Последний аукцион

      Понедельник второй недели начался с перелома: Макс дочитал очередную книгу — потрёпанный томик Агаты Кристи, пахнущий пылью и временем, найденный в тёмном углу стеллажа, — и поднялся с дивана. Движение вышло машинальным, лишённым мысли, но именно в этом и таился подвох. Он не оставил её сиротливо валяться на полу или столе, как делал всю прошлую неделю, занимая пространство у дивана. Он отнёс её. Встал, пересёк гостиную, поднялся по лестнице, вернулся в комнату, добрался до стеллажа, провёл пальцем по корешкам — сухим, шершавым, хранящим молчаливую историю, — и вставил томик обратно, в зазор, откуда вынул его несколько дней назад. Ровный ряд книг сомкнулся. Затем он вернулся на диван, взял следующую — что-то о истории крестовых походов, с облезшей позолотой на обложке и красным крестом, — и лишь в этот миг осознал, что сделал.       Он замер. Книга в его руке вдруг стала невесомой. Это было неправильно. Точнее, это было правильно — мучительно правильно с точки зрения Шарля, который, вероятно, устал от беспорядка, но никак его не комментировал, — но для самого Макса этот жест был чужеродным, как первое слово, произнесённое на незнакомом языке. Он не привык возвращать вещи на место; привык, что у него нет своего места, что вещи у него отбирают, как отбирают воздух, что порядок — это удавка требований, а не добровольный ритуал. А теперь он, не задумываясь, встал и убрал книгу лишь потому, что её страница была перевёрнута, а история — закончена. Сущий пустяк, жест невесомее пылинки, но от этой мелочи у Макса свело челюсть до хруста.       Шарль, сидевший за барной стойкой над чашкой утреннего кофе, заметил. Ни слова не слетело с его губ, лишь бровь чуть приподнялась, прочертив немой вопрос. Макс перехватил этот взгляд и разозлился на самого себя.       В тот же день он впервые самостоятельно загрузил посудомоечную машину и запустил. Сделал это почти демонстративно, с вызовом, словно бросал перчатку в лицо собственной беспомощности: смотри, я могу, мне не нужно торчать у раковины, как заведённому, я способен обуздать эту чёртову технику. Он открыл дверцу, и расставил тарелки с осторожностью сапёра, собирающего бомбу, вставил таблетку в отсек и нажал кнопку. Машина проснулась, загудела — сыто, басовито, — а Макс отступил на шаг и замер, скрестив руки на груди, глядя на неё с мрачным торжеством. Она не взорвалась, не выплюнула пену, не забилась в конвульсиях. Просто мыла. Он простоял так, каменный, минуты две, затем развернулся и ушёл на диван, где его ждала книга и чувство поражения, от которого першило в горле.       Позже, сидя с книгой, он поймал себя на мысли, заставившей его замереть. Он думал о мытье посуды как о своей обязанности. Обязанности. С каких пор какие-то мелочи стали областью его ответственности? Ему не приказывали. Шарль ни разу не бросил «вымой за собой» или «убери этот свинарник». Он просто делал это — сначала по незнанию, потом по инерции, — и незаметно, словно в комнате сменили лампу, и тени легли иначе, это стало частью его рутины. Его. Добровольной. Это резануло своей дикостью. Макс отложил книгу и несколько минут сидел, прожигая взглядом стену, переваривая этот убийственно простой факт: он сам, по своей воле, взял на себя часть домашней работы. И ему это… нравилось? Потому что он мог помочь Шарлю хоть с чем-то, чтобы не быть бесполезным.       Во вторник Макс обнаружил тренажёрный зал. Это было подобно находке потайной комнаты в старом особняке — случайной, почти мистической. Он бродил по дому, пока Шарль, запершись в кабинете, был поглощён онлайн-встречей — приглушённые голоса за дверью звучали как монотонный шум прибоя, — и наткнулся на неприметную дверь в коридоре первого этажа. Узкая, выкрашенная в серовато-бежевый цвет, она сливалась со стеной, притворяясь её частью. Но что-то в ней — может, ручка, потёртая чуть заметнее прочих, хранящая память о чужих прикосновениях, — заставило Макса остановиться и потянуть на себя. За дверью обнаружилась лестница, круто уходящая вниз, в сумрак полуподвального помещения, пахнущий прохладой и резиной. Поколебавшись лишь мгновение, Макс начал спуск.       Зал оказался небольшим: беговая дорожка у стены, силовая рама, унизанная чёрными блинами, гантели разного веса, выстроившиеся на стойке, турник и скамья для жима. Пол покрывали тугие резиновые маты, пахнущие новизной и едва тронутые пылью забвения. В углу сиротливо стоял вентилятор, затянутый седым налётом, — зал явно пустовал не один месяц. Макс обвёл помещение взглядом. Внутри шевельнулось давно забытое чувство: желание двигаться. Не драться, не защищаться, не рвать жилы ради выживания, а просто двигаться — чувствовать, как просыпаются мышцы, как разгоняется кровь, становясь горячей рекой, как тело, бывшее лишь инструментом, превращается в нечто большее.       Вечером того же дня он вернулся, облачившись в спортивные штаны, найденные в шкафу. Начал с дорожки — просто чтобы размяться, — и, стоя на движущейся ленте, чувствовал, как сердце набирает ритм, как лёгкие расправляются, вдыхая жизнь, как пот выступает на лбу и стекает по вискам солёными дорожками. Это было хорошо. Это было правильно. После он перешёл к гантелям, затем к турнику, и каждое повторение отдавалось в мышцах забытой болью роста, а не разрушения.       Шарль присоединился к нему в четверг. Макс заканчивал третий подход жима лёжа, когда дверь скрипнула и на лестнице возник Шарль — в домашних шортах и старой, великоватой ему футболке с логотипом какой-то гонки. Волосы его торчали в живописном беспорядке, словно он только что оторвал голову от подушки, а на лице застыла смесь неловкости и удивления.       — Я почти забыл, что эта комната существует, — признался он, замирая на последней ступеньке и оглядывая зал так, будто видел его впервые. — Как ты её нашёл?       — У меня было много свободного времени, — ответил Макс, опуская штангу на стойки. Грудь его тяжело вздымалась, по вискам сбегали струйки пота, но голос звучал ровно. — И я любопытный. Почему ты не пользуешься им?       — Пользовался когда-то, — Шарль подошёл к гантелям, поднял одну, взвесил в руке и вернул на место с металлическим стуком. — Год назад, может. Потом работа поглотила всё время. И я как-то… забыл. А зря.       — Зря, — согласился Макс, потянувшись за полотенцем, брошенным на край скамьи. — Тут хорошая дорожка.       Шарль посмотрел на него — на мокрые волосы, потемневшие от пота, на разгорячённое лицо, на мышцы, что рельефно проступали под облепившей плечи тканью, — и вдруг улыбнулся, открыто и чуть растерянно.       — Ты уже ведёшь себя как хозяин.       — Просто озвучиваю факт, — Макс пожал плечами и поднялся, уступая скамью. — Если хочешь позаниматься, не стесняйся. Я уже закончил.       Шарль не стал отказываться. Он выбрал гантели полегче и начал разминаться, и Макс, уже собравшийся уходить, зачем-то задержался. Прислонился плечом к прохладной стене и наблюдал, как Шарль делает подъёмы — неуверенно, с чуть кривоватой техникой, выдававшей человека, который давно не держал в руках ничего тяжелее ноутбука. Это было забавно и почему-то приятно — видеть его таким. Не безупречным и собранным, каким он выглядел в своём кабинете или за рулём, а обычным, немного неуклюжим, потеющим, как все.       — Ты делаешь неправильно, — бросил Макс через минуту.       — Я знаю, — огрызнулся Шарль, не оборачиваясь. — Я не просил совета.       — Я всё равно дал.       Шарль фыркнул, но спину всё же выровнял, следуя невольной подсказке, хоть и не признал этого вслух. Макс хмыкнул и отлепился от стены, однако уходить по-прежнему не спешил.       К концу первой половины недели Макс с удивлением обнаружил, что перестал дёргаться на каждое движение Шарля. Это не было сознательным решением — просто однажды он сидел на диване с ноутбуком, и Шарль, проходя мимо, наклонился поставить кружку на журнальный столик. Он оказался ближе, чем обычно; их плечи почти соприкоснулись, и Макс… ничего не сделал. Не отпрянул, не замер, не обратился в слух. Просто продолжал читать статью, хотя боковым зрением видел, как Шарль задержался на долю секунды, явно ожидая привычной реакции, а затем выпрямился и отошёл. Никто не проронил ни слова.       Их словесные дуэли стали ежевечерней разминкой для ума. Макс открывал в себе талант к отвратительному юмору, тому самому, что раньше прятал так глубоко, будто хоронил, потому что в клетке для шуток не было места, за это обычно прилетало по лицу или ребрам, а теперь выпускал на волю с мстительной радостью. Однажды утром Шарль, нарезая овощи для омлета, полоснул ножом по пальцу и, коротко выругавшись, потянулся за пластырем. Макс, попивавший кофе у барной стойки, заметил алую каплю на разделочной доске и произнёс самым невинным тоном:       — В некоторых культурах кровь, добавленная в еду, считается деликатесом.       Шарль замер с пластырем в руке и уставился на него.       — Кровяная колбаса, например, — продолжил Макс, не меняя выражения лица. — Или чёрный пудинг. Ты, возможно, только что облагородил наш завтрак.       Шарль открыл рот, закрыл, тряхнул головой и пробормотал что-то про «какой же ты идиотина», но на его щеках проступил лёгкий румянец — то ли от возмущения, то ли от смущения, — и Макс, пряча усмешку за кружкой, почувствовал, как по груди разливается тепло.

«Смешно тебе, щенок? — Нога прилетела под ребра несколько раз, а рука оттянула волосы. — Давай тогда вместе посмеемся?»

      В другой раз, когда Шарль передвигался по дому с мокрыми волосами и в халате, недавно выйдя из душа, Макс окинул его оценивающим взглядом и заметил:       — Ты похож на кота, которого пытались утопить.       — Спасибо, — сухо отозвался Шарль, направляясь к лестнице. — Ты невероятный мастер комплиментов.       — Это был не комплимент.       Шарль остановился на лестнице, обернулся и посмотрел долгим взглядом, в котором смешались досада и смех.       — Ты похож на противного и мерзкого говнюка, который глушит кофе литрами и отвратительно шутит, — сказал он медленно, без злобы. — Я не знаю, как это назвать одним словом.       — Назови «идеальный сосед», — предложил Макс и снова уткнулся в книгу, оставляя последнее слово за собой.       Шарль вздохнул и ушёл наверх, но Макс готов был поклясться, что с лестницы донёсся сдавленный смех.       Они жили как соседи — не как хозяин и энигма, а как два человека, делящих одно пространство на двоих и постепенно учащихся делить его с комфортом. Макс всё ещё не доверял Шарлю до конца — это было невозможно за короткое время, — но ожидание подвоха, раньше жгучее, словно кислота, теперь притупилось, отступило на задний план, став фоновым шумом, а не главной мелодией. Он по-прежнему иногда просыпался по ночам и лежал, вслушиваясь в тишину, но всё реже. Он всё ещё взвешивал каждое слово Шарля, но больше не искал в них скрытых угроз с параноидальной дотошностью. Он даже начал оставлять ноутбук на диване, когда уходил наверх, и это было, пожалуй, самым большим шагом, жестом почти интимного доверия.       И когда в четверг вечером они сидели в гостиной — Макс на одном конце дивана с книгой, Шарль на другом с планшетом, — Макс вдруг понял, что ему не хочется уходить, бежать, прятаться, ждать атаки. Хочется сидеть здесь, читать, слушать, как Шарль вполголоса бранит новости, и чувствовать, как тёплый воздух касается босых ступней. Это было так бесконечно просто, так убийственно обыденно, так похоже на жизнь, которой у него никогда не было в сознательном возрасте, что он боялся даже думать об этом слишком много. Сидел, дышал, был, отгоняя любую мысль о том, что ему это нравится.

***

      Пятница обрушилась на Шарля удушливой духотой переговорной, где кондиционер испустил дух ровно в полдень, а клиент из Сингапура, чей английский напоминал поток сознания наркомана в трипе, три часа вносил правки, противоречащие сами себе. Затем рухнул сервер в филиале, и последующие два часа Шарль провисел на телефоне с техподдержкой, выслушивая мелодичные извинения, которые ничего не чинили. В довершение всего курьер потерял пакет с подписанными оригиналами, и юристы требовали от Шарля невозможного: найти документы, переставшие существовать где-то между Миланом и Лондоном. К тому моменту, как он сел в машину, галстук был сорван, верхняя пуговица рубашки отлетела к чёртовой матери, а в висках пульсировала глухая ярость, та, что висит под черепом раскалённым шаром.       Домой он влетел как снаряд: входная дверь хлопнула с такой силой, что задребезжало стекло, и этот звук пронёсся по гостиной тревожной волной, достигнув дивана, где Макс как раз перелистывал страницу. Он поднял голову и замер. Шарль, не говоря ни слова, прошёл в столовую зону, на ходу выдёргивая рубашку из брюк. Его движения — резкие, рваные, — не оставляли пространства для иллюзий. Макс видел эту походку раньше. Видел этот остановившийся, остекленевший взгляд, направленный внутрь себя, и знал, что обычно следует за ним. Злые хозяева всегда срывались на нём. Всегда.

«Ооо, вот ты где, ублюдыш. Поиграем?»

      Он отложил книгу — почти беззвучно, — выпрямился, расставив ноги и уперев ладони в колени. Поза готовности: не агрессивная, но собранная. Мышцы, которые окрепли за время проведенное без блокатора и в тренажерном зале, привычно напряглись, готовясь к рывку; сердце забилось чаще от концентрации, что предшествует драке. Сейчас он был не тем затравленным мальчишкой, которого лупили за любую провинность или ослабшим от голода и химического вмешательства в его организме. Сейчас он был энигмой в полной силе и если Шарль решит сорвать на нём злость, он получит отпор.       Шарль, всё ещё не глядя на него, стянул рубашку через голову; последняя державшаяся пуговица с треском отлетела и покатилась по полу. Он швырнул скомканную ткань на барный стул, но промахнулся — рубашка соскользнула бесформенной грудой на пол, — и Шарль, чертыхнувшись сквозь зубы по-французски, даже не наклонился. Оставшись в одних брюках, он потянулся к верхней полке за бутылкой, и Макс, чей взгляд невольно скользнул по его торсу — по напряжённым лопаткам, по цепочке позвонков, по мышцам, проступавшим под бледной кожей, — на мгновение забыл, зачем напрягался. Это вышло непроизвольно, рефлекторно: взгляд зацепился за тело, которое он прежде видел лишь скрытым мешковатыми свитерами, домашними футболками, рубашками. Теперь же оно предстало перед ним — поджарое, с лёгкой тенью рёбер и россыпью нескольких родинок. Макс отвёл глаза быстрее, чем осознал, что вообще их отводит.       Шарль тем временем уже извлёк с полки бутылку виски — с их первого вечера, — и, даже не потрудившись взять стакан, сделал глоток прямо из горла. Поморщился, выдохнул и наконец повернулся к Максу. Его глаза сейчас горели тёмным, уставшим пламенем, но это пламя не было направлено на Макса. Злость без мишени, без цели, просто в никуда.       — У меня был отвратительный день, — произнёс он, сорвано и хрипло. — Самый, блять, дерьмовый за последние полгода. Хочешь посмотреть фильм?       Макс, всё ещё сидевший в боевой стойке, готовый уклоняться или бить, моргнул. Сценарий, выстроенный в его голове до последней реплики, рассыпался в прах. Он ожидал крика, обвинений, удара — чего угодно, только не предложения посмотреть фильм, произнесённого тоном человека, который только что проглотил ежа и пытается делать вид, что всё в порядке.       — Фильм? — переспросил он. Голос прозвучал глухо, с неподконтрольной настороженностью.       — Фильм, — подтвердил Шарль и сделал ещё глоток, после чего поставил бутылку на стойку с тихим стуком. — Что-нибудь тупое, со взрывами, нелогичными диалогами и полным идиотизмом. Или без взрывов, плевать. Просто хочу отключить голову на пару часов. Ты как, за?       Макс выдохнул и заставил свои плечи опуститься — не до конца, но достаточно, чтобы это стало заметно. Адреналин, только что пульсировавший в крови, начал отступать, оставляя после себя горьковатую пустоту. Шарль не собирался на нём срываться. Шарль просто хотел посмотреть кино, чтобы очистить голову. Макс не знал, как на это отвечать.       — Я не против, — сказал он осторожно, всё ещё не доверяя происходящему. — Если ты не будешь пить один.       Шарль хмыкнул, и это был первый за вечер звук, отдалённо напомнивший смех.       — Шантаж? — он потянулся за стаканом, плеснув виски на два пальца. — Ладно, держи. Давай выберем что-нибудь настолько идиотски тупое, чтобы мозг отключился к херам.       Макс принял стакан, подвинулся, освобождая место, и заметил, как Шарль, всё ещё полуобнажённый, плюхнулся на другой конец дивана, закинув ноги на журнальный столик. Его кожа блестела в мягком свете лампы, а на плече алел след от врезавшейся за день лямки сумки. Макс снова поймал себя на том, что смотрит, и снова отдёрнул, ещё быстрее, почти рассерженно.       — Есть одна комедия про ограбление, — предложил Шарль, листая меню на экране. — Там взрывают банк, а потом выясняется, что взорвали не тот.       — Звучит отлично, — отозвался Макс, и впервые за вечер его голос прозвучал почти нормально. — Особенно если банк взорвали по-настоящему, это придаёт достоверности.       Шарль покосился на него с выражением: «я слишком устал, чтобы разбирать, шутишь ты или нет, поэтому просто помолчи», — и нажал воспроизведение. Комната наполнилась шумом чужих голосов, грохотом взрывов и дурацкой музыкой, а Макс, отхлёбывал виски, чувствуя, как алкоголь мягко согревает горло. Он поймал себя на мысли, что всё ещё ждал удара. Ждал, что Шарль сорвётся. Но Шарль просто сидел на другом конце дивана, без рубашки, сжимая бутылку в пальцах, и смотрел кино про идиотов, взорвавших не тот банк. И это было так чудовищно, так оглушительно нормально, что Макс не знал, плакать ему или смеяться.       Фильм утратил значение после первого часа: на экране что-то взрывалось, кто-то бежал, кто-то палил из всех стволов, но весь этот хаос из спецэффектов и плоских шуток слился в одно сплошное, лишённое смысла мельтешение, которое ни Шарль, ни Макс уже не воспринимали. Бутылка виски на журнальном столике опустела больше чем наполовину, и воздух в гостиной стал густым, тёплым, пропитанным ароматом алкоголя.       Шарль пил больше. Макс заметил это давно: его собственный стакан всё ещё хранил янтарную влагу на донышке, тогда как Шарль уже тянулся за очередной порцией, невидяще глядя сквозь экран. Он не пьянел в привычном смысле — не становился громким, не жестикулировал, не нёс околесицу и не буянил, — но что-то в нём менялось. Сведенные плечи опадали. Челюсть, сжатая до скрежета, разжималась. Глаза, метавшие молнии после возвращения, теперь смотрели в одну точку где-то на экране, но видели явно не картинку.       Макс наблюдал за ним краем глаза, сидя на своей половине дивана, блюдя незримую, им же установленную дистанцию. Он не знал, что делать с этой новой версией Шарля. Злые хозяева срывались на нём. Уставшие — игнорировали или приказывали. Но этот — этот просто сидел, пил и, казалось, забыл, что в комнате есть кто-то ещё.       Шарль заговорил. Это началось внезапно, без предвестия. Он со стуком отставил бутылку на стол, откинулся на спинку дивана и, глядя куда-то в потолок, произнёс глухо:       — Жюль умер, когда мне было семнадцать.       Макс застыл. Его пальцы, рассеянно поглаживавшие корешок книги, замерли. Он не повернул головы — просто окаменел, слушая, как голос Шарля, тихий и потусторонний, заполняет пространство между ними.       — Разбился на трассе, — продолжал Шарль, и каждое слово падало весомо, словно вытаскивал из себя что-то, что держал внутри долгое время. — Дождь, мокрый асфальт, поворот, знакомый до последнего сантиметра. Он знал ту трассу лучше, чем линии на собственных ладонях, но в тот день что-то пошло не так. Всегда что-то идёт не так, правда? Одна ошибка, одна крошечная, дурацкая ошибка — и всё, человека не стало.        Слова сочувствия, чужие и неуклюжие, застряли в горле; Макс не умел их произносить, да и не был уверен, что Шарль ждёт ответа. Тот, казалось, говорил не для того, чтобы услышать отклик, а просто потому что слова, запертые внутри слишком долго, наконец нашли выход.       — Мы вместе начинали, — голос Шарля набрал немного силы, но оставался мягким, задумчивым, будто он пересказывал сон себе самому. — Он был старше, опытнее. Мой крёстный. Он учил меня всему: как держать руль в поворотах, как чувствовать машину, как не бояться скорости. Я смотрел на него и думал, что хочу быть таким же. Думал, что однажды мы будем гоняться на одних трассах, под одними флагами. А потом раздался звонок, и мне сказали, что… Жюль больше никогда не откроет глаза.       Он замолчал и сделал еще глоток виски, прямо с горла. Макс сидел неподвижно, чувствуя, как внутри что-то болезненно сжимается от узнавания. Он знал, что такое терять. Знал, каково оставаться одному. И сейчас вспоминал собственные мысли, когда не слушал историю о близких Шарля, а читал своими глазами в первую ночь. Мысли обретали контуры для семнадцатилетнего, — еще мальчишки — Шарля это действительно была тяжелая потеря.       — А потом отец, — продолжил Шарль, и его голос дрогнул на этом слове, но удержался. — Через два года. Болезнь. Долгая, медленная и отвратительная. Рак. Я сидел у его постели и смотрел, как он угасает. День за днём. Час за часом. И ничего, понимаешь, ничего не мог сделать. — Он горько усмехнулся и повернул голову к Максу; в его глазах, подсвеченных мерцанием телевизора, стояла влага. — Были деньги, связи, лучшие врачи — и всё равно ничего. Он просто ушёл, а я остался. Мама, после смерти отца… Она просто забыла, что у нее есть еще и дети. Девять лет одиночества в этом огромном, но пустом, мертвом доме. И даже то, что в детстве приносило радость — скорость, ушло на второй план. Я уже не мог гонять так, как раньше.       Макс всё так же молчал, боясь пошевелиться и неосторожным звуком разрушить хрупкий, невесомый момент, где даже дыхание казалось слишком громким. Шарль никогда не говорил о себе — только слушал, спрашивал, заботился, — и теперь, когда слова хлынули из него, как вода сквозь прорванную плотину, Макс осознал, что совершенно к этому не готов.       — Ты знаешь, каково это — жить в доме, построенном для семьи, и понимать, что семьи больше нет? — голос Шарля стал ниже, глубже; он вытягивал слова откуда-то из самой сердцевины. — Приходить сюда каждый вечер и слышать лишь эхо собственных шагов? Готовить ужин, который не с кем разделить? Сидеть в этой комнате и видеть не дом, а склеп — просто стены, просто мебель, просто вещи, лишённые смысла? Я думал, что привык, но твое появление…       Шарль отставил бутылку на пол — движение вышло смазанным, неуклюжим, виски сделало своё дело, — и вдруг, без предупреждения и перехода, завалился набок. Тяжёлая и горячая голова, опустилась Максу на бедро. Шарль замер, прижавшись щекой к грубой ткани, закрыв глаза.       — С тобой этот дом ожил, — пробормотал он глухо. — Ты оставляешь книги где попало; поливаешь чёртовы цветы, которые я сто лет не поливал и надеялся, что они как-нибудь выживут; ругаешься на посудомойку; смотришь на меня так, будто ждёшь удара, но всё равно остаёшься. И когда я возвращаюсь домой или выхожу из кабинета, я каждый раз жду того, что ты все-таки сбежал. Но…       Шарль не договорил, а Макс не дышал. Всё его тело, приученное воспринимать любое прикосновение как угрозу, обратилось в камень. Голова Шарля покоилась на его бедре, мягкие волосы касаются его руки, ровное дыхание просачивается сквозь ткань. Инстинкты вопили в унисон: сбрось, отодвинься, не позволяй. Это опасно. Сейчас последует боль. Убери. Уйди. Но он не двигался, сидел, парализованный окутавшими чувствами.       Шарль, выпивший большое количество виски, опустошённый, злой и выпотрошенный до дна, не боялся его настолько, что рухнул на него, как на надёжный берег. Не на врага. Не на опасность. На того, с кем можно позволить себе расслабиться. Он убил человека, Шарль был более чем осведомлен об этом, но все равно позволил себе… это.       Мысли Макса трещали по швам, расползались, теряли очертания. Всё, что он знал о мире, о людях, во что верил последние восемнадцать лет, сейчас лопалось, как надутые шарики дротиками — метко, прицельно. А виновник лежал рядом с ним на диване и прижимался щекой к его штанине, притираясь. Он ждал подвоха. Ждал удара. Ждал, что доброта окажется ложью, а забота — ловушкой. Но Шарль лежал у него на коленях и говорил, что дом стал живым благодаря ему. Монстру, которого другие боялись, избегали, шарахались, сковывали и лишали и намека на свободу.       — Ты пьян, — выдавил Макс. — Завтра же ничего не вспомнишь.       — Вспомню, — пробормотал Шарль, не открывая глаз.       Он замолчал, и его дыхание выровнялось, стало глубже, спокойнее. Макс сидел, не шевелясь, глядя в тёмный провал телевизора, и чувствовал, как голова Шарля наливается тяжестью сна, как его собственное сердце колотится где-то у горла, как немеют пальцы, которые он боялся сдвинуть с места. Ему нужно было встать. Уйти в свою комнату, закрыть дверь, спрятаться за привычной стеной недоверия, служившей ему щитом все эти годы, но он не встал. Он сидел и слушал дыхание Шарля. Возможно, лишь возможно, он ошибался. Не в Шарле. В себе. Возможно, он не такой уж и монстр, каким пытался выставить себя в чужих глазах.       Макс не заметил, как уснул. Просто в какой-то миг его веки, после долгого дня и выпитого виски, сомкнулись сами собой и он провалился в темноту, которая была плотной и спокойной. Голова Шарля всё ещё покоилась на его бедре, а рука легла на взлохмаченную макушку.       Утро вломилось в гостиную безжалостным солнечным светом — потоком расплавленного золота, что хлынул сквозь панорамные окна и ударил прямо по глазам. Макс поморщился, разлепил веки и тут же пожалел об этом: шея затекла с такой изобретательной жестокостью, словно он провёл ночь не на диване, а в недрах какого-то средневекового пыточного устройства, а нога, всё ещё служившая подушкой Шарлю, онемела до полной бесчувственности — деревянный протез, лишь отдалённо напоминающий живую конечность. Он осторожно пошевелил пальцами; те отозвались покалыванием — армия крошечных иголок, возвещавшая о возвращении жизни, — и тут же снизу донёсся глухой, страдальческий стон.       — Свет, — прохрипел Шарль, не поднимая головы. — Выключи свет, пожалуйста, умоляю, он меня убивает. Я тебя прошу, Макс, пожалуйста.       Макс скосил глаза вниз. Шарль лежал на боку, уткнувшись лицом в его бедро, и пытался зарыться глубже, будто ткань могла послужить бронёй от безжалостного утреннего солнца. Его рука, ночью безвольно свисавшая с дивана, теперь была подтянута к лицу и заслоняла глаза, но эта жалкая баррикада явно проигрывала битву.       — Ты в курсе, что солнце нельзя выключить? — осведомился Макс, и его голос зазвучал с ласковой издевательской ноткой, которую он приберёг специально для таких случаев.       — Тогда застрели меня, — пробормотал Шарль, не меняя позы. — Это гуманнее.       Макс хмыкнул и наконец позволил себе пошевелиться, разминая затёкшую шею. Хруст позвонков прозвучал в утренней тишине гостиной оглушительно и Шарль снова застонал — на этот раз с оттенком неподдельной муки.       — Можешь не хрустеть? Господи, у меня в голове эхо от каждого звука.       — У тебя в голове эхо от вчерашнего виски, — поправил Макс, и уголок его губ дрогнул. — Такое количество в одно лицо — это впечатляет.       — Я. Ненавижу. Тебя, — сообщил Шарль, проговаривая каждое слово, но прозвучал так жалобно, так обезоруживающе беспомощно, что это походило скорее на признание в обратном.       Макс покосился на журнальный столик, где среди стакана, ополовиненной бутылки и книг сиротливо, словно последний солдат на поле боя, стоял графин с водой. Он потянулся за ним, движение вышло неловким, потому что одна нога всё ещё была в плену, налил воды в стакан и легонько ткнул им в плечо страдальца.       — Держи, садись и пей. Я не собираюсь поить тебя с рук, как умирающего лебедя.       Шарль издал звук, который мог означать что угодно — от «спасибо» до «господи, отстань, чудище, и дай мне воды», — и с видимым, мучительным усилием оторвал голову от бедра Макса. Его лицо, явившееся из-под растрёпанных волос, выглядело отвратительно: красные, воспалённые глаза, припухшие веки, на щеке — рельефный отпечаток шва штанов, словно клеймо минувшей ночи. А запах, когда Макс шумно втянул воздух носом ударил по рецепторам перегаром такой силы, будто рядом с ним сидел не один выпивший, а толпа из десятка человек, вернувшихся с банкета. Он принял стакан обеими руками, сделал глоток и поморщился так, будто вода была не водой, а жидким ядом.       — Всё так плохо? — спросил Макс, наблюдая за ним с откровенным любопытством, которого даже не пытался скрыть.       — Хуже, — выдавил Шарль, осушая стакан и бессильно роняя его на диван. — Гораздо хуже, мне кажется, мой мозг уменьшился в размерах. И кто-то заменил его на губку. И он продолжает уменьшаться с каждой секундой моего существования.       — Губка хотя бы впитывает, — заметил Макс задумчиво. — Твой мозг, судя по вчерашнему, только изливает.       Шарль замер. Его лицо, только что отражавшее исключительно физическое страдание, вдруг дрогнуло — тень пробежала по нему, когда память начала возвращаться неумолимым приливом. Он медленно поднял взгляд на Макса, и в нем мелькнуло нечто похожее на запоздалый ужас.       — Что я вчера говорил? — спросил он почти шёпотом.       — Всё, — ответил Макс с той же кривоватой усмешкой, но теперь в ней сквозило что-то иное. — Была очень трогательная речь про прошлое и мое скрашивание твоего одиночества. Было похоже на признание в любви, я почти прослезился.       Шарль закрыл глаза и уронил голову обратно — на этот раз на спинку дивана, а не на Макса.       — Го-о-осподи, — пробормотал он. — Убей меня, пожалуйста, я серьёзно. Просто убей, я не хочу больше жить, я напишу расписку, что добровольно позволяю тебе меня грохнуть.       — Я подумаю над твоим предложением. У меня как раз есть несколько идей. — Макс наконец вытянул затёкшую ногу и поморщился, когда кровь хлынула обратно тысячей крошечных иголок. — Хочешь, чтобы это выглядело как несчастный случай, или предпочитаешь драматический уход?       — Что угодно, — простонал Шарль, не открывая глаз. — Только без солнечного света.       — Солнечный свет включён в стоимость, — сказал Макс, поднимаясь с дивана. Его тело протестовало после ночи в неудобной позе, но он не обращал на это внимания. — А пока ты страдаешь, я сварю кофе. Если ты, конечно, не боишься, что я отравлю его цианидом.       — Я надеюсь на это, — донеслось с дивана еле слышно.       Макс, уже направляясь к кухне, обернулся через плечо и позволил себе улыбнуться. Шарль этого не видел: он всё ещё сидел с закрытыми глазами и трагическим выражением лица, но это было и не важно. Важно было то, что Макс не сбросил его. Не отодвинулся. Не убежал в свою комнату и не запер дверь на все замки. Он остался. И сейчас он шёл варить кофе для человека, который ночью, пьяный и беззащитный, вывернул перед ним душу, рассказав то, чего, возможно, не рассказывал никому.       Кофемашина зашипела, наполняя кухню своим привычным, уютным гулом — обещанием скорого воскрешения, — и Макс поймал себя на мысли, что в его мыслях больше не звучало бесконечное ожидание подвоха. Эти мысли стали тише, послушнее. Что-то переменилось в пользу Шарля, которому можно было немного, но доверять.