизительно до зубного скрежета, хотя он давно должен был привыкнуть.       — Когда? — спросил он, и его голос сорвался на предательскую ноту.       — Через час, — ответил Шарль, поднимая на него взгляд, и в его зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Я буду рядом всё время. Они не сделают ничего, чего я не позволю. И ещё кое-что, — он отложил планшет и развернулся к Максу полностью, положив руки на столешницу, — я попрошу их извлечь блокатор.       Макс уставился на него, не веря своим ушам. Блокатор. Маленькая капсула, вшитая в боковую часть шеи, которую ему поставили много лет назад и которую меняли каждые несколько месяцев. Когда Шарль произнёс это слово, его пальцы инстинктивно дёрнулись к шее, нащупывая под кожей крошечный, едва заметный бугорок. Гормональный блокатор был последней точкой контроля, которую аукционный дом оставлял за собой даже после продажи: он подавлял собственную выработку феромонов энигмы, делая его запах тусклым, почти незаметным, и не давая его организму функционировать в полную силу. Теоретически это должно было делать энигм более управляемыми, менее агрессивными. На практике это делало Макса уставшим, заторможенным, словно его тело постоянно боролось с невидимой инфекцией, и он давно привык к этому состоянию, как привыкают к хронической боли.       — Зачем? — спросил он, и в его голосе прозвучало недоверие. — Зачем тебе это?       — Потому что это последняя вещь, которая держит тебя на привязи, — сказал Шарль просто. — Ошейника нет, наручников нет, клетки нет, а блокатор есть. Он подавляет твои феромоны, твою иммунную систему и, я подозреваю, твоё настроение. Я хочу, чтобы его убрали. Это не просьба к тебе, это моё решение как твоего формального владельца. Но я подумал, что ты должен знать заранее.       Макс ничего не ответил, только кивнул и снова взял круассан, хотя теперь жевал его механически, не чувствуя вкуса. Блокатор. Шарль хотел убрать блокатор. Это настолько не вязалось со всем, что он знал о своих владельцах и их стремлении контролировать, что его мозг просто отказывался обрабатывать эту информацию. Он запил круассан остатками кофе и уставился в столешницу, ожидая прибытия проверяющих с тем же чувством, с каким ожидают удара: лучше уж сразу, чем томиться.       Проверка прибыла ровно через час, как и было назначено. Макс услышал звук двигателя за окнами — не тихий, урчащий, как у Aston Martin Шарля, а грубый, дизельный, — и выглянул в окно гостиной. У подъездной дорожки остановился белый фургон без опознавательных знаков, из которого вышли трое: двое в серой униформе аукционного дома, с планшетами и приборами в руках, и один в медицинском халате поверх штатского, с металлическим кейсом, который он прижимал к груди обеими руками. Они оглядели дом с тем выражением лиц, которое Макс хорошо знал: смесь опаски и брезгливого любопытства, — и направились к входной двери.       Шарль встретил их в прихожей, и Макс, стоявший чуть позади, у дверного проёма гостиной, заметил, как изменилась его поза. Вчерашняя расслабленность исчезла, уступив место холодной, сдержанной официальности, и хотя он не расправлял плечи и не повышал голоса, от него вдруг повеяло тем превосходством, которое он до сих пор так тщательно прятал. Он был хозяином дома, и он давал это понять без слов.       — Доброе утро, — сказал он, и голос его прозвучал сухо, без тени вчерашней теплоты. — Проходите. Лот находится здесь, в гостиной. Предупреждаю сразу: он без ошейника и браслетов, и я не позволю их надеть, даже временно. Если у вас есть инструкции, предписывающие обратное, можете звонить своему начальству прямо сейчас.       Старший из проверяющих, коренастый, с седеющими висками и глубокими залысинами, переглянулся со своим напарником и неодобрительно поджал губы, но спорить не стал. Видимо, Шарль Леклер, владелец инвестиционной империи и человек с репутацией безжалостного переговорщика, был достаточно весомой фигурой, чтобы его прихоти — даже такие безумные — принимались без лишних возражений. Они вошли в гостиную, и Макс, стоявший у окна со скрещенными на груди руками, встретил их тяжёлым, немигающим взглядом. Он специально встал так, чтобы свет падал ему на лицо, и знал, что его поза — расставленные ноги, расправленные плечи, руки, скрещённые на груди, — выглядит угрожающе. Ему нравилось видеть, как проверяющие замешкались на пороге, как их пальцы нервно сжались на планшетах и приборах. Пусть боятся. Пусть помнят, что он не комнатная зверушка. И ничего в нём не поменялось, даже в руках этого человека: разве что кидаться сразу он не планировал. В этом было примерно ноль целых, ноль десятых смысла — Шарль пообещал, что будет рядом, а значит, ничего из привычных унижений не должно было произойти, правда ведь? Максу хотелось верить, что хоть один из владельцев не будет радостно гоготать вместе с проверяющими. Тогда, может быть, — и только может быть, — у него появится чуть больше доверия.       Процедура началась. Медработник — тощий, с бегающими глазами и неприятным, въедливым запахом пота, пробивающимся даже сквозь больничный антисептик, — подошёл первым и, стараясь не встречаться с Максом взглядом, начал снимать показатели: пульс, давление, температура, реакция зрачков на свет. Его влажные пальцы прикасались к коже Макса с той же осторожностью, с какой прикасаются к ядовитой змее, и Макс терпел, стиснув зубы, потому что дал себе слово не осложнять Шарлю жизнь. Остальные двое заносили данные в планшеты, перешёптывались о чём-то и бросали на Макса косые, быстрые взгляды.       Потом Шарль, который всё это время стоял чуть в стороне, прислонившись плечом к дверному косяку и наблюдая за происходящим с непроницаемым лицом, заговорил:       — И последнее: вы извлечёте блокатор.       В комнате повисла такая тишина, что Макс услышал, как у одного из проверяющих тихо пискнул планшет. Медработник замер с занесённым над кейсом сканером и медленно повернул голову к Шарлю с крайне удивленным выражением лица.       — Что? — переспросил он, и его голос дрогнул. — Господин Леклер, вы шутите?       — Я не шучу, — ответил Шарль ровно. — Вы извлечёте блокатор.       Старший проверяющий сделал шаг вперёд, и его лицо, до этого хранившее профессионально-нейтральное выражение, исказилось смесью возмущения и страха.       — Господин Леклер, вы, должно быть, не понимаете, о чём просите, — сказал он, голос зазвучал громче, чем, вероятно, позволял протокол и субординация. — Гормональный блокатор — это последняя гарантия безопасности. Без него энигма вернётся к своему естественному состоянию: выброс феромонов, неконтролируемая агрессия, территориальное поведение — вы вообще представляете, с чем имеете дело? Этот экземпляр, — он ткнул пальцем в сторону Макса, даже не глядя на него, — убил своего предыдущего владельца. Убил, понимаете?! А вы хотите снять с него последнее, что хоть как-то его сдерживает! Вы… вы…       — Я в курсе его истории, — сказал Шарль, и в его голосе появился холод, от которого даже у Макса по спине пробежала толпа мурашек. — Я также в курсе, что блокатор не столько сдерживает агрессию, сколько подавляет естественные функции организма и, согласно последним исследованиям, повышает вероятность неконтролируемых вспышек, а не снижает её. Но даже если бы я не знал этих данных, моё решение осталось бы прежним. Вы здесь для того, чтобы выполнить просьбу покупателя, а не для того, чтобы обсуждать её целесообразность.       Медработник посмотрел на старшего, тот на медработника, и в их взглядах читался один и тот же молчаливый диалог: «Этот больной нас всех угробит»; «Нам точно нужно это делать?». Но приказ есть приказ, и медработник, нервно сглотнув, открыл свой металлический кейс, извлекая оттуда инструменты — тонкий скальпель в стерильной упаковке, зажим, тампоны, пропитанные антисептиком, и пустой шприц для местной анестезии, которой он, судя по всему, не собирался пользоваться.       — Поверните голову, — буркнул он, обращаясь к Максу, без грамма вежливости, только плохо скрываемый страх, переходящий в грубость.       Макс повернул голову, подставляя шею, и почувствовал, как пальцы ощупывают бугорок блокатора под кожей. Он знал, что сейчас будет больно — было больно каждый раз, когда капсулу меняли, — и приготовился, стиснув зубы и сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Но то, что произошло дальше, превзошло его ожидания.                   Медработник, то ли от страха, то ли от желания побыстрее закончить с опасной процедурой, сделал разрез глубже, чем требовалось, и дёрнул капсулу зажимом с такой силой, что Макс почувствовал, как с противным «хлюп» блокатор вышел из плоти разрывая разрез ещё больше и, вероятно, цепляя какие-то важные нервные окончания. Потому что боль была острой, обжигающей, она прошила шею от уха до ключицы, и Макс, привыкший терпеть и не подавать виду, не сдержался. Из его горла вырвался низкий, утробный рык, а губы раздвинулись в оскале, обнажая зубы, и это была не угроза даже — это была чистая, рефлекторная реакция на боль, которую он не мог контролировать.       Этого хватило. В ту же секунду старший проверяющий выхватил из кобуры под пиджаком пистолет — компактный, явно не стандартный табельный, а что-то личное, купленное на чёрном рынке, — и направил его прямо в лицо Максу. Его рука дрожала, но палец лежал на спусковом крючке, и в его глазах читался самый настоящий, животный ужас.       — Ни с места! — рявкнул он, и его голос сорвался на фальцет. — Одно движение — и я стреляю!       Медработник отскочил в сторону, прижимая к груди окровавленный зажим с зажатой в нём капсулой, и его лицо было белым как мел. Второй проверяющий замер у стены, вцепившись в свой планшет, как в спасательный круг. И только Шарль, который секунду назад стоял у дверного косяка, вдруг оказался между Максом и направленным на него оружием — не загораживая полностью, но достаточно, чтобы его тело перекрыло линию огня.       — Уберите оружие, — сказал он, и его голос, который только что был холодным и официальным, теперь звенел от сдерживаемой ярости. — Я сказал уберите оружие!       — Но он… вы видели! — запротестовал старший, не опуская пистолета. — Он оскалился! Он же…       — Ему сделали больно, — перебил его Шарль. — Ваш медработник, вместо того чтобы выполнять процедуру аккуратно, как того требует его профессия, полоснул скальпелем и вырвал капсулу так, словно потрошил рыбу, а теперь вы смеете направлять оружие на моего энигму за то, что он отреагировал на боль?! Вы в своём уме?       Он сделал шаг вперёд, и старший проверяющий, который был выше него и шире в плечах, на мгновение отшатнулся, словно перед ним стоял не человек в домашней рубашке, а по меньшей мере тигр, готовый к прыжку.       — Я требую, чтобы вы убрали оружие, — повторил Шарль, и теперь его голос был тихим, почти ласковым, но от этой ласковости веяло могильным холодом. — Иначе я позвоню вашему руководству и сообщу, что вы угрожали моей жизни и жизни моего энигмы при исполнении формальной процедуры. Я также подам жалобу на вашего медработника за непрофессионализм и намеренное причинение вреда. И поверьте мне, — он чуть склонил голову к плечу, и его улыбка стала совсем не доброй, — у меня достаточно юристов и денег, чтобы сделать вашу жизнь очень, очень неприятной.       Пистолет дрогнул. Старший проверяющий, чьё лицо теперь покрылось красными пятнами, медленно опустил оружие, и его палец сполз со спускового крючка. Он сунул пистолет обратно в кобуру с такой поспешностью, словно тот жёг ему руки, и отступил на шаг, бормоча что-то неразборчивое.       Шарль перевёл взгляд на медработника, который всё ещё стоял, прижимая к груди окровавленный зажим, и выражение его лица не предвещало ничего хорошего.       — А вы, — сказал он, и голос его был пропитан брезгливостью, — заканчивайте процедуру. Обработайте рану и наложите повязку. И если я увижу, что вы снова причинили боль намеренно, лично прослежу за тем, чтобы вы никогда больше не работали по специальности. Это ясно?       Медработник закивал так быстро, что его голова, казалось, сейчас отвалится, и бросился к своему кейсу за свежими тампонами и пластырем. Его руки тряслись, и теперь, когда он прикасался к шее Макса, его движения были до смешного осторожными, почти нежными. Макс стоял неподвижно, позволяя обрабатывать рану, и чувствовал, как по шее стекает что-то тёплое — кровь, смешанная с антисептиком, — но боль уже отступала, сменяясь тупой, пульсирующей ноющей волной.       Он смотрел на Шарля. Шарль только что закрыл его собой — не в переносном смысле, а в самом прямом, физическом, — стоял теперь в двух шагах от него, и его грудь вздымалась чуть чаще обычного. Но его лицо снова было спокойным, и только в глазах, встретившихся с глазами Макса, горело удовлетворение от того, что всё закончилось так, как должно было закончиться.       Макс опустил голову и затих. Не от страха, не от боли, не от того, что ему приказали. Просто внутри него снова происходило что-то, чего он не понимал, и это требовало тишины. Шарль встал на его сторону. Шарль заступился за него перед людьми, которые всегда были на стороне власти, на стороне хозяев, на стороне тех, кто имел право направлять оружие на энигму без всяких последствий. И сделал он это не потому, что Макс был его ценным имуществом, которое жалко испортить. Он сделал это потому, что Максу сделали больно, и это было неправильно. И эта простая, элементарная справедливость, которую Макс не встречал никогда в жизни оглушила, переворачивая все его мысли. У этого не было объяснимых для Макса причин. За него не заступались, за него не беспокоились. Всегда было с точностью наоборот — хозяева прятались за оружием, направленным в его сторону и сами гаркали на него, чтобы он утихомирился и не проявлял характер.       Медработник, чьи руки всё ещё подрагивали после окрика Шарля, закончил накладывать повязку с лихорадочной осторожностью сапёра обезвреживающего мину. Белая марлевая нашлёпка легла на боковую поверхность шеи Макса, прикрывая разрез, который уже перестал кровоточить, но всё ещё саднил при малейшем повороте головы. Запах антисептика, резкий и химический, смешивался с металлическим привкусом, оставшимся во рту после вспышки боли, и Макс, поморщившись, провёл языком по зубам, словно пытаясь избавиться от этого ощущения.       — Готово, — буркнул медик, отступая на безопасное расстояние и пряча использованные инструменты в кейс с такой скоростью, будто они могли взорваться у него в пальцах. Он не смотрел ни на Макса, ни на Шарля, уставившись куда-то в пол, и его кислый запах пота стал ещё гуще, пропитывая воздух вокруг. Макс поморщился.       Старший проверяющий с лицом переспевшего помидора — красным, с белыми пятнами вокруг губ, — вытащил из папки планшет и протянул Шарлю стилус. Его движения были скованными, будто каждое из них требовало сознательного усилия, а пальцы, коснувшиеся экрана для активации, оставили на стекле влажный след.       — Подпишите здесь, здесь и здесь... И вот тут, — проговорил он, и его деловой тон дал трещину на последнем слове, сорвавшись в едва заметную хрипотцу. — Подтверждение передачи, акт о состоянии лота, согласие на медицинское вмешательство… последнее — задним числом, но вам же плевать, да?       Шарль взял стилус, даже не взглянув на экран. Его подпись — размашистая, с резким росчерком в конце — легла на все четыре документа за считанные секунды. Он не читал мелкий шрифт, не задавал уточняющих вопросов, и эта его манера, должно быть, бесила проверяющих ещё сильнее, чем сам факт снятия блокатора. Люди, привыкшие к тому, что их бумаги изучают, оспаривают, боятся, — натыкались здесь на глухую стену безразличия.       — Плевать, — подтвердил Шарль, возвращая планшет — Если у вас всё, господа, прошу к выходу.       Упомянутые господа переглянулись. Медработник уже стоял у двери, прижимая кейс обеими руками, словно щит. Второй, который за всю процедуру не проронил ни слова, суетливо укладывал в сумку какие-то датчики, путаясь в проводах. Старший задержался на мгновение дольше остальных, и в его глазах, встретившихся с глазами Шарля, промелькнуло что-то среднее между злостью и суеверным ужасом — так смотрят на безумцев, которые ходят по краю пропасти и улыбаются.       — Вы хоть понимаете, что делаете? — спросил он вполголоса, уже почти выйдя за порог. — Эта тварь без блокатора через неделю вас в порошок сотрёт!       — Дверь за собой, будьте добры, закройте. Всего хорошего, — ответил Шарль, сдерживая порыв бросить вместо «хорошего», «наихудшего».       Когда дверь закрывалась, Макс уже сидел на диване: тихий щелчок замка; звук двигателя снаружи, который взревел и начал удаляться, оставляя за собой влажную тишину утра; шаги Шарля, который вернулся в гостиную и остановился в проёме, явно собираясь что-то сказать, но слова застряли у него в горле, так и не оформившись в звук.       Он замер и глаза, обычно прищуренные в лёгкой усмешке, распахнулись шире. Ноздри дрогнули — не так, как у зверя, берущего след, а как у человека, который внезапно уловил в привычной комнате совершенно незнакомый аромат и пытается понять, откуда он взялся.       Запах заполнял гостиную: он был густым, слоистым, как хороший табак, и в нём можно было различить несколько нот, переплетающихся в гипнотический аккорд. Первое, что ударило в нос, — металл. Не тот дешёвый запах монет или ржавых петель, а холодный, чистый аромат свежезаточенной стали, что звенит, если провести по лезвию пальцем. Он смешивался с чем-то, что напоминало запах крови — не густой и тошнотворный, а едва уловимый, как если бы на ладони осталась крошечная царапина, которую даже не сразу замечаешь. И поверх всего этого, связывая воедино металлическую резкость и кровяную терпкость, плыла тёплая, горьковатая волна свежесваренного кофе.       Макс сидел на диване, где спал ночью, и смотрел на Шарля исподлобья, чуть наклонив голову к плечу — жест, который мог означать что угодно: от вызова до простого любопытства. Он ещё не понял, что его запах вернулся. Вернее, понял, но не осознал до конца, насколько он теперь силён и насколько отличается от того тусклого, почти неразличимого фона, который оставался при блокаторе. Ему просто вдруг стало легче дышать, словно из лёгких вынули невидимую пробку, и мир вокруг приобрёл новые оттенки.       — Что? — спросил он, заметив, как Шарль застыл в дверях, и его собственный голос прозвучал чуть ниже обычного — гормоны, подавляемые годами, начинали выравниваться, и это сказывалось на всём: на тембре, на осанке, на том, как воздух иначе касался кожи.       — Ничего, — выдохнул Шарль, но это «ничего» прозвучало так фальшиво, что Макс только фыркнул. — То есть… чёрт. От тебя теперь… пахнет?       — Пахнет? — Макс нахмурился, и его рука дёрнулась к повязке на шее, словно он мог нащупать источник запаха пальцами. — Чем?       Шарль сделал шаг вперёд, потом ещё один, и остановился у журнального столика, не сводя с Макса глаз. В его взгляде больше не было той оценивающей настороженности, с которой он разглядывал энигму на сцене аукциона. Теперь это был чистый, почти детский интерес, смешанный с удивлением человека, который только что обнаружил в своём доме нечто совершенно неожиданное.       — Металлом, — сказал он, подбирая слова. — Как нож, который только что наточили. И немного… кровью? Но не в плохом смысле, не как на бойне. Скорее как… если бы ты порезался. А сверху — кофе.       — Раньше ты не жаловался на мой запах.       — Раньше я его не чувствовал, — парировал Шарль и, поколебавшись мгновение, сел в кресло напротив, закинув ногу на ногу. — Блокатор глушил твой запах почти до нуля. Я знал, конечно, что у каждого энигмы есть свой аромат, но одно дело — читать об этом в отчётах, и совсем другое — почувствовать вот так.       Макс откинулся на спинку дивана и позволил себе расслабить плечи. Рана под повязкой всё ещё саднила, но боль стала фоновой, почти привычной, и на её место приходило освобождение. Он сам теперь ощущал свой запах, и от этого мир казался более полным, более правильным. Словно он долго ходил с заложенным носом и наконец-то вдохнул.       — И как тебе? — спросил он, и в голосе прорезалась ленивая, чуть хрипловатая нотка, которой раньше не было. — Не тошнит? Не хочется вызвать охрану и заковать меня обратно?       Шарль посмотрел на него долгим, задумчивым взглядом, и его губы тронула та самая полуулыбка, которую Макс уже успел выучить наизусть.       — Нет, — ответил он просто. — Не тошнит. И охрану вызывать не хочется. Странно, но пахнет… приятно. Необычно, но приятно, я бы даже сказал — комфортно. Как в хорошей кофейне… Где за соседним столиком кто-то точит ножи.       — У тебя извращённое чувство комфорта, — хмыкнул Макс и, потянувшись, закинул руку на спинку дивана. Движение вышло широким, вольным, и от этого под свитером проступили мышцы, которые раньше были скрыты сгорбленной, защитной позой. Блокатор ушёл, а вместе с ним уходила и постоянная, изматывающая усталость, к которой Макс привык настолько, что уже не замечал её. Теперь же, когда её не стало, тело наливалось энергией, как пересохшая губка — водой.       — Возможно, — легко согласился Шарль и поднялся, поправляя рубашку. — Завтракать будешь? Точнее, дозавтракивать. А то круассан, который ты грыз перед проверкой, вряд ли считается полноценной едой.       — Буду, — отозвался Макс и тоже встал, чувствуя, как половицы отзываются на его шаги глухим, уверенным гулом. — Только что-то простое. Типо: яйца, бекон.       — Яйца и бекон? — повторил Шарль с лёгкой иронией в голосе. — Какая проза. А я-то надеялся, что энигмы питаются исключительно сырым мясом, разрывая его зубами при луне.       Макс остановился и обернулся через плечо. Его глаза блеснули чем-то, что при определённом освещении можно было принять за веселье.       — Но сейчас нет полной луны — одиннадцать часов утра, так что сгодятся яйца.       Шарль рассмеялся — коротко, открыто, — и направился к холодильнику. Кухня наполнилась шумом: стук дверцы, звон сковороды, шипение масла, — и над всеми этими звуками витал новый запах: металла, крови и кофе, к которому, как подозревал Шарль, он будет привыкать ещё долго, но который уже сейчас не вызывал ничего, кроме чувства правильности происходящего.