ковчег нави

Они сидели за столом в столовой, и обед шёл своим чередом. Горячий суп, чёрный хлеб, тушёное мясо с кореньями — всё было таким же, как вчера. Но Драко не чувствовал вкуса. Он сидел, уставившись в одну точку, и ложка застыла в его руке, не донеся еду до рта. Он увидел их впервые на уроке у Серого Волка. Краем глаза, в серой дымке, которая поднималась над камнями. Но тогда они были расплывчатыми, неясными, как лица в старом зеркале. Теперь же они пришли снова. И они были чёткими. Слишком чёткими. За спиной Рона, чуть левее, стоял Люциус. Он был таким, каким Драко запомнил его в последний раз — бледный, с запавшими щеками, в мантии, которая висела на нём, как на вешалке. В его глазах была пустота. Он смотрел на Драко, не моргая, и его губы шевелились, произнося слова, которые Драко не мог услышать, но знал: «Ты меня подвёл. Ты не стал тем, кем должен был стать». Справа, у окна, стояла женщина. Молодая, с тёмными волосами и пустыми глазами. Её звали Элинор. Она была одной из тех, кто погиб во время битвы за Хогвартс, когда Драко по приказу отца открыл проход для Пожирателей Смерти. Он не знал её имени тогда. Узнал позже, из газет. Она была на два года старше его. Она просто оказалась не в том месте. Она стояла и смотрела на него с немым вопросом. «Зачем ты это сделал?» — спрашивали её глаза. «Ты мог остановиться. Ты мог не открывать». А рядом с ней, почти сливаясь с тенью колонны, стоял мужчина с седыми волосами. Драко не знал его имени. Он был одним из тех, кого Круциатус сломал быстрее, чем Драко успел произнести заклинание. Случайность. Ошибка. Он не хотел убивать его. Но он сделал это. Мёртвые стояли вокруг, и их было много. Слишком много. Драко смотрел на них, и ложка выпала из его руки, звякнув о край тарелки. Звук был резким, но никто не обернулся — только Гермиона посмотрела на него с коротким, озабоченным взглядом. — Ты в порядке? — спросила она тихо. — Да, — ответил Драко, но голос его был чужим. — Всё хорошо. Он лгал. Мёртвые не исчезали. Они приближались. Они стояли за спинами учеников, за столами, у дверей, и все они смотрели на него. Их губы шевелились, но звука не было, только шёпот — тот же шёпот, который он слышал в Нави. Голоса мёртвых просачивались в его сознание, как холодная вода сквозь трещину в стене. «Ты убил нас», — шептал Элинор. «Ты мог остановиться», — шептал мужчина. «Ты слаб», — шептал Люциус. Драко почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. Грудь сжалась, и воздух вдруг стал слишком холодным, слишком редким. Он не мог дышать. Он поднял голову и встретился взглядом с Софией, которая сидела за преподавательским столом, но смотрела прямо на него. Не на пустоту. На него. В её зелёных глазах было понимание. Она видела, что происходит. Она медленно поднялась, обошла стол и направилась к нему. Никто не обратил внимания — она двигалась легко, почти незаметно, и через мгновение стояла рядом с ним. — Вставай, — сказала она тихо, так, чтобы слышал только он. — Идём со мной. Медленно. Не оглядывайся. Драко поднялся. Его ноги дрожали, но он послушался. Он пошёл за ней через столовую, чувствуя взгляды мёртвых на своей спине. Они не двигались, но они смотрели. Они всегда смотрели. Они вышли в коридор, и София увела его в боковую нишу, где было тихо и темно. Только синие огни мерцали на стенах, и их свет отражался в её зелёных глазах. — Садись, — сказала она, указывая на каменную скамью. Драко сел. Его руки тряслись. Он пытался дышать, но каждый вдох был коротким, рваным. — Ты видишь их, — сказала София, не спрашивая, утверждая. — Мёртвых. Они пришли за тобой. Драко кивнул. Он не мог говорить. Голос застрял где-то в горле. — Это началось после урока с Волком? — спросила София. — Да, — выдавил он. — Я... я видел их краем глаза. Я думал, это просто тени. Но сейчас... они здесь. Они смотрят на меня. Все. Все, кого я убил. И мой отец. Он... он стоит за моей спиной и говорит, что я слаб. София села рядом с ним. Она не касалась его, но её голос был ровным, спокойным, и это помогало больше, чем любые объятия. — Ты начал углубляться в Навь, Малфой. Ты на границе. Ты чувствуешь её, ты касаешься её. И теперь мёртвые чувствуют тебя. Они ищут связь с живыми. Твою вину, твои сожаления — это их пища. Они держатся за это. За то, что ты не отпустил. Драко поднял на неё глаза. В них стояли слёзы — те, которые он так долго прятал за колкостями и высокомерием. — Как мне избавиться от них? — спросил он, и голос его сорвался. — Как мне заставить их уйти? — Ты не можешь их заставить, — сказала София, и в голосе её не было жестокости. — Ты можешь только перестать их кормить. Сейчас они сильны, потому что ты напуган. Ты чувствуешь вину, ты сожалеешь, ты злишься. Это всё — связь. Они на неё цепляются. Она помолчала, глядя на него. — Я научу тебя одному приёму, Малфой. Он поможет тебе вернуться в реальность. Сделай то, что я скажу. Медленно. Считай. — Что? — спросил Драко, сбитый с толку. — Считай от одного до десяти, — сказала София. — Не торопясь. С каждым числом делай вдох и выдох. И после этого — назови мне пять вещей, которые ты видишь сейчас. Только то, что есть в реальности. Не мёртвых. Не тени. Реальные вещи. Драко закрыл глаза. Его сердце всё ещё колотилось, но он начал считать. Один. Вдох. Два. Выдох. Три. Четыре. Пять. С каждым числом его дыхание становилось глубже. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Он открыл глаза. Мёртвые никуда не ушли. Они стояли в углах, в тени, и ждали. Но Драко смотрел не на них. Он смотрел на реальные вещи. — Я вижу... — начал он, и голос его дрожал. — Я вижу синий огонь на стене. Он мерцает. Я вижу твоё платье. Оно чёрное. Я вижу трещину в камне на полу. Я вижу... свою руку. Она дрожит. Я вижу дверь за твоей спиной. — Хорошо, — сказала София. — Теперь назови четыре вещи, которые ты можешь потрогать. Драко оглянулся вокруг. Он протянул руку и коснулся скамьи. — Камень. Он холодный и шершавый. Он прикоснулся к мантии. — Ткань. Моя мантия. Она мягкая. Он провёл рукой по лицу. — Моя кожа. Она горячая. Потная. Он коснулся стены рядом с собой. — Стена. Она сырая. — Три вещи, которые ты можешь понюхать, — сказала София. Драко вдохнул. — Я слышу... я чувствую запах полыни. Это от тебя. И сырость. Камень пахнет сыростью. И... моя одежда пахнет дымом. От свечей. — Хорошо. Два звука. Драко прислушался. Сначала он слышал только шёпот мёртвых. Но он заставил себя слушать дальше. — Я слышу, как ветер за стеной шумит. И твоё дыхание. Ты дышишь ровно. София чуть наклонила голову, и в её взгляде мелькнуло одобрение. — Одна вещь, которая вызывает у тебя эмоции. Что ты чувствуешь, когда видишь этот синий огонь? Драко посмотрел на огонь. Он был холодным, но красивым. — Я чувствую... страх, — сказал он. — Но не такой, как раньше. Другой. Я боюсь, что не справлюсь. Но я боюсь и того, что сдамся. София кивнула. — Это хорошо, Малфой. Ты чувствуешь реальность. Ты вернулся в неё. Теперь посмотри на мёртвых. Они всё ещё здесь? Драко поднял глаза. Мёртвые стояли на месте. Но они словно отдалились. Их лица были менее чёткими, их шёпот стих. Они ждали, но уже не наступали. — Они здесь, — сказал он. — Но они... дальше. — Потому что ты перестал их кормить, — сказала София. — Ты переключился на реальность. Ты дал своему мозгу якорь. Теперь ты знаешь, как это делать. Когда они приходят снова — делай то же самое. Считай, называй предметы. Возвращай себя в настоящее. Она помолчала, глядя на него. — Они уйдут, когда ты проживёшь их смерть. Когда ты позволишь себе почувствовать вину, не убегая от неё. Когда ты скажешь себе: «Я сделал это. Я это помню. Я принимаю это». Они не питаются воспоминаниями. Они питаются бегством от них. Если ты остановишься и примешь своё прошлое — они потеряют силу. Драко смотрел на неё, и в его глазах стояли слёзы. — Ты тоже это делала? — спросил он. — Ты видела их? Тех, кого не смогла спасти? София смотрела на него долгую секунду. Потом тихо сказала: — Я вижу их каждую ночь, Малфой. Но я научилась дышать. Ты тоже научишься. Теперь идём. Ты пропустил обед, но есть ещё полчаса до уроков. Тебе нужно поесть. Она встала и протянула ему руку. Драко взял её. Её пальцы были холодными, но в этом холоде было что-то твёрдое, надёжное. Он поднялся, и они пошли по коридору. Мёртвые остались позади — они стояли в нише, глядя им вслед, но не преследовали. На этот раз. — Спасибо, — сказал Драко тихо, когда они дошли до столовой. София остановилась и посмотрела на него. — Не благодари. Просто сделай правильные выводы. И запомни метод. Ты будешь пользоваться им часто. Она открыла дверь и вошла в столовую. Драко пошёл за ней, чувствуя, как внутри разливается странное спокойствие. Он всё ещё видел мёртвых. Но они больше не казались ему угрозой. Они просто были. И он мог с ними жить. Пока. День начался с той же ледяной рутины — подъём в пять, завтрак, тренировка у Ильи Муромца, которая выжала из них все соки до последней капли. Но к девяти утра они уже стояли во дворе, готовые к первому уроку, который должен был стать испытанием для всех — особенно для Рона. --- Первый урок: Летание на берёзах — Змей Горыныч Двор Колдотворца был засыпан свежим снегом, и в центре его, на огромной каменной площадке, стояли берёзы — живые, корявые, они покачивались, словно дышали, и их ветви тянулись вверх, ожидая седоков. Но главным зрелищем был он. Змей Горыныч. Он был огромным — три головы, каждая размером с небольшую лодку, три пасти, в которых мерцал огонь, три пары жёлтых глаз, которые смотрели на учеников с хищным любопытством. Его тело, покрытое тёмно-зелёной чешуёй, напоминало дракона, но движения были более тягучими, змеиными. Он сидел на корточках, опираясь на массивные лапы, и его хвост лениво бил по снегу, поднимая облака ледяной пыли. — Ну что, птенцы, — прогрохотал он голосом, который казался смесью шипения и раскатов грома, — сегодня вы научитесь летать на берёзах. Или свалитесь и сломаете шеи. Мне всё равно. Ученики Колдотворца — те, кто учился уже не первый год, — без страха подходили к берёзам, запрыгивали на них, и деревья взмывали в воздух, описывая круги над двором. Британцы стояли, бледные от ужаса. — Кто первый? — спросил Горыныч, и его средняя голова ухмыльнулась, показав длинные клыки. Рон, который всегда боялся высоты, но слишком гордый, чтобы признаться, шагнул вперёд. — Я, — сказал он, и голос его дрогнул. Горыныч одобрительно кивнул, и Рон, стиснув зубы, забрался на берёзу. Дерево под ним вздрогнуло, и через мгновение они взлетели в воздух. Рон закричал — не от восторга, от ужаса. Он вцепился в ствол так, что пальцы побелели, но берёза начала раскачиваться, и он потерял равновесие. — Держись, британский кролик! — заорал Горыныч, но в его голосе звучала насмешка. Рон попытался удержаться, но одна из его ног соскользнула, и он повис на одной руке, болтаясь над землёй. Берёза кружилась, и Рон чувствовал, как воздух вырывается из лёгких от страха. — Отпусти его, — раздался холодный голос Софии, которая стояла в стороне. — Он сам должен справиться. Но Рон не мог. Его пальцы разжимались, и он закричал, падая вниз. Горыныч засмеялся. Это был не просто смех — это был раскатистый, утробный хохот, который сотрясал воздух. И вместе со смехом из его пастей вырвалось пламя — горячее, яркое, оно ударило в Рона, который уже падал, и его мантия загорелась. Крики Рона смешались с хохотом Горыныча, и в воздухе запахло горелой тканью. — Мерлин! — заорал Гарри, бросаясь вперёд, но София опередила его. Она взлетела в воздух — без берёзы, без помощи, просто оттолкнувшись от земли, — и на лету поймала Рона за шиворот. Одним движением она сорвала с него горящую мантию и, развернувшись в воздухе, с силой толкнула его прямо в замёрзшее озеро, которое находилось в нескольких метрах от площадки. Рон врезался в лёд, пробил его и ушёл под воду с громким всплеском. Через мгновение он вынырнул, кашляя, мокрый, бледный, сгоревший, но живой. — Ты в порядке? — спросил Гарри, подбегая к краю. — Я... я... — начал Рон, но слова застряли в горле. Он смотрел на Софию, которая приземлилась на снег, держа в руках обгоревшую мантию. — Будешь знать, как падать, — сказала она ледяным тоном. — Горыныч смеётся только тогда, когда кто-то теряет контроль. Но ты, Уизли, потерял контроль над берёзой, над собой и над ситуацией. Учись держаться. Или сгоришь в следующий раз. Она развернулась и пошла к скамье, не оглядываясь. Горыныч, всё ещё посмеиваясь, махнул лапой: — Хороший урок, правда? Запомните: огонь шутить не любит. Даже мой. Рон вылез из озера, дрожащий и сгоревший, но живой. Драко, который стоял в стороне и видел всё, сжал кулаки и подумал: «Она спасла его. Она всегда спасает, даже когда кажется, что ей всё равно». --- Второй урок: История у Кота Баюна После летания они перешли в тёплый, уютный кабинет Кота Баюна, где пахло мёдом и старой бумагой. Рону выдали сухую мантию, но он всё ещё дрожал и выглядел зелёным. Кот сидел на своей подушке, перебирая кисточки камзола, и когда они вошли, он прищурился. — Я слышал, вы уже успели искупаться сегодня, — сказал он, и в его голосе послышалась лёгкая насмешка. — Хорошо. Значит, вы бодры и готовы слушать. Он начал рассказывать историю о том, как Кощей Бессмертный впервые создал свою иглу. Он рассказывал так увлекательно, что даже Рон забыл о боли и холоде. Но когда Кот подошёл к концу, он посмотрел на Драко и спросил: — Малфой, ты бледный. Ты видишь что-то, чего не видят другие? Драко вздрогнул. Он действительно видел мёртвых — краем глаза, в углах комнаты. Они стояли за спинами учеников, ждали. — Я... — начал он, но София, сидящая у двери, подняла голову и встретилась с ним взглядом. Она незаметно покачала головой: «Не сейчас. Справишься». — Всё хорошо, — сказал Драко, и Кот, чуть наклонив голову, продолжил урок, но его зелёные глаза задержались на Драко чуть дольше, чем на других. --- Третий урок: Целительство — Мирослава Святоликая Кабинет Мирославы был светлым и чистым, с белыми стенами и большими окнами, выходящими во внутренний двор. Она сама стояла в центре — высокая, бледная, с прозрачными глазами, которые смотрели сквозь людей. — Садитесь, — сказала она мягко. — Сегодня мы будем лечить. Того, кому нужна помощь. Она подошла к Рону, который всё ещё дрожал, и положила ладонь ему на плечо. От её прикосновения по телу разлилось тепло, и Рон почувствовал, как боль от ожогов уходит. — Ты слишком сильно боишься, — сказала Мирослава. — Страх останавливает исцеление. Дыши глубже. Ты жив. Ты спасён. Рон посмотрел на неё, и в его глазах появилась благодарность. Она улыбнулась ему — мягко, по-матерински, — и перешла к другим ученикам. Гермиона внимательно следила за её движениями и задавала вопросы. Мирослава отвечала терпеливо, и Гермиона записывала каждое слово. — Целительство — это не просто заклинания, — сказала Мирослава. — Это чувство. Вы должны чувствовать боль пациента. Только тогда вы сможете её убрать. София, стоящая в стороне, кивнула. Она знала, что исцеление — это тоже часть её силы. Часть той связи, которую она носила в себе. --- Четвёртый урок: Зельеварение — Баба Яга Лаборатория встретила их тем же запахом горелых трав и серы. Баба Яга стояла у своего котла, и её единственный глаз смотрел на учеников с подозрением. — Сегодня вы будете варить зелье от лихорадки, — сказала она. — И если кто-то ошибётся, я заставлю его выпить свой брак. Британцы застыли, но София, проходя мимо, шепнула Гарри: — Смотри на ингредиенты. Не на неё. И не бойся. Урок прошёл в напряжении. Драко чуть не перепутал корень с травой, но София, сидящая за соседним столом, незаметно толкнула его локтем и показала на правильный. Драко кивнул и исправил ошибку. Яга обошла всех и, увидев, что Рон добавил слишком много коры, ударила его тростью по плечу: — Ты думал, что это суп, мальчик? Это зелье! Переделывай! Рон, который ещё не отошёл от падения, стиснул зубы и начал заново. К концу урока его зелье, на удивление, оказалось почти правильным. Яга хмыкнула и поставила «удовлетворительно». --- Пятый урок: Тёмная магия — Кощей Бессмертный После обеда они спустились в подземелье к Кощею. Он сидел на троне, и его фиолетовые глазницы горели ярче обычного. — Сегодня мы будем учиться видеть тени, — сказал он. — Не мёртвых. Тени. Тех, кто живёт на границе. Вы должны научиться замечать их, не поворачивая головы. Он щёлкнул пальцами, и по комнате пробежали тени — быстрые, скользкие. Они касались учеников, и те вздрагивали. Гарри почувствовал холод на руке и невольно отшатнулся. — Ты чувствуешь, — сказал Кощей. — Это начало. А теперь — закрой глаза и попытайся определить, где они. Британцы закрыли глаза. Это было сложно — тени двигались бесшумно, но София, стоящая в стороне, закрыла глаза и, не глядя, указала пальцем в угол: — Там. Кощей кивнул. Она сделала это безошибочно, как всегда. Британцы попытались повторить, но у них получалось с трудом. — Учитесь, — сказал Кощей. — Это умение спасёт вам жизнь. --- Шестой урок: Растеневедение — Кикимора Последний урок прошёл в оранжерее, где было тепло и влажно, пахло землёй и травами. Кикимора — маленькая, с зелёной кожей, в платье из мха — сидела на корточках рядом с горшком и шептала что-то растению. — Добрый день, — сказала она, не оборачиваясь. — Сегодня вы научитесь разговаривать с растениями. Да, они слушают. Да, они понимают. Так что будьте вежливы. Британцы, уставшие после длинного дня, с трудом воспринимали её слова. Но София, которая сидела в углу и читала книгу, подняла голову и сказала: — Слушайте её. Она знает, о чём говорит. Трава не прощает грубости. Кикимора обернулась и улыбнулась Софии — той редкой, тёплой улыбкой, которая появлялась у неё, когда кто-то проявлял уважение. Урок прошёл спокойно. Британцы сажали семена, поливали их и даже говорили с ними, чувствуя себя немного глупо. Но когда одно из семян проросло за секунды, они поняли, что это работает. --- После уроков они вышли в коридор, уставшие до предела. Рон всё ещё был бледным и мокрым. Драко старался не смотреть в тени. Гермиона записывала всё, что видела. София появилась перед ними, как всегда — бесшумно и неожиданно. — Хороший день, — сказала она, и в голосе её прозвучала лёгкая насмешка. — Вы выжили. Гордыня, страх и боль — вы всё это пережили. Теперь — ужин, и через час — вечерняя тренировка у Кощея. Он будет ждать. И он будет недоволен, если вы опоздаете. Она развернулась и пошла вперёд, и они двинулись за ней — хромые, уставшие, но живые. — Знаешь, — сказал Рон, потирая плечо, — я думал, что Хогвартс был жёстким. Теперь я знаю, что такое настоящая школа. Гарри усмехнулся и похлопал его по плечу. — Это ещё не конец. Завтра будет новый день. — И новые испытания, — добавил Драко. — И новые уроки, — кивнула Гермиона. — И новые шансы, — сказал Блейз, глядя вперёд. Они пошли в столовую, и в каждом из них горела искра — усталости, боли, но и надежды. Надежды на то, что они станут сильнее. Надежды на то, что они выживут. Надежды на то, что они однажды смогут не только видеть Навь, но и управлять ей. Как София. Вечерняя тренировка у Кощея была хуже утренней. Он решил, что они недостаточно устали после шести уроков, и теперь гонял их по кругу с интервалами, где бег сменялся прыжками, приседаниями и внезапными падениями на снег, чтобы «привыкали к холоду». — Быстрее, быстрее! — гремел его голос, и ученики Колдотворца, привыкшие к такому ритму, двигались как единый механизм. Британцы же едва переставляли ноги. Драко бежал в третьей шеренге, стараясь держать темп. Ноги гудели, лёгкие горели, но он не сбавлял скорость — не перед Кощеем, не перед ней. Он слышал её дыхание где-то рядом, ровное, спокойное, и это заставляло его двигаться дальше. Но потом он увидел их. Они стояли на краю площадки, за линией снега, где начинался лес. Тени — нет, фигуры. Те же, что преследовали его весь день. Элинор, с пустыми глазами, и мужчина с седыми волосами, и за ними — другие. Много других. Они не двигались, но они ждали. Смотрели на него, и их взгляды проникали сквозь кожу, проникали в самую душу, где пряталась вина. Драко замедлился. Ноги стали ватными. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, как бешеное. Воздух стал холоднее, и он не мог вдохнуть, потому что в груди разросся ледяной ком. Он остановился. Прямо посреди беговой дорожки. Мимо него пробегали ученики — кто-то толкнул плечом, кто-то выругался, но он не слышал. Он слышал только шёпот: «Ты сделал это», «Ты убил нас», «Ты не заслуживаешь дышать». Тело начало трясти. Мелкая дрожь пробежала по рукам, потом по ногам, и он не мог её остановить. Он стоял на снегу, уставившись в одну точку, и его руки дрожали так сильно, что он не мог их сжать в кулаки. — Что с ним? — прорычал Кощей, и его голос прозвучал как раскат грома. Но ответа не последовало. Драко смотрел на мёртвых и не мог пошевелиться. София была в третьем ряду, когда заметила. Она увидела, как он замедлился, как его плечи начали трястись, как он застыл, как статуя, и взгляд его стал пустым. Она выскочила из строя, даже не взглянув на Кощея, который недовольно рыкнул ей вслед. Она пробежала через площадку, и её каблуки мелькали по снегу, поднимая ледяную крошку. Подбежала к Драко, схватила его за плечо и резко развернула к себе. — Малфой! — её голос был резким, как удар хлыста, но в нём не было злости. — Смотри на меня. Он не слышал. Он смотрел сквозь неё, на мёртвых, которые стояли за её спиной. София проследила его взгляд — и увидела их. Тени, застывшие на границе леса. Она поняла всё. — Драко! — сказала она громче, почти крикнула, и впервые назвала его по имени без фамилии. — Вернись в реальность! Это не они! Это тени! Слушай меня! Она схватила его за запястье — холодное, дрожащее, — и потащила в сторону, прочь от беговой дорожки, подальше от мёртвых. Ученики разбегались перед ними, кто-то крикнул «Эй!», но София не обернулась. Она уводила его к краю площадки, к старому дубу, который стоял у стены. Там было темнее, тише, и никого не было рядом. Она толкнула его на скамью, которая стояла у ствола. Драко сел, но его руки всё ещё тряслись, а глаза были широко раскрыты, безумны. Он смотрел куда-то сквозь неё. — Смотри на меня, — сказала она, присаживаясь перед ним на корточки, чтобы быть на уровне его глаз. — Я здесь. Я живая. Слышишь меня? Он медленно сфокусировал взгляд. Его зрачки расширились, потом сузились. — Они... они там, — прошептал он. — Они не уходят. Они всегда там. — Я знаю, — сказала София, и в голосе её не было обычного холода. Только ровная, спокойная уверенность. — Они будут там, пока ты их боишься. Помнишь, чему я учила тебя сегодня? Сделай это сейчас. Она взяла его за руку — не холодную, а обхватив ладонями. Её пальцы были ледяными, но он чувствовал их. — Считай, — сказала она. — От одного до десяти. Вдыхай на каждом числе. Медленно. Драко закрыл глаза. Он попытался дышать, но первый вдох вышел прерывистым. — Раз... — выдохнул он. Вдох. — Два... Вдох. Три. Четыре. Пять. С каждым числом дыхание выравнивалось. — Шесть... Семь... Восемь... Девять... Десять, — закончил он, и голос его прозвучал чуть твёрже. — Теперь назови пять вещей, которые ты видишь, — сказала София, не отпуская его руки. Драко оглянулся. Его взгляд блуждал, но он заставил себя смотреть на реальные предметы. — Я вижу... снег. Он белый. Я вижу кору дуба. Она тёмная. Я вижу твои глаза... они зелёные. Я вижу свою руку... в твоей руке. Я вижу небо... оно серое. — Хорошо, — сказала София. — Четыре вещи, которые ты можешь потрогать. Драко коснулся скамьи. — Дерево. Холодное. Моя мантия. Грубая. Твой рукав. Гладкий. Снег под ногами. Влажный. — Отлично. Три запаха. Драко вдохнул. — Сырость. Древесина. И... полынь. От тебя. — Два звука. Он прислушался. — Ветер. И... твоё дыхание. — Одна эмоция, — сказала София. — Что ты чувствуешь сейчас? Драко посмотрел ей в глаза. Его дыхание было ровным, тряска почти прекратилась. — Я чувствую... стыд, — сказал он тихо. — За то, что я боюсь. Что я не могу справиться. Что ты должна... помогать мне снова. София чуть наклонила голову. Её лицо не изменилось, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание. — Ты чувствуешь стыд, потому что ты живой. Мёртвые не стыдятся. Они забывают. Ты помнишь — это твоя сила, Малфой. Не слабость. Ты помнишь их — потому что ты не хочешь их забывать. Это больно. Но это делает тебя человеком. Она отпустила его руку и встала. — Ты справился. Дыши. Они ушли. Драко поднял голову и посмотрел на край леса. Мёртвые исчезли. Только снег и тени деревьев. — Ты не оставила меня, — сказал он, и в голосе его прозвучало неверие. — Я не оставляю своих, — ответила София. Она протянула ему руку. — Вставай. У нас ещё два круга и отжимания. Кощей не будет ждать. Драко взял её руку и поднялся. Его ноги всё ещё дрожали, но он стоял. — Спасибо, — сказал он тихо. — Не благодари. Просто помни: когда они приходят снова — делай то же самое. И не смотри им в глаза. Они питаются твоим взглядом. Отворачивайся. Считай. Возвращай себя. Это сработает всегда. Она развернулась и пошла обратно к беговой дорожке. Драко пошёл за ней, чувствуя, как внутри разливается тепло — странное, почти незнакомое. Она могла бросить его там, как многие другие. Но она не бросила. Он вернулся в строй и побежал. Тени больше не преследовали. Они ждали, но он знал, что теперь у него есть оружие, чтобы остановить их. И когда Кощей, увидев его, громогласно заорал «Быстрее!», Драко побежал так, как никогда раньше. Потому что за его спиной была она. И она не давала ему упасть. Гостиная красного крыла была тёплой — в камине горел яркий огонь, которого не было в сером крыле, и на стенах висели алые гобелены, изображающие битвы и героев. Но в воздухе висело напряжение, которое не разгонял даже жар. Гриффиндорцы сидели в креслах и на диванах, кто-то лежал на полу, раскинув руки. Все были уставшие после тренировки у Кощея, но усталость не мешала им говорить. Слишком много накопилось за день. Слишком много вопросов, на которые у них не было ответов. Рон сидел на диване, сжимая в руках кружку с горячим чаем, и его лицо было красным — не от тепла, от злости. Он смотрел в огонь и зло шевелил губами. — Я не понимаю, — сказал он, и голос его прозвучал громче, чем он ожидал. — Она вытаскивает его с тренировки, уводит за руку, говорит с ним наедине. А нас она бьёт тростью и отправляет в озёра. — Она тебя спасла, — напомнил Невилл, сидящий в кресле с книгой. — Ты чуть не сгорел. — Она толкнула меня в озеро! — возмутился Рон, поворачиваясь к нему. — Я мог утонуть! — Ты не утонул, — сказал Гарри, который стоял у окна, глядя на тёмный двор. — Она не дала тебе сгореть. И не дала утонуть. Она просто... делает это по-своему. — По-своему? — переспросил Рон, и его голос сорвался на фальцет. — Гарри, ты видел, что она сделала с Кевином? Она отправила его в Навь! Он был весь в крови, у него кость торчала из ноги! А Малфоя она вытаскивает, как будто он её любимый ученик! — Может быть, он что-то сделал для неё? — предположила Лаванда, сидящая рядом с Парвати. — Или она что-то от него хочет? — От Малфоя? — фыркнул Рон, и его глаза сверкнули презрением. — Он никому ничего не может дать, кроме денег. И она не выглядит как та, кому нужны деньги. — Может быть, он ей просто интересен, — сказала Парвати, задумчиво глядя в огонь. — Он ведь не такой, как мы. Он слизеринец. Он всегда был другим. Может быть, она видит в нём что-то, что не видим мы. — Что она может видеть в этом напыщенном индюке? — спросил Рон, и его голос стал резче. — Он — Пожиратель. Он убивал людей. Он никогда не был на нашей стороне. А она его защищает. Она уводит его, когда он, видимо, просто устал! Устал, представляете? Все устают! Но нас она не уводит! — Может быть, с ним что-то не так? — предположил Невилл тихо. — Я заметил, он был бледный весь день. И смотрел в пустоту. — Он всегда бледный, — отрезал Рон. — Это его фамильное качество. Гарри обернулся и посмотрел на Рона с усталостью, которую не скрыл. — Ты серьёзно думаешь, что она выделяет его просто так? — спросил он. — Она — декан. Она видит нас всех. Если она уделяет ему внимание, значит, есть причина. — Какая причина? — взорвался Рон, вскакивая с дивана. — Какая, Гарри? Он — никто. Он не заслужил её внимания. Он заслужил только презрение. И наказание. А она его учит, защищает, вытаскивает. Как будто он — её любимчик. Как будто он — тот, кого она выбрала. — Может быть, она просто даёт ему шанс, — сказала Гермиона, сидящая в кресле с книгой на коленях. Она закрыла её и подняла голову. — Так же, как даёт шанс нам. Может быть, она видит, что он пытается измениться. И даёт ему возможность это сделать. — Он не пытается измениться, — сказал Рон, и его голос дрогнул от злости. — Он всегда будет тем же Малфоем. Высокомерным, трусливым, лживым. Он не станет другим. Никогда. — Ты не знаешь этого, — возразила Гермиона. — Я знаю его всю жизнь! — крикнул Рон. — Я знаю, что он делал на войне! Я знаю, кого он убил! И я не позволю ей думать, что он — хороший. Он — не хороший. Он — чудовище. И она должна это знать. Блейз, который сидел в тени у стены, слушал всю эту перепалку с невозмутимым лицом. Он был единственным слизеринцем в этой гостиной — он пришёл поговорить с Гарри, но теперь молча наблюдал. Наконец он заговорил, и его голос прозвучал ровно, без эмоций: — Она знает, кто он. Поверь мне, Уизли. Она знает больше, чем ты можешь себе представить. Она видит не только то, что он сделал, но и то, что он может сделать. И она решает, стоит ли дать ему шанс. Это не твоё дело. — Она не знает его, — сказал Рон, поворачиваясь к Блейзу. — Она не была там. Она не видела, как он стоял и смотрел, как умирают люди. Она не знает, что он — Пожиратель. — Она знает, — сказал Блейз, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная насмешка. — Она знает всё. Она просто не судит, как ты. Она даёт людям шанс стать теми, кем они хотят быть. И если ты не понимаешь этого, значит, ты просто не хочешь понимать. Рон открыл рот, чтобы ответить, но Гарри перебил его: — Хватит, Рон. Мы все устали. Мы все злы. Но она — декан. И если она решила помочь Малфою, значит, так надо. — Ты тоже его защищаешь? — спросил Рон, и в его голосе послышалась обида. — Я защищаю нас всех, — сказал Гарри, и его голос был твёрдым, как сталь. — Если мы будем грызться между собой, мы не выживем. Она это знает. И она делает всё, чтобы мы поняли это. Может быть, нам стоит довериться ей. — Или просто принять, что она права, — добавил Невилл тихо. — Даже если мы не понимаем, зачем она это делает. Рон сжал зубы и отвернулся. Он смотрел в огонь, и его лицо было красным от злости, но он молчал. Он не мог принять этого. Слишком много лет ненависти сидело в нём. Лаванда посмотрела на него, потом на остальных, и тихо сказала: — Я видела, как он на неё смотрел. Когда она вела его обратно. В его взгляде не было высокомерия. Только... благодарность. И что-то ещё. Что-то, чего я никогда не видела у него. — И что же? — спросил Рон, не поворачиваясь. — Уважение, — сказала Лаванда. — Он смотрел на неё с уважением. И с... страхом. Но не таким, как мы боимся её. Другим. Он боится, что она его оставит. — Он заслуживает этого, — сказал Рон, но голос его дрогнул, и в нём уже не было той уверенности, что раньше. — Может быть, — сказал Гарри. — Но она думает иначе. И я начинаю верить, что она права. Рон больше ничего не сказал. Он смотрел в огонь, и в его голове крутились мысли, которые он не мог выразить словами. Он ненавидел Малфоя. Но он начинал понимать, что София видит что-то, чего не видит он. И это пугало его больше, чем любые уроки Кощея. Тишина в гостиной была тяжёлой. Огонь трещал в камине, за окном завывал ветер, и в этой тишине каждый думал о своём. О том, как она смотрела на Малфоя. О том, как она вела его за руку. О том, что они, возможно, никогда не узнают, что на самом деле происходит между ними. Но одно они знали точно: она не изменится. Она будет делать то, что считает нужным. И им оставалось только доверять ей или сойти с ума от непонимания. Это случилось на третий день. Гарри сидел за обедом, пытаясь проглотить кусок хлеба, но горло сжималось, и еда не лезла. Он чувствовал себя вымотанным до костей — тренировки, уроки, постоянный страх, что он что-то сделает не так, что подведёт Софию, что она посмотрит на него с тем же презрением, что и на Кевина. Но дело было не только в усталости. В последние пару часов он начал замечать что-то странное. Сначала это были просто тени на периферии зрения. Он поворачивал голову — никого. Потом он начал видеть их краем глаза: фигуры, стоящие в углах, за колоннами, у дверей. Они не двигались, но они были там. Он чувствовал их взгляды на своей спине, холод, который исходил от них. Он думал, что это просто усталость. Или последствия тренировок. Но когда он поднял голову и увидел женщину с рыжими волосами, стоящую у окна, его сердце остановилось. Лили. Мать. Она была такой же, как на фотографиях, которые он видел в альбоме Хагрида, — молодой, с мягкой улыбкой и глазами, которые смотрели на него с такой любовью, что у него перехватило дыхание. Она стояла у окна в столовой, и её лицо было бледным, полупрозрачным, но она была здесь. Она смотрела на него. — Мама, — прошептал он, и ложка выпала из его руки, звякнув о край тарелки. Рядом с Лили появился Джеймс. Он был молодым, с растрёпанными волосами и той самой усмешкой, которую Гарри видел в Зеркале Еиналеж. Он смотрел на сына, и в его глазах была гордость — и печаль. — Папа, — выдохнул Гарри, и его голос дрогнул. Но они были не одни. За спиной Джеймса стоял Сириус. Чёрный, с отросшими волосами, с улыбкой, которую Гарри помнил так хорошо. Он смотрел на Гарри с той же любовью, что и в тот день, когда они прощались в Министерстве, и его глаза были полны сожаления. А рядом с Сириусом стоял Люпин. И Тонкс. И Фред. И Дамблдор. И ещё десятки лиц, которые Гарри знал — и те, кого он потерял, и те, кого он убил. Пожиратели, которых он видел в битве, те, чьи лица застыли перед смертью. Они стояли вокруг столовой, заполняя пространство, и все они смотрели на него. «Ты не смог нас спасти», — шептал голос Сириуса. «Ты мог сделать больше», — шептал голос Люпина. «Почему ты выжил?» — шептал голос Фреда. Голоса переплетались, становились громче, и Гарри чувствовал, как мир начинает вращаться. Он не мог дышать. Слёзы жгли глаза, но он не мог отвести взгляд. Он смотрел на своих родителей, на своего крёстного, на всех, кто погиб, и вина, которую он носил в себе столько лет, вдруг обрушилась на него всей своей тяжестью. — Поттер. Голос Софии прорвался сквозь шёпот, как луч света в темноте. Гарри не сразу понял, что она говорит с ним. Он смотрел на неё, но видел только мёртвых, стоящих у неё за спиной. — Поттер, — повторила она, и её голос стал резче. — Смотри на меня. Сейчас. Она была рядом — он не видел, когда она подошла, но она стояла перед ним, и её зелёные глаза смотрели прямо в его. Она не обернулась, не посмотрела на мёртвых. Она смотрела только на него. — А вот и следующий, — сказала она тихо, почти шепотом, и в её голосе не было удивления. Она знала. Она знала, что это случится. Она взяла его за руку — холодную, твёрдую, настоящую — и потянула вверх. — Вставай, — сказала она. — Идём со мной. Медленно. Не оглядывайся. Гарри поднялся. Его ноги дрожали, в глазах стоял туман, но он сделал шаг, потом второй. Он шёл за ней по проходу между столами, чувствуя, как взгляды мёртвых провожают его. Они не двигались, но их шёпот становился всё громче, всё настойчивее. «Не уходи», — шептал Джеймс. «Останься с нами», — шептала Лили. «Ты нужен нам», — шептал Сириус. Гарри хотел остановиться. Он хотел обернуться, посмотреть на них, сказать им, что он любит их, что он скучает по ним. Но София сжала его руку чуть крепче, и её голос прозвучал снова: — Не слушай их. Они хотят, чтобы ты остался. Но ты должен идти. Со мной. Она вывела его из столовой в коридор и увела в боковой проход, где было тихо и темно. Там она остановилась и отпустила его руку. — Садись, — сказала она, указывая на каменную скамью у стены. Гарри сел. Его тело тряслось, слёзы текли по лицу, и он не пытался их скрывать. Он смотрел в пол и чувствовал, как всё внутри разваливается на части. — Они здесь, — сказал он, и голос его сорвался. — Они все здесь. Мои родители, Сириус, Люпин, Тонкс, Фред... они здесь. Они смотрят на меня. Они говорят со мной. — Я знаю, — сказала София, садясь рядом с ним. — Я видела, как ты на них смотрел. — Почему я их вижу? — спросил он, поднимая на неё мокрые глаза. — Это из-за того, что я начал углубляться в Навь? София кивнула. Её лицо было бесстрастным, но в глазах мелькнула тень понимания. — Ты начал открываться миру мёртвых. Сначала ты чувствовал их присутствие. Теперь ты видишь их. Это часть процесса, Поттер. Это значит, что твоя связь с Навью становится сильнее. — Я не хочу их видеть, — сказал Гарри, и голос его дрогнул. — Я не хочу слышать, что они говорят. Это слишком больно. — Я знаю, — сказала София. — Но если ты будешь убегать от них, они будут преследовать тебя всё сильнее. Они питаются твоей виной, твоим страхом, твоей печалью. Ты должен научиться с этим справляться. Она посмотрела на него, и в её взгляде была странная, почти нежная твёрдость. — Ты готов попробовать? Гарри кивнул. Он не знал, что ещё делать. — Хорошо, — сказала София. — Делай то же, что я говорила Малфою. Считай от одного до десяти. Медленно. Вдыхай на каждом числе. Гарри закрыл глаза. Он пытался дышать, но первый вдох вышел прерывистым. — Один... — выдохнул он. Вдох. — Два... Вдох. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. С каждым числом дыхание выравнивалось. Он открыл глаза и посмотрел на Софию. — Теперь назови пять вещей, которые ты видишь, — сказала она. — Реальных вещей. Не мёртвых. Гарри оглянулся. Мёртвые стояли за спиной Софии, но он заставил себя смотреть на то, что было настоящим. — Я вижу... синий свет на стене. Он мерцает. Я вижу твоё лицо. Ты... ты бледная. Я вижу трещину на полу. Я вижу свою руку. Она дрожит. Я вижу... тени от света. — Хорошо, — сказала София. — Четыре вещи, которые ты можешь потрогать. Гарри коснулся скамьи. — Камень. Холодный. Моя мантия. Мокрая от пота. Стена. Сырая. Твой рукав. Гладкий. — Три запаха, — сказала она. Гарри вдохнул. — Сырость. Камень пахнет сыростью. И... полынь. От тебя. И... что-то металлическое. Кровь. — Два звука. — Тишина. И... твоё дыхание. — Одна эмоция, — сказала София. — Что ты чувствуешь сейчас? Гарри посмотрел на неё. Его дыхание стало ровнее, слёзы почти высохли. — Я чувствую... боль, — сказал он. — Но... не такую, как раньше. Я... я чувствую, что могу дышать. — Хорошо, — сказала София, и в её голосе мелькнуло одобрение. — Ты справился. Теперь посмотри на мёртвых. Они всё ещё здесь? Гарри поднял глаза. Мёртвые стояли на месте, но они отдалились. Их лица стали менее чёткими, шёпот стих. — Они здесь, — сказал он. — Но они... дальше. — Потому что ты перестал их кормить, — сказала София. — Ты вернулся в реальность. Ты дал своему мозгу якорь. Ты справился. Она помолчала, глядя на него. — Они будут возвращаться, Поттер. Снова и снова. Каждый раз, когда ты будешь чувствовать вину, страх, печаль. Но теперь ты знаешь, что делать. Гарри посмотрел на неё, и в его глазах была благодарность. — Почему ты помогаешь мне? — спросил он. — Ты могла оставить меня там, как оставила других. София смотрела на него долгую секунду. Потом сказала тихо: — Потому что ты — мой ученик. Я не оставляю своих. Никогда. И ты должен запомнить: если ты упадёшь, я подниму тебя. Если ты испугаешься, я выведу тебя. Потому что ты должен выжить. Она встала и протянула ему руку. — Вставай. У нас ещё два урока. Кощей будет ждать. Не опоздай. Гарри взял её руку и поднялся. Его ноги всё ещё дрожали, но он стоял. — Спасибо, — сказал он. — Не благодари, — ответила София. — Просто помни: когда они приходят снова — делай то же самое. И не смотри им в глаза. Они питаются твоим взглядом. Отворачивайся. Считай. Возвращай себя. Она развернулась и пошла по коридору. Гарри пошёл за ней, чувствуя, как внутри разливается странное спокойствие. Мёртвые остались позади, но он знал, что они вернутся. И когда они вернутся, он будет готов. А где-то в столовой, за оставленными тарелками, сидели гриффиндорцы и смотрели на пустое место, где только что сидел Гарри. Рон сжал кулаки, Гермиона закусила губу, а Невилл опустил глаза. Они не знали, что происходит. Но они знали: София снова увела кого-то из них. И это пугало их больше, чем любой урок, чем любая угроза. Потому что они боялись, что однажды она уведёт кого-то и не вернёт. Они сидели в гостиной красного крыла, и воздух здесь был тяжёлым — не от жары, а от напряжения. За окнами выл ветер, в камине трещал огонь, но никто не чувствовал тепла. Только что закончилась вечерняя тренировка у Кощея, и все были выжаты до предела, но усталость не шла ни в какое сравнение с тем, что они видели. Рон сидел на диване, сжимая в руках пустую кружку, и смотрел в одну точку. Гермиона стояла у камина, обхватив себя руками, будто пыталась согреться. Невилл сидел в кресле, сгорбившись, и перебирал край мантии. Лаванда и Парвати прижались друг к другу на маленьком диванчике. Дин и Симус стояли у окна, глядя на тёмный двор. Все молчали. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Первым нарушил тишину Рон. Голос его был хриплым, сорванным после бега, но в нём звучала злость, которую он не мог скрыть. — Она снова увела его. Прямо посреди тренировки. Гарри просто стоял, смотрел в пустоту, а она подошла, взяла его за руку и увела. Как с Малфоем. Как будто он — такой же. — Может быть, с ним что-то случилось, — тихо сказал Невилл, не поднимая головы. — Он выглядел... странно. Бледный. Как будто увидел призрака. — Может быть, он и увидел, — сказал Рон, и в голосе его прозвучала горечь. — Может быть, она показывает им что-то. Что-то, что мы не видим. Что-то, что она скрывает от нас. — Она ничего не скрывает, — возразила Гермиона, но в голосе её не было уверенности. — Она просто... помогает им. — Помогает? — переспросил Рон, и его голос стал резче. — Она помогает Малфою. Она помогает Гарри. А нас она бьёт тростью и отправляет в озёра. Почему она выбирает их? Почему не нас? — Может быть, они нуждаются в помощи больше, — сказала Лаванда тихо. — Я видела Гарри перед ужином. Он выглядел так, будто не спал несколько дней. А Малфой... он вообще не разговаривает ни с кем. Только с ней. — Он всегда не разговаривал ни с кем, — фыркнул Рон. — Он — Малфой. Он считает, что мы ниже его. — Но с ней он разговаривает, — заметила Парвати. — Я видела, как он смотрел на неё. Он не смотрит так ни на кого. Даже на Поттера. Рон сжал кулаки. Он хотел возразить, но слова застряли в горле. Он ненавидел Малфоя, ненавидел его высокомерие, его прошлое, его привилегии. Но больше всего он ненавидел то, что София, эта ледяная русская ведьма, относилась к нему иначе. Как будто он был особенным. — Она что-то делает с ними, — сказал он наконец. — Что-то, что мы не видим. Она забирает их, говорит с ними, а они возвращаются бледные и трясущиеся. Как будто прошли через ад. — Может быть, так и есть, — сказал Невилл, и его голос дрогнул. — Может быть, она учит их чему-то, чему не учит нас. Чему-то, что нужно только им. — Или она просто играет в свои игры, — сказал Дин, оборачиваясь от окна. — Она может делать с ними всё, что хочет. Она уже отправила Кевина в Навь. Кто знает, что она делает с Гарри и Малфоем? — Она бы не сделала им больно, — сказала Гермиона, но в голосе её не было уверенности. — Она — декан. Она должна защищать нас. — Она должна, — согласился Рон. — Но она не обязана. Она может делать всё, что хочет. И никто ей не указ. Даже Кощей. Повисла тишина. Огонь в камине трещал, и в этой тишине каждый думал о своём. О том, что они не знают, что происходит с их друзьями. О том, что София уводит их в сторону, и они возвращаются другими. Бледными, молчаливыми, напуганными. И никто не говорит, что там было. — Я боюсь, — сказала Лаванда тихо, и голос её дрогнул. — Боюсь, что однажды она уведёт кого-то и не вернёт. — Она не убьёт их, — сказал Рон, но в его голосе не было уверенности. — Она не убила Кевина. Хотя могла. — Может быть, она просто... тестирует их, — предположил Невилл. — Может быть, она проверяет их на прочность. Как мы проверяем друг друга. Только по-своему. — Она не проверяет, — сказал Рон, и его голос стал твёрже. — Она учит. Учит их чему-то, что мы не знаем. И это пугает меня больше, чем любая проверка. Гермиона подошла к дивану и села рядом с Роном. Она взяла его за руку, и он не отдёрнул её. — Мы не знаем, что происходит, — сказала она мягко. — Мы можем только предполагать. Но я знаю одно: Гарри доверяет ей. И если он доверяет, значит, есть причина. — Гарри доверяет всем, — сказал Рон, но в голосе его не было злости — только усталость. — Он доверял Дамблдору, и тот оказался манипулятором. Доверял Снейпу, и тот оказался героем. Он доверяет ей, потому что она спасла его. Но я не знаю, можно ли ей доверять. — Она спасла нас всех, — сказал Невилл. — Она вытащила нас из леса, когда мы блуждали. Она спасла Рона от огня. Она спасла Кевина, хотя он оскорбил её. Она дала нам шанс. Может быть, мы просто не хотим видеть, что она делает это не для себя, а для нас. Рон молчал. Он смотрел в огонь, и в его голове крутились мысли, которые он не мог выразить. Он ненавидел Малфоя. Он боялся за Гарри. Он не понимал Софию. Но он знал, что Невилл прав. Она спасла их всех. Даже когда они не просили. — Хорошо, — сказал он наконец. — Допустим, она помогает им. Но почему она не говорит нам, что происходит? Почему она уводит их в сторону и шепчет им что-то, чего мы не слышим? — Может быть, потому что это не наше дело, — сказала Парвати. — Может быть, это их личное. И она не хочет, чтобы мы вмешивались. — Или она просто не хочет, чтобы мы знали, — сказал Дин. — Потому что если мы узнаем, мы начнём задавать вопросы. А она не любит вопросы. — Она не любит, когда её не слушают, — поправил Невилл. — Она любит, когда мы делаем то, что она говорит. И если она говорит нам не лезть, значит, нам лучше не лезть. Рон вздохнул и откинулся на спинку дивана. Он чувствовал себя выжатым, как лимон, и больше не хотел спорить. Он просто хотел, чтобы всё это закончилось. Чтобы Гарри вернулся и сказал ему, что всё в порядке. Чтобы Малфой перестал быть загадкой. Чтобы София перестала быть ледяной статуей и стала просто человеком. — Ладно, — сказал он. — Допустим, я не буду лезть. Но если она сделает что-то с Гарри, я пойду к ней. И я не буду молчать. Гермиона сжала его руку. — Ты не пойдёшь, — сказала она. — Потому что если ты пойдёшь, она отправит тебя в Навь. И мы не сможем тебя вытащить. Рон хотел возразить, но понял, что она права. Он не мог пойти против Софии. Никто не мог. — Тогда что нам делать? — спросил он. — Сидеть и ждать? Смотреть, как она уводит наших друзей и делает с ними что-то, чего мы не понимаем? — Мы можем доверять ей, — сказал Невилл. — Доверять, что она знает, что делает. И доверять Гарри. Если он думает, что она права, значит, так и есть. Рон молчал долгую минуту. Потом он кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Я буду доверять ей. Но если она сделает что-то не так, я не прощу ей. Никогда. Он поднялся и пошёл в свою комнату, оставив остальных сидеть в тишине. Гермиона смотрела ему вслед, и в её глазах была тревога. Она не знала, что происходит, но она знала одно: София не просто учит их выживать. Она готовит их к чему-то большему. И это «большее» пугало её больше, чем любые мёртвые. Она подошла к окну и посмотрела на звёзды, которые мерцали сквозь облака. Где-то там, в сером крыле, Гарри сидел с Софией и слушал её голос. И где-то там, в темноте, мёртвые ждали своего часа. Но она знала: что бы ни происходило, они должны держаться вместе. Потому что только так они смогут выжить. Он шёл по коридору, и каждый шаг давался с трудом. Ноги дрожали, руки всё ещё слегка тряслись, и в голове звучали голоса — тихие, едва слышные, но они были там, на границе сознания, готовые вернуться в любой момент. Гарри знал, что они не уйдут навсегда. София сказала, что он научится с ними жить. Но сейчас он чувствовал только усталость и пустоту. Он уже почти дошёл до двери серой гостиной, когда из-за поворота вылетел Рон. Красный, взъерошенный, с горящими глазами — он преградил Гарри дорогу, и его голос прозвучал громче, чем нужно. — А вот и ты! — крикнул Рон, и в голосе его звенела ярость. — Ну и где ты был? Что она с тобой делала? Опять водила за ручку, как с Малфоем? Гарри устало поднял глаза. Он не хотел спорить. Он хотел только лечь, закрыть глаза и не слышать голосов. Но Рон не отступал. — Ты весь день ходишь бледный, смотришь в пустоту, а потом она уводит тебя, и ты возвращаешься ещё более дерьмовым, чем был. Что она тебе говорит? Что она с тобой делает? Почему ты позволяешь ей водить тебя, как щенка? — Рон, — сказал Гарри, стараясь говорить ровно. — Не сейчас. Я устал. — Нет, сейчас! — Рон шагнул вперёд, и его лицо было так близко, что Гарри видел каждую красную прожилку в его глазах. — Я устал смотреть, как ты ей доверяешь! Она — русская ведьма, которая выросла в аду, и ты думаешь, что она заботится о тебе? Она использует тебя, как всех! А ты позволяешь ей! Ты позволяешь, потому что ты — как Малфой, да? Тоже хочешь быть любимчиком? — Рон, прекрати, — сказал Гарри, и в голосе его появилась сталь. — Не прекращу! — заорал Рон, и его голос эхом разнёсся по коридору. — Ты думаешь, я не вижу? Она вытаскивает тебя и Малфоя, шепчет вам что-то, а мы — дерьмо, мы — кролики, которых можно бить тростью и топить в озёрах! Она играет с вами, а вы позволяете! Потому что вы такие же никчёмные, как она! Гарри почувствовал, как внутри закипает гнев. Голоса мёртвых вдруг стали громче, и он услышал шёпот Сириуса: «Он не понимает, Гарри. Он боится. Не дай ему сломать тебя». Но Гарри не хотел слушать мертвых. Он хотел, чтобы Рон замолчал. — Хватит! — крикнул он, и голос его дрогнул. — Ты не знаешь, о чём говоришь! — О, я знаю! — Рон ткнул пальцем в его грудь. — Ты думаешь, что ты особенный, да? Что она видит в тебе что-то, чего не видит в нас? Но ты такой же, как мы! Ты просто придурок, который позволяет этой мёртвой стерве водить тебя за нос! Гарри резко оттолкнул его руку. В глазах защипало, и голоса мёртвых стали почти оглушительными. — Я вижу мёртвых, Рон! — выкрикнул он, и слова сорвались с губ, как камни. — Я вижу своих родителей. Я вижу Сириуса. Я вижу Люпина, Тонкс, Фреда! Я вижу их каждый раз, когда смотрю в пустоту! Они преследуют меня, они говорят со мной, и если бы она не уводила меня, я бы сошёл с ума! Рон замер. Его лицо, только что красное от злости, побледнело. Он открыл рот, но не издал ни звука. — Ты думаешь, я хочу, чтобы она меня уводила? — продолжил Гарри, и голос его дрожал. — Ты думаешь, я хочу видеть их? Я не хочу. Но это происходит, потому что мы — на сером факультете. Потому что мы изучаем Навь. Это — часть процесса. София знает, что делать, потому что она прошла через это. — Но... — начал Рон, но Гарри перебил его. — Она сказала: «А вот и следующий». Это значит, что Малфой тоже видит их. Уже давно. Она помогает ему, потому что если она не поможет, он сойдёт с ума. И она помогает мне. Потому что это — наша реальность, Рон. Мы — те, кто видит мёртвых. И если мы не научимся с этим жить, мы умрём. Или хуже — сойдём с ума. Рон смотрел на него с расширенными глазами. Его ярость ушла, и на её месте появилась растерянность. Он выглядел так, будто его ударили по голове. — Ты... ты видишь мёртвых? — переспросил он, и голос его был тихим. — Настоящих мёртвых? — Да, — сказал Гарри, и голос его устало прозвучал. — Я вижу их. И это не приятно. Я хотел бы, чтобы ты их не видел. Никогда. Но она не знает, что мы можем видеть их, пока мы не начнём. И когда мы начинаем — она помогает. Потому что это — её работа. И потому что она хочет, чтобы мы выжили. Рон молчал. Он смотрел в пол, и его руки дрожали. — Я не знал, — сказал он наконец. — Я думал... я думал, что она просто играет с вами. Что она... — Что она что? — спросил Гарри, и в голосе его появилась горечь. — Что она наслаждается нашей болью? Ты видел, как она спасла меня. Ты видел, как она спасла тебя. Она не наслаждается. Она делает то, что должна. Рон поднял глаза. В них была вина. — Прости, — сказал он. — Я не должен был... я не знал. — Ты не знал, потому что я не говорил, — сказал Гарри. — Потому что я не хотел, чтобы ты знал. Я не хотел, чтобы ты боялся за меня. Но теперь ты знаешь. И я прошу тебя: не рассказывай другим. Пока. Мы не знаем, кто ещё начнёт видеть. Это пугает. И я не хочу, чтобы кто-то паниковал. Рон кивнул. Он выглядел разбитым. — Я никому не скажу, — сказал он. — Обещаю. Гарри вздохнул и положил руку ему на плечо. — Я устал, — сказал он. — Я пойду спать. Но ты должен знать: всё, что она делает, она делает для нас. Даже если мы этого не понимаем. Он развернулся и пошёл к двери серой гостиной. Рон остался стоять в коридоре, глядя ему вслед. Он чувствовал себя маленьким и глупым. Он кричал на Гарри, а Гарри видел мёртвых. Он ненавидел Малфоя, а Малфой проходил через то же самое. Он не доверял Софии, а она спасала его друга от безумия. — Прости, Гарри, — прошептал он, но Гарри уже исчез за дверью. Рон стоял в темноте коридора, и где-то в глубине его сознания звучал голос: «А что, если ты тоже начнёшь видеть их? Что тогда?» Он вздрогнул и пошёл в свою комнату, стараясь не думать об этом. Но он знал одно: он больше никогда не будет кричать на Гарри. И он больше никогда не усомнится в Софии. Потому что она была права. Она всегда была права.