Лазарь

«Он воззвал громким голосом: Лазарь! иди вон.

И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами» (Ин. 11:43-44)

Медик плохо знал эту местность. В лабиринтах построек иногда возникали указатели, на которые среди несмолкающих взрывов, выстрелов и следующей по пятам смерти обращаешь внимание в последнюю очередь. Медик нервничал, боялся, но шёл за товарищами и справлялся, как мог. Он не должен был ни нервничать, ни бояться — он должен был быть готов. Но ведь ни к какой войне никогда нельзя быть заранее готовым, а это была именно она. Пусть даже за воздух, и такая нелепая, и где смерть лишь временное явление, но от этого даже более жестокая, ведь на обычную войну не отбирали только самых сильных, жестоких и лучших в своём деле убийц, которые и без Возрождения не боятся ни Бога, ни черта, а с бессмертием теряли и остатки страха. Убийства были для них азартной игрой, а чужие страдания — потехой. Медик знал: на войне боятся умирать, зовут Бога, маму, теряют рассудок от ужаса — здесь же, к наделённой бессмертием кучке головорезов, не сунулся бы и сам Дьявол, а Бог… Наверно никогда здесь и не был. А потом он увидел его. — Ну?! И где твои понты теперь, а?! Медик увидел, как парень, очевидно из их команды, избивает истыканной гвоздями деревяшкой того чернокожего мужчину из Красных. Взгляд зацепился за тяжёлый защитный жилет и связку взрывчатки, лежавшую на земле, возле разжатой ладони. Так вот кто заминировал проёмы на их базе. — Ну?! Что молчишь?! Теперь-то больше сказать нечего?! — спрашивал атаковавший у противника, словно у нашкодившего ребенка, и снова, и снова наносил мощные удары по изрубленному в кровавый фарш месиву из лица и шеи, и капли горячей крови оседали на бледном лице. А потом, когда тело вражеского Подрывника перестало биться в конвульсиях, поднял на немца взгляд, от которого тот вздрогнул. — Эй, чувак, здарова, — выражение лица парня резко поменялось — он весь просиял. — Ты наш врач, да? А, ну, блин, конечно, врач, ясное дело, че я вообще спрашиваю — ты же в халате и вот у тебя тут значок пришит, — парень подошёл к нему и оглядел. А потом озадаченно глянул на свою футболку, оттянув ткань на груди. — Слушай, странно, а у меня вот нет нашивки вообще никакой. Я вообще её из дома привёз, — он вновь поднял взгляд на Медика. — Может, мне должны были её выдать, как думаешь? Нашивку эту или значок какой-нибудь. Потому, что, чувак, хреново если она на мне должна быть, а её нет. Хотя, может, и похер, кто его знает. Я тут, вообще-то, первый день. Может простят, а? Как думаешь? Что я без нашивки этой. Я имею в виду, все в какой-то форме получается, может, я тоже должен был как-то одеться специально? Типо как, по форме, знаешь. Не охота, блин, чтоб уволили в первый день. Светлая, свежая, почти еще не тронутая загаром кожа, сияющий взгляд ясных, цвета кристально чистого озера глаз с абсолютно белыми белками, и совершенно белоснежная улыбка с задорно выступающими резцами. — Слушай, а че это я тебя ещё не видел? Ну, не в близи. Так, давай-ка вот сюда отойдем. Парень утащил его за стенку, укрыв их, как Медик догадался, от возможных прицелов. — А я вот свою биту нигде не найду, прикинь, — досадовал Разведчик, с тоской поглядев на корягу с гвоздями в своей руке, с которых капала кровь и на которых виднелись куски свежей плоти. — Всё уже обыскал, даже комнаты у остальных обшмонал, думал, вдруг, может, часть багажа случайно к ним попала, и ничего! Жаль, очень жаль, чувак, мне её брат подарил, он умер уже, только бита осталась, а тут вот куда-то делась. Обидно, что капец, сам понимаешь. От него пахло потом, горьковатым, мужским, а шея была абсолютно чистая, а белки глаз идеально белые. — Ну ладно, слушай, тут лучше не стоять, вроде как, тот урод может вернуться. А ты знаешь, что под меня вражеский Шпион часто маскируется? Остерегайся, чел! Э, Медик, да? Эта скотина кем угодно может прикинуться оказывается, ты знал? Медик рассеянно отрицательно мотнул головой. — Ну вот. Оказывается, да. Такой вот скользкий урод. Ненавижу таких. А как проверить знаешь? Вмажь придурку. Пусти кровь, и у него вся эта маскировка сразу слетает, а у своих… ну просто кровь пойдет, — говорил он своим звонким и чистым голосом, глядя ему прямо в глаза, улыбаясь командному врачу, демонстрируя полный комплект зубов. — Знаешь, я вообще-то очень рад, что тебя нашел. Мы тут с тобой, похоже, типа, окружены немного. Но вместе выберемся! Я уже узнал, как обойти, ты только не отставай, хорошо? И они уже пошли вперёд, и Медик испуганно охнул, когда Разведчик внезапно остановился и обернулся к нему, и так резко, что немец почти врезался в него. Их лица оказались совсем рядом, ясные глаза — прямо напротив, и нос врача уловил слабый запах жвачки. — Я вот думаю. Ты, получается, медик, да? В смысле, врач. Я имею в виду, как тебя называть тогда? Медик? Врач? Доктор? Док? Док. Да, звучит хорошо. А я тогда… Разведчик, получается. Прикинь, да? Просто Разведчик. Странно они это придумали, но зато понятно, да? Имена запретили, капец, блин. Ну, хотя, если так подумать, че нам тут брататься-то, да? Ну вообще-то… Ну не знаю, чувак, это странно. Странное место. Ладно, пошли. Медик особо не надеялся, но они действительно выбрались.

***

Глядя на остальных, Медик совершенно не удивлялся, видя, как гигант с руками шире его талии, мог поднимать и таскать ручной пулемёт, который даже на вид был тяжелее любого из них; не удивлялся, глядя на крепко сбитого Солдата, не выпускающего из рук ракетомет. Удивлялся Медик, видя как ловко вместе с ними, прямо навстречу вражеским пулям и ракетам, вылетает Разведчик. И не умирает. И убивает. И Медик смотрел. Как тот вылетает внезапно, неслышно даже почти, действует быстрее, чем кто-либо вообще успевал отреагировать, и бьёт, и стреляет без промаха, без промедления и малейшей жалости. Медик отвлекался, сам умирал, но смотрел. Он хотел понять. Приблизительно его комплекции на первый взгляд, был Снайпер, но он действовал издалека, и, как Медик успел понять, был слаб в ближнем бою, и Шпион, но тот полагался на невидимость и маскировку и бил со спины, а Разведчик был на передовой и несся в бой, расчищая путь остальным вместе с Пулемётчиком и Подрывником. Но Пулемётчик прошёл войну. Подрывник тоже упоминал, что уже кое где успел «пошабашить» до этой работы. Да и остальные уже были взрослыми мужчинами, и их боевому опыту и умениями Медик не удивлялся. Но он смотрел на этого паренька, с идеально белыми белками глаз и гладким лицом и чистой шеей, который шел впереди, вместе с увешанным тяжелой броней и взрывчаткой Подрывником, силачом-гигантом, и обходил их в смертоносности каждого, хотя даже оружие в его руках казалось таким ничтожным, рядом с ракетометом, огнемётом или уж тем более ручным пулемётом. И Медик понял — Разведчик, по сути свей, был одним пучком мышц. Лёгким, юрким, сильным. Сухая комплекция, поджарые мышцы бегуна пребывая в идеальном балансе демонстрировали запредельные возможности человеческого тела, а помноженные на тренированность бойца и боевой опыт создавали машину смерти. Неумолимую силу, рвущуюся вперёд. Это осознание застигло врача за несколько мгновений до смерти, и тогда ему показалось, что в ту секунду, глядя снизу вверх на лихо перескакивающего между крышами Разведчика, на обтянутые форменными гетрами икры и плотную ткань штанов на промежности, он даже был рад умереть. Но кое чего Медик всё-таки никак не мог понять об этом мальчике с идеальном белыми белками глаз, полным набором зубов и гладким лицом. Вечером он ещё раз открыл его карту. 21. Господи, прости их всех.

***

— Эй, привет! Так вот где, значит, медпункт, да? Слушай, у тебя тут прям как на кладбище или в морге. Тишина такая прям. Медик стоял возле шкафа с препаратами — он ещё не закончил тут всё расставлять. — А ты уже свои вещи распаковал? Я все сразу разложил. Там не очень много, конечно, но всё-таки сам понимаешь, как-то оно… Врач отрицательно мотнул головой. — Ты не очень общительный, да? Нет, порядок, чел, всё нормально — я сам не из болтливых! Медик продолжил своё занятие, а Разведчик прошёл дальше, внимательно всё рассматривая. — А это вот у нас типа больница такая? Прикольно. Медик бы поспорил. Он не знал, как там было у Красных, но здесь это был обыкновенный подвал с потрескавшейся плиткой на полу и пошедшей трещинами краской на стенах, в который просто наспех закатили оборудование, стул, операционный и письменный столы и пару шкафов. — Слушай, наши там в покер играют, всё такое. Знакомятся ведь, и всё такое. Пошли? — Я не умею, — сказал Медик, выкладывая из коробки пузырьки с пилюлями на полки, сверяясь с планшетом, лежавшим рядом на операционном столе. — Я тебя научу! Хочешь? Пошли! Денег ни у кого пока нет, играют на фишки и пиво. — Нет. Danke. — Ну… как хочешь. Слушай, а классно у нас сегодня получилось, а? Я думаю мы отличная команда. И мы с тобой тоже прям офигеть какие крутые! Почему он говорил так громко? Не крикливо, а именно громко, будто он сам плохо слышал свои собственные слова, и как будто немного медленно, слегка заторможенно. Совсем слегка, но врач это отметил. Он был глуховат? Стоило ли врачу что-то дописать в его медкарте? — Ладно, я… пойду тогда! И он ушёл.

***

Следующим вечером он пришёл снова. — Да ты тут прямо всё выдраил! Да уж. Врач полночи убирался своими силами, чтобы медпункт хотя бы выглядел как именно медицинский кабинет, а не загруженный барахлом подвал. — У вас что-то болит? — спросил он. — А… нет! Ничего не болит. Просто дай, думаю, зайду. А я вот хожу, там, знаешь, ну, как бы, везде. Биту свою так и не нашёл. Вот обидно, блин… Но зато Инженер сказал, что сделает мне новую пушку. Круто, да? Такой вообще он мужик хороший оказывается. И я что подумал. Может, сходим постреляем? Ты умеешь стрелять? Медик кивнул. — Ну вот. Тут есть во дворе место одно, можно выйти и потренироваться, и всё такое. Врач ушёл в свою комнату за своим пистолетом.

***

Через пару дней Разведчик снова был на пороге операционной, и не один. — Здравов, док! Смотри, что я тебе нашел! — Добрый вечер, доктор. — Здоровяк согласился помочь тебе его сюда принести и поставить! Спасибо тебе, чувак! Русский кивнул. Медик подошёл к выходу и, выглянув за дверь, обнаружил, что возле стены стоял небольшой диванчик — двухместный, не больше, с выцветшей, но зато целой обивкой. — Куда? — спросил Пулемётчик. Медик заглянул в кабинет. — Вот туда, — он указал рукой на свободное место у стены. — Danke schön, Хэви. Спасибо. Пулемётчик не задержался, и, когда он ушёл, Разведчик обвел рукой диван. — Тебе не нужно его чистить! Я его уже почистил: выбил пыль и протер. Он ничей, так что никто за ним не придет. Я нашел его в одной из комнат, на чердаке. Я не знаю, по моему странно, что его туда поставили, но, может, просто когда-то убрали и забыли? В общем, я хочу сказать, он не с мусорки, или типа того. Губы Медика тронула блеклая улыбка. — Спасибо, — сказал он, и Разведчик перевёл на него полный радости взгляд. Теперь у бегуна было место, где он мог сидеть, не занимая место врача.

***

Медик сидел у стены и жался к ней спиной, надеясь, что холод бетона немного успокоит горящие огнём раны. Он очень хотел умереть, чтобы перестать уже испытывать эту агонию, но близость медигана удерживала его у самого края, исцеляя достаточно быстро, чтобы не дать испустить дух, но все еще слишком медленно, чтобы избавить его от страданий, оставляя истекать кровью и продлевая его мучения. Он уже успел понять, что вражеского Разведчика сюда тоже не за красивые глаза взяли, и, видимо, ему дали в тот день отдельное поручение охотиться на врача Синей команды. Сквозь шум крови в ушах он слышал крики их собственного Разведчика: — Пошел нахуй, урод! Пошел нахуй! — орал тот, надрывая лёгкие, пока колошматил своей истыканной гвоздями корягой Красного. Тот уже был мёртв — от его головы почти ничего не осталось. На подмогу подоспел Солдат. Оглядев кровавое месиво, оставшееся от Разведчика Красных, он одобрительно похлопал сокомандника по плечу. — Молодец, сынок. Прекрасно, — Разведчик улыбнулся. —Что, солдат, крепко задело? — обратился он к врачу. — Ничего, сейчас эти самонадеянные индюки узнают, с кем связались. А затем объявил обоим: — Внимание! Боевая готовность: сюда направляются вражеский Пулемётчик с их врачом. Я вас прикрою. Медик, не выходить в таком виде. Подать сигнал, когда будет готов заряд. Сынок, остаешься на позиции. Заряд на меня! Не дождавшись их ответа, Солдат скрылся за бетонной стеной. Медик поджал губы. Он уже успел «познакомиться» со своим коллегой из вражеской команды. Надежда окончательно покинула его, когда ему пришлось с сожалением признать, что не весь этот мусор, опозоривший его страну, добила война. Не весь его вытравили после; не все они ещё сдохли от старости, сгнили в тюрьмах или сидели на инвалидной пенсии — и здравствовали, и оживали в таких вот клоаках. Стало быть, действительно искали худших. Впрочем, у него не было права судить. Тем временем Разведчик вытащил из вещмешка вражеского бегуна стальную биту. — Может, мне забрать её себе? — сказал он, покрутив в руках, но даже близко не выглядя радостным, а глядя, скорее, тоскливо. — Мне с той штуковиной тяжеловато. Я, честно, я не жалуюсь, но, блин, сам иногда об эти гвозди режусь, а палкой просто если — она ведь ломается просто, и всё. — Выброси, — сказал Медик. Разведчик глянул на него, но кивнул. — Да, ладно. Он оглянулся, а потом швырнул биту в пропасть, уходящую далеко вниз. — Пусть достанет, если она ему нужна. Док, ты как, совсем плохо? Хочешь, схожу тебе бинты поищу? Медик отрицательно мотнул головой. Кровотечение остановилось; лекарь вздохнул с облегчением, ощутив, что боль тоже, наконец, начала отступать. Он утер рукавом застилающий глаза пот. Перед лицом возникла ладонь Разведчика. — Давай, Док, надо вставать и идти помогать тому вояке. Он ведь ждёт. Медик принял помощь и, взяв его за испачканную кровью ладонь, поднялся на ноги.

***

Из операционной вышел Подрывник и кивнул Разведчику, чтобы заходил следующим. — Раздевайся по пояс и ложись, — велел Медик. Половина его лица была скрыта маской. Он расстелил чистую пеленку. — Дать тебе наркоз? Разведчик снял футболку и повесил на спинку стула напротив письменного стола. — Да нет, не надо, — он забрался на операционный стол. Медик подключил быстроправ, сделал небольшой надрез, чтобы, наблюдая как моментально срастаются ткани, убедиться, что аппарат исправен, и только затем набрал в шприц обезболивающее и уколол грудную клетку Разведчика в нескольких местах. В какой-то момент в операционную, видимо, через вентиляционную шахту, влетает птица — белый голубь — совершенно беспардонно садится на край операционного стола и преданно заглядывает врачу в лицо. Медик откладывает инструмент, берёт глупую птицу в руку и ломает ей шею. Он швыряет рассадник заразы в мусорное ведро возле стола, а затем снимает и бросает туда же свои перчатки, чтобы затем надеть новые, чистые.

***

Они часто проводили вместе время. Разведчик полюбил иногда приходить, и просто сидеть на диванчике или на кушетке, пока Медик работал. И каждый раз врач чувствовал на себе пристальный открытый взгляд, даже спиной, между лопатками. Иногда Разведчик помогал ему, чем мог — уносил мешки с отработанным биоматериалом, приносил новые тела. Медик ненавидел эту часть своей работы, но это были задания компании, которые нельзя было не выполнять. Но с Разведчиком рядом это становилось терпимым. Тот ничего не спрашивал и никак не комментировал. И почти всегда, к удивлению врача, он действительно даже не разговаривал — просто сидел, провалившись в свои мысли, или наблюдал за его действиями. Та девчонка иногда приходила следить. Он презирал её с первого взгляда — он знал таких. Карманная сука руководства. Породистая, выведенная. Выдрессированная. Она садилась на его диван. Разведчик уступал ей место, а сам бесхитростным движением садился на пол. Медик давно отметил, что у него было хорошее воспитание. Это делало честь его матери. Это не делало чести суке, которая даже не думала предложить ему сесть рядом, оставляя сидеть на холодном полу, и улыбалась, когда смотрела на него сверху вниз. Чтобы улыбаться, глядя на него сверху вниз. Как врач Медик знал, что гнойные нарывы лечат вскрытием. Их вскрывают, выпускают всё пораженное гнилью нутро, вычищают и иссушают. Можно набить ватой или марлей, если полость большая. Однажды, она подняла на него глаза и поймала его взгляд. А позже подтвердила и все его догадки, когда новый медиган, последнюю разработку компании, первым получил его коллега из вражеской команды, а он — лишь спустя пару месяцев ставшей неравной борьбы. К счастью, после того случая, её визиты стали редки, и Разведчик теперь всегда сидел на своём месте, на диване. Наверно, Медик Красных устраивал в операционной настоящие шоу. Таких он тоже знал.

***

В один из таких вечеров, Медик не выдержал и украдкой поднял взгляд от груды внутренностей на операционном столе на Разведчика, привычно сидевшего на двухместном диванчике и, заметив, что тот смотрит куда-то в сторону, —видимо, задумавшись, — задержал взгляд. Почему-то Медику казалось, что даже на расстоянии целой комнаты от того веяло теплом. Его руки и шея уже покрылись красноватым загаром. Тот перевёл взгляд на врача, сразу, прямо и без ужимок глядя ему в глаза — он всегда смотрел прямо в глаза. И Медик замер, не сумев отвести взгляд, и долго глядел в глубокие, словно озера, глаза, цепенея от страха, замирая от трепета, но не всё также не опуская глаз от светлого, покрытого немного неравномерным красноватым загаром, мальчишеского лица. У бостонца была тонкая бледная, едва заметная и совсем короткая полоска шрамика возле носа — отсюда тоже не было видно, но Медик просто это помнил. Изучив его лицо, Медик скользнул взглядом ниже. К футболке. Он лишь смотрел с расстояния нескольких метров, но от неё тоже веяло теплом — в его голове от неё веяло теплом. И, нос не улавливал, но мозг рисовал в голове запах сильного, молодого мужского тела. Теплый, мускусный. Взгляд скользнул ниже, к бедрам. К обтянутым эластичными бинтами кистям и снова чуть выше, изучая худые, но крепкие рельефные руки. Ткань футболки на одном плече немного сдвинулась, и видно было границу красноватого загара и бледной, не тронутой палящим солнцем, кожи. Затем взгляд немца снова скользнул вниз. Прошелся по крепкому подтянутому торсу, скрытому тканью футболку и вновь устремился к бедрам. Медик сглотнул, в своей голове почувствовав собравшийся там густой и насыщенный запах. А затем встрепенулся и нервно вскинул взгляд выше, к лицу Разведчика, и ужас ледяной волной прокатился по телу Медика, когда он сразу встретился взглядом с голубыми глазами, глядевшими прямо на него. Медик вздрогнул, судорожно вздохнул; взгляд синих глаз нервно заметался по комнате, затем остановился на кровавом месиве перед глазами, в которое немец вцепился, будто пытаясь удержаться от падения. Затем он снова вскинул глаза — голубые глаза всё также смотрели неотрывно. И прежде чем Разведчик успел что-то сказать, Медик бежит под звон упавшего на кафель скальпеля. Хватает испачканной в густой несвежей крови перчаткой дверную ручку и вылетает в коридор. Далеко убежать не получается, и врач просто ныряет в первую попавшуюся каморку и подпирает дверь своей спиной. Там он сползает на пол, закрывает лицо одетыми во всё те же грязные перчатки руками и плачет.

***

— Я не могу, — сказал Медик и нервно мотнул головой, когда их взгляды в один из вечеров вот так встретились опять. Когда Разведчик снова занял своё любимое место на диване, а Медик снова стоял у операционного стола, но в этот раз всего лишь держал в руках планшет и изучал накладные на препараты, коробки с которыми лежали перед ним. — Почему? — Разведчик слез с дивана, обогнул стол и подошёл поближе. — Тебе со мной плохо? Я тебя чем-нибудь расстраиваю? — Нет. Я… — Медик снова уткнулся в бумаги, — просто не могу. — Ты боишься? Ты боишься, — голос Разведчика прозвучал совсем рядом. Медик боялся повернуть голову, перевести взгляд на бостонца, чтобы увидеть его лицо перед своим — тот стоял так близко: можно было даже почувствовать тепло его тела. — Док. Медик повернул голову, чтобы встретиться с преданным, улыбающимся взглядом голубых глаз. — Медик, — расплывшись в улыбке произнёс Разведчик в покрытую однодневной щетиной щеку немца. Тот до боли стиснул планшет в руках.

***

— Эй, Док, привет! Смотри, что я тебе принёс! — Разведчик, сияя, встряхнул из сумки прямо на стол командного врача целую гору самых разных сладостей: леденцов, шоколадок, маленьких пакетиков с мармеладом. — Это тебе от Санты! С Рождеством! — радостно объявил он. Медик покрутил зажатую в пальцах карамельную трость, украшенную алым бантиком и подсохшей кровью. Сухие губы врача тронула лёгкая улыбка. Сочельник был на носу, но, похоже, что Красная команда получила Рождественские бонусы раньше их, и Медик, наблюдая как Разведчик весь день вытряхивает вражескую команду, решил что бегун хотел себе сладкий подарок в честь Рождества. Оказывается, всё-таки нет. Улыбка сошла с губ немца. — Что такое? — спросил Разведчик, внимательно заглядывая ему в лицо. — Ты не любишь сладкое? — У меня для тебя тоже кое-что есть. Медик потянулся под стол и вытащил из-под него… Глаза бостонца округлились, когда он увидел в руках врача биту. — Чел! — воскликнул он и тут же взял биту в руки и повертел в разные стороны. — Это она! — воскликнул он. — Она! Это… она! Она, блин! Это она! — а затем ошарашенно уставился на улыбающегося Медика. — Где ты её нашёл?! Медик пожал плечами, опустив голову: —В ящике с комплектующими. Разведчик метнулся к нему, обнимая за шею. Медик вздрогнул, но усилием воли заставил себя сидеть смирно. — Чел, чувак, мужик, спасибо! — выдохнул Разведчик, и в его голосе было столько счастья, столько облегчения, почти физического, что Медик и сам чувствует, как напряжение немного отпустило и его. Это действительно было Рождество.

***

Флэшбек: — Эй, малец, — крикнул ему вдруг вражеский Подрывник. Рядом стоял Солдат, тоже Красный. — Конфетку хош? Разведчик, приготовившийся к бою, осекся — Красный показывал ему пригоршню конфет, завернутых в яркие цветастые обёртки зелёных, красных, золотых цветов и перетянутых красной ленточкой каждая. — Откуда они у вас? — спросил Разведчик. У них таких не было. У них были обычные, а эти выглядели так празднично, нарядно. И наверно это были даже не леденцы, а шоколадные конфеты с густой помадкой внутри. Солдат и Подрывник Красных, усмехаясь, переглянулись. — Да от Санты! Что, маленький, тоже тебе хочеца? Ну так поди сюды, мы и тебе тоже отсыпим, в честь Рождества! — темнокожий мужчина потряс пригоршней, собранной в широкой ладони, а затем оба: и он, и вражеский Солдат, заржали. И Разведчик подошёл. Но не по прямой — не на ковер из липучек. Бегун скользнул в сторону, скрывшись за ящиками, обошёл сбоку и прикончил обоих несколькими точными выстрелами из новенького обреза: у него перезарядка была быстрее и отдача меньше — с ним было удобно и легко. Затем Разведчик собрал раскиданные по полу конфеты и оглядел трупы. Из кармана Солдата торчали еще обёртки. Он забрал и их, и спрятал добычу в вещмешок. Потом он решил проверить и остальных: были ли у них тоже с собой конфеты? Это действительно было похоже на праздник: бьешь врагов посильнее и получаешь конфеты, как из пиньят.

***

— Это ведь ты её забрал? Разведчик Красных остановился и глянул на него. Он смотрел иначе. — Ну? — вражеский бегун усмехнулся, перекатывая во рту жвачку с противным чавкающим звуком. Его усмешка тоже была совсем не такой, как у их Разведчика. Комплекция у них была похожей, и, кто знает, возможно они были примерно одного возраста, но вот эти складки, появлявшиеся от гадкой, гнусной ухмылки, не просто добавляли возраста, а старили лицо молодого парня. — Он вообще-то вышвырнул мою, типа. Я, вообще-то, всё видел: просто взял и вышвырнул. Уебок. Нормально? Она мне тоже, знаешь, нравилась, и всё такое. — Что ты хочешь за неё? Красный изогнул бровь, окинув Медика Синих взглядом, а затем усмехнулся: — А ты че уже, задницу его оприходовал, или что? Плачет тебе в плечо по ночам что-ли? Тебе то чё за дело, папаша, а-а? — Что ты за неё хочешь? — повторил врач, упрямо глядя на него. Тот играюче покрутил в руке тяжёлый обрез, будто тот был пластиковой игрушкой. А потом хмыкнул. — Ну, вообще-то ничего, чувак. Хотя… Знаешь, мы тут, походу, надолго застряли и всё такое. Сечешь? Отсос за биту. Если не согласен — отвали. Но, чел, я думаю тебе это как поссать сходить: по тебе прям видно опытного хуесоса. По нашему врачу, вообще-то тоже. Это у вас у врачей отдельно изучают что-ли? Как сосать? Но он та ещё пизда — не допросишься. Русскому с первого дня в жопу даёт, а мне шиш — целку включает. Короче, отсос, чел. Второй раз врач обманулся юным возрастом наёмника перед ним. — Сначала принеси её. Разведчик жестко глянул на него. — Нет, мужик. Так не пойдет. Я сказал: ты сосешь — я несу биту. Всё. Нет, так нет, чел, я предлагать больше не буду и биту его выкину, как этот придурок мою, да и всё. Мне еще кучу других дадут, а он пусть утрется тогда. Я, типа, её ещё не выкинул, потому что тупо забыл про неё. Такое старье, знаешь, даже в руках держать стрёмно. Короче, выкину, а он пусть утрётся. Медик коротко кивнул, пустым взглядом уставившись в пол. — Ну вот. Только учти, чувак, без фокусов. Потому что, чел, на мне вся эта херня заживет, а биту я выкину сразу. Вот пойду потом и сразу выкину. И смотри, старайся. Халтура хуже дрочки, и какой-то старпер у ног тоже так себе. И, ладно, так и быть, я даже не растреплюсь. Типа, посмотри на себя: у цыпочек хоть мордашки симпатичные, а хвастаться, что трахнул стрёмного старпера — отстой. Короче, забились. Ты сосешь, а я тебе биту. Начинай, че смотришь.

***

— Ну ниче так, — сказал Разведчик Красных, заправляя влажный опавший член в штаны с абсолютно равнодушным видом, пока Медик, закрыв рот ладонью, кашлял. -Я думал, ты глубже берёшь, но сойдет. Ладно, принесу как-нибудь, жди. Когда вражеский Разведчик исчез из виду, Медика Синих стошнило чужой спермой и желчью. Позже ему пришлось ещё пять раз стоять на коленях перед Разведчиком Красных, пока тот, не наигрался и не принёс, наконец, биту. — Сосешь ты конечно отстойно, — заметил он скучающе в их последнюю «встречу». Вовремя, ведь это уже был Сочельник.

***

Вечером все собрались наверху, и Разведчика в медпункте тоже не было: все отмечали праздник. Медик тоже праздновал. Он держал конфеты в руках, зарывался лицом в пёстрые обёртки, а сам видел перед глазами молодое тело. Упругие сильные плечи. Зарывался носом в ткань, тёплую, мокрую от пота, и ощущал жар молодого крепкого тела. Чувствовал ещё сохранившуюся мягкость кожи, но исходивший от её едкий запах пота после целого дня. Спускался ниже и вдыхал густой и тёплый запах в самом паху. Сжимал в ладонях упругие икры. В своих фантазиях он был волен на всё. И это тоже был праздник.

***

— Привет! — бодро поздоровался Разведчик, улыбаясь. — Как дела? Медик как раз возился с настройками стационарного быстроправа — он барахлил в последнее время: кровяная эссенция подавалась, но иногда не исцеляла. — Привет, — поздоровался Медик. — А я вот сейчас с ма разговаривал, — счастливо улыбаясь сказал Разведчик, обходя операционный стол. — Редко разрешают, ты знаешь, звонить, и всё такое, но сегодня по графику можно. Я заранее договорился. И я рад прямо жутко — она всегда так радуется, когда я звоню, — воодушевленно рассказывал Разведчик. — И я прям слышу как она прям улыбается. — Замечательно, — немец напрягся, когда Разведчик встал рядом с ним. Врач закусил губу, и пытался смотреть сквозь него, но у него не получалось. Никогда не получалось. — Хотел бы съездить домой? Разведчик отрицательно мотнул головой: — Нет. Когда я дома — она оплачет постоянно. Разведчик подошёл совсем близко, и Медик даже почувствовал тепло, исходившее от его тела, запах пота, немного мыла и тот самый тёплый запах, который был именно у молодого тела, смешавшийся теперь с запахами стали и пороха — футболку не менял уже несколько дней. — Нет, — сказал он, когда Разведчик оказался практически вплотную к нему. — Но почему? Я же вижу, ты смотришь. Медик зажмурился, сжав в ладонях край операционного стола, и уронил голову. — Нет… Я не… Нет. — Док, — произнёс он, и щеку Медика, по-прежнему стоявшего с закрытыми глазами, обожгло тёплое дыхание, и тело напряглось, словно готовое к удару, когда Разведчик просто положил ладонь на его грудь, скрытую сейчас тканью посеревшей от частых стирок рубашки. Врач стиснул зубы, словно ему было очень больно, мертвой хваткой держась за стол позади себя. На худом лице очертились нервные, некрасивые складки, придавая лицу лекаря изможденное, страдальческое выражение. — Эй, всё хорошо, всё в порядке, ничего страшного. Я не против совсем, — сказал Разведчик, и его теплая, почти горячая ладонь, пришлась по плечу врача. — Ты мне нравишься очень. — Давай, — уговаривал он. Медик открыл глаза, всё также глядя вниз, на их с Разведчиком ноги, и поднял руку, чтобы коснуться его предплечья. — Вот, да, давай, всё хорошо, ну, — просил Разведчик, и сам мотнул рукой, устанавливая между ними контакт. С губ врача сорвался прерывистый вздох, пальцы мужчины сжали сильное, покрытое упругой, гладкой еще кожей, предплечья парня. Немец стиснул ладонь сильнее, проводил слегка вверх и вниз, помял пальцами, чувствуя сквозь кожу выраженные пучки мышц. Разведчик прижался к нему, не облокачиваясь, но становясь вплотную. — Вот так, — произнёс он. — Да, вот так, — выдохнул он в висок врача. — Я совсем не против, я никому не скажу. — Нет… Нет. —Док — позвал он снова и вильнул гибким телом, прижимаясь, это уже было почти объятие, во время которого Медик глубоко вдохнул запах молодого, юношеского ещё тела совсем рядом, поднял затравленный, испуганный взгляд на Разведчика, который тут же уставился ему в глаза. — Мне никогда не нравились мужчины, но ты мне нравишься. Знаешь, ты будешь первым. Вообще-то, единственным, потому что я хочу именно тебя, понимаешь? Ты мне очень нравишься. Я только с девочками раньше был, но я для тебя всё сделаю, что попросишь. Ты можешь не беспокоится, я помылся, и всё такое. Медик затнул ему рот ладонью, а сам отшатнулся, словно ошпаренный, врезавшись в стол, который загремел от рывка. В глазах командного врача не читалось ничего, кроме ужаса, но Разведчик всё ещё чувствовал своим бедром, как абсолютно твёрдый член прижимается к его бедру. Он снова потянулся к Медику, коснулся ладонью его плеча, но в следующий момент тот оттолкнул его с такой силой, что бегун едва удержался на ногах. Он замер. — Н-не уходи… — сдавленно попросил врач, зажмурившись, снова вцепившись в стол позади себя и не глядя на Разведчика. — Не ухожу. Не ухожу, док, — заверил Разведчик, оставаясь, впрочем, там, где стоял. — Я здесь. Я не ухожу. Прости меня. Они стоят, каждый на своём месте, и абсолютно ничего не происходит до того момента, пока в коридоре, где-то в отдалении, что-то не грохает, привлекая их внимание.

***

Медик закрыл изнутри дверь операционной и позвал Разведчика за собой, в спальню. Её он тоже запер. Оказавшись внутри, Разведчик разулся, оставив бутсы на пороге, а затем сразу стал раздеваться. Под испуганный, пристальный и тяжёлый взгляд немца, он прошёл к кровати и тут же снял с себя футболку. Медик вскинул ладонь, когда Разведчик потянулся к пряжке ремня на своих брюках. — Нет? — Хватит. — Хорошо. Медик долго глядел на него. На молодое, сильное, точеное тело, совсем не хрупкое, как казалось иногда со стороны, но, как врач и знал, сплошь состоящее из сухих жил и мышц, обтянутых мягкой тонкой кожей. От пупка к паху тянулась тоненькая полоска волос, исчезая под ремнём. Медик подошёл ближе. Его взгляд скользнул выше, к лицу парня. А потом немец его за плечи и прижал к себе, впиваясь в губы. Да. Да, он был прав всё это время. Это был мёд. На тонких, обветренных, шершавых губах был мёд, который Медик теперь жадно, с голодным отчаянием собирал своими губами, слизывал языком, никак не в силах остановиться и утолить давнюю, очень давнюю жажду. И Разведчик позволял ему, позволяя терзать податливые расслабленные губы, а затем послушно открыл рот, чтобы врач мог вылизать его зубы, десны, язык, собирая его слюну, сглатывая, задыхаясь, но не отстраняясь. Медик целовал его в тайне от самого себя. Он пытался сделать это раньше, чем сам успеет что-то понять. Когда Медик всё-таки оторвался от податливого рта, тот тут же уткнулся носом в мягкую щеку и, глубоко вдыхая, заскользил им ниже, к шее, где задержался и взахлеб втягивал аромат соли, молока, согретой солнцем кожи. Молодости. А затем он бессильно уронил голову на его плечо и замер, сгорбившейся уродливой фигурой. Он до смерти боялся. Он задыхался, мертвой хваткой вцепившись в плечи бостонца, и болезненно жмурился. Разведчик потянулся к нему рукой, чтобы коснуться плеча, но Медик дернулся, словно от удара. — Прости. — Нет, нет. П-просто… — губы мужчины дрожали от сухих, неконтролируемых рыданий. — Да. Да. Конечно, как угодно. Что угодно. Несколько мгновений Медик загнанно дышит. Голова кружится, силы оставляют его и в какой-то момент он просто падает на колени перед Разведчиком, обнимает сильное жилистое тело и — наконец-то — горячечно зарывается лицом в тёплую упругую плоть перед собой, крепко прижимается щекой к горячей коже, и дужки очков больно впиваются в его лицо. Разведчику, наверно, тоже большно и, может он шипит от боли, но врач оглох от шума крови в ушах. И он снова вдыхает; он наконец-то вдыхает глубоко, жадно этот самый мускусный, жаркий, терпкий, медовый запах молодой и чистой кожи, хватается за бока, мнёт, щупает, сжимает каждый сантиметр, плоти, мышц, костей, ноздри врача широко раздуваются пока он пытается надышаться запахом чужого тела. Голова кружится, Медика ведёт, он проваливается всё глубже, пока трется щекой, тычется носом, пытаясь глубже зарыться в чужую плоть, почти рыдая, задыхаясь, чувствуя неминуемое приближение смерти, Бога и животный голод одновременно. Он целует, пробует ртом тело парня. Кожа на его животе мягкая, она — чистый шелк, он спускается ниже, не в силах оторваться ни на секунду, и почти молится, — плачет, — когда прихватывает, пригнувшись ниже, губами мелкую поросль волосков под его пупком. Разведчик наверху шумно вздыхает. Затем, Медик опускается ниже, садится на пятки и нетерпеливо ныряет лицом в паховую складку, в её тепло, в мужской солоноватый, мускусный, душный запах. Он коротко, едва слышно скулит. Ему ничего больше не нужно. Он не смеет. Он отрывается от чужого бёдра и поднимает взгляд на возвышающуюся над ним фигуру Разведчика — у его Немезиды лицо юноши и глаза старца. И маленький, едва заметный шрам возле носа. Медик сидит у его ног в душной комнате без окон, и тогда он поднимает взгляд, заглядывает в чужие в глаза и замирает. Врачу становится холодно. Бостонец открывает рот, вроде, собираясь что-то сказать, но затем закрывает. Медик вновь опускает голову. Его парализует страхом, и он не может заставить себя пошевелиться. Ему хочется начать просить прощения. Он надеется на снисхождение, на помилование. И вдруг Медик слышит, но не может понять смысл сказанного: — Я тебя люблю. Немец роняет голову, отчаянно держась за худые бока и пытается дышать душным спертым воздухом. Пространство вокруг вдруг начинает исчезать, звук чужого дыхания, запахи, ощущение времени исчезают.

***

Сколько он так простоял, он едва ли сможет сказать, но когда буря в голове немного стихает, его колени уже болят от жёсткого пола. Медик находит ладонью ладонь Разведчика и обхватывает его — сейчас голые — пальцы своими. Тот так и стоит перед ним, и, видимо, уже очень давно. — Ты замёрз, — говорит Медик, щупая чужие холодные пальцы: в комнате душно, но бетонные стены плохо держат тепло. — Ложись. Разведчик ложится. — Ты хочешь, чтобы я?... — Разведчик вновь тянется к пряжке ремня, но немец отрицательно мотает головой. — Нет. — Хорошо. Разведчик кладёт руки вдоль тела, Медик оглядывает его, а затем всего лишь укрывает, внимательно следя, чтобы каждый сантиметр оголённый кожи был закрыт тёплым одеялом. Бегун следит за ним и за его движениями и смотрит на него и когда тот просто остаётся сидеть на краю кровати, уронив лицо в ладони. — Док, — зовёт наконец Разведчик. — Да? — Я вроде засыпаю. Уголок тонких губ Медика дёргается в слабой улыбке: — Спи. — А ты? Медик замирает, делает несколько вдохов и выдохов. А затем поднимается на ноги и начинает раздеваться. Под тем же пристальным взглядом Разведчика, который он чувствует спиной, он расстёгивает сначала брюки. Он снимает их и аккуратно вешает на спинку стула возле кровати, а затем тщательно разглаживает складки на плотной ткани. Затем, он расстёгивает пуговицы рубашки, снимает её и также вешает на спинку стула, аккуратно расправляя все складки. Галстука сейчас на нём нет. Лишь затем он садится на край кровати, снимает очки, осторожно укладывает их на небольшой ящик, служивший тумбой и накрытый тканью, и лишь затем медленно опускается на кровать рядом.

***

Медик не спит — он смотрит на Разведчика. Взгляд привыкших к темноте глаз скользит по чертам молодого, худого лица; касается бровей, очерчивает симметричные глазницы, отмечает высокие скулы, впалые щеки. Медик закрывает глаза и позволяет себе почувствовать жар, исходивший от тела рядом. Он снова согревает, он снова заполняет, но буря миновала, и на этот раз рассудок милостиво позволяет врачу просто насладиться этим ощущением. Его рука тянется, желая коснуться горячего тела рядом, но замирает, и в этот момент Медик вздрагивает, потому что видит перед собой открытые глаза, смотрящие прямо на него — Разведчик проснулся. — Кто знает, что ты здесь? — тихо спрашивает Медик. — Никто. Все думают, что я у себя, — отвечает Разведчик. Медик опускает ладонь на матрас, едва задевая, кажется, руку Разведчика, отводит взгляд. Он слушает ночную тишину, дыхание рядом с собой, и пропускает прямо через себя то, что слышит дальше: — Док, а знаешь, а ведь всем наплевать. Я имею в виду… на всё. Даже если кто-то из нас завтра реально откинется — всем пофиг будет. Медик закрывает глаза, вздыхает и чувствует, что по мере того, как смысл сказанного доходит до его уставшего сознания — становится легче. Он снова вздыхает и ощущает, как с новым выдохом напряжение отпускает его губы. На волне этого растущего чувства, Медик тянется ладонью к лицу напротив и касается пальцами чужой щеки, наслаждаясь мягкостью согретой сном и одеялом кожи. Разведчик смотрит, и на этот раз Медику легко выдержать его взгляд: ему спокойно. Ему спокойно это знать. Он окрылён этими словами, этим знанием. Если представить, что они все уже умерли: умерли для мира, умерли для всех, что он сам уже мёртв — становилось так легко. И думая, представляя, что он уже мёртв, Медик впервые за долгое время испытывает это опьяняющее чувство свободы. Жизни. То, как оно наполняет его, согревает его, будто снимая булыжники с его плеч. Слова бегуна так воодушевили его, и в какой-то момент это чувство стало таким большим, что Медик поддается ближе и целует Разведчика, и на этот раз он может просто почувствовать человека рядом, чужие губы, почувствовать прошедшую по телу дрожь, и снова успокоить себя этой мыслью. Господи. Господи, как же хорошо. «Всем плевать.» Вот оно. «Даже если кто-то умрёт — всем плевать.» Господи, да вот же она: свобода. Медик прячет растянувшийся в улыбке рот, уронив голову Разведчику на плечо и тихо, едва слышно по-гиеньи хихикает. Постепенно его смех становится громче, его лицо потеет, он с трудом дышит, сотрясаясь всем телом, но не может остановиться. Разведчик всё-таки обнимает его и неловко поглаживает где-то в районе взмокшей лопатки, и Медику плевать: он не дёргается и не боится. Прямо сейчас, убаюканный этой мыслью, окрыленный этой легкостью, он чувствует лишь ладонь, ласкающую его тело, и её тепло, и, когда в голове снова появляется тень страха — снова осознаёт, что уже умер — и это работает, и он радуется небывалой свободе просто насладиться этой лаской, растворится в ощущениях и собственных порывах. Опьяненный и счастливый своей смертью, своим несуществованием, он целует шею Разведчика так, как ему давно хотелось. Парень расслабляется в его руках, его вздохи ласкают слух в темноте спальни; запах его тела, разгоряченного, согретого под одеялом, накопившего жар, заполняет легкие, и Медик смеётся, и широко улыбается, и шкребет горячую кожу зубами, пока пытается целовать. Затем, он поднимает голову выше и накрывает рот Разведчика своим, и целует, и смеётся, высоко и некрасиво хихикая, и язык Разведчика несколько раз проезжается по его зубам, сам он несколько раз больно ударяет бостонца зубами по нежной коже на губах и тот шипит, и тогда Медик извиняясь несколько раз целует ушибленное место. И ещё раз, и ещё, очень очень нежно. Он хочет почувствовать мягкость кожи под губами, тепло и поймать губами чужой вздох. Он скользит ладонью по обнажённому торсу. Кожа такая горячая, такая мягкая, что Медику кажется, будто он вплавляется в неё с каждым новым прикосновением. Врач замирает на секунду и останавливается. Прислушивается. И снова вспоминает о том, что прямо сейчас, на сегодня он — мёртв. Они оба. Это там, за дверью спальни, они будут живые, но это будет не сейчас, завтра, через несколько часов. А пока, в темноте маленькой комнаты, в тесноте одноместной кровати, в тепле их тел, накопленном под одеялом, они мертвы. Медик мёртв, а значит, свободен. Медика снова накрывает ощущение легкости. Он открывает глаза и смотрит на Разведчика. В его красивое лицо, в его черты. И тот глядит в ответ и улыбается. Медик чувствует, что он счастлив. Он обнимает бегуна, не забывая наслаждаться твёрдостью его тела в своих руках, и тот возвращает ему объятия. Его палач, его спаситель. Сквозь ткань белья, Медик чувствует желание Разведчика: эрекция полная и абсолютно уверенная. В своей голове врач вспоминает запах, который он уже запомнил, у самого паха Разведчика: мускус, тепло, пот. Он ныряет под одеяло и тихо стонет, когда его окутывает жаром и запахом мужского тела со всех сторон. Он предвкушает, ласкает языком твёрдую грудь, находит на ощупь крошечную бусину соска, вдыхает слабый, но уже отчётливый запах пота, собравшийся у подмышки, и проникает губами к сосочку, щёлкает языком по нежной плоти. Разведчик вздрагивает и втягивает воздух сквозь зубы. — Это с-странно, блин… — сдавленно выдыхает он, когда Медик продолжает своё занятие. Он уже понял, что Разведчик здесь не чувствителен. Он ни в чём его не винит: не всем нравятся ласки в этой области и, вероятно, она даже вызывает у бостонца дискомфорт. Медик это понимает, но ему просто хочется ещё. Разведчик это ему позволяет, и Медик сосёт, лижет, сжимает пальцами и растворяется в нежности и чистоте кожи, в тепле, и когда он прерывает своё занятие — Разведчик напряжён как тетива, а эрекция ослабла. Медик выбирается из-под одеяла, — приходится откинуть его в сторону, — садится на пятки, между разведённых ног Разведчика и окидывает взглядом длинное, поджарое, упругое тело перед собой. Они могут прийти за мертвецом, могут резать его и бить. Лишить всего. Ему всё равно. Он улыбается этой мысли, пока скользит ладонями по твёрдым бёдрам бегуна; он на несколько мгновений закрывает глаза, наслаждаясь этим ощущением, сминая, массируя на ходу эти бедра, эти мышцы, эта машину. Разведчик елозит и чуть выгибается, вздыхая — ему нравится, поэтому Медик ещё немного массирует натруженные мышцы, в трансе наблюдая, как молодой человек под ним ерзает, как напрягаются его мышцы, как сбивается дыхание, как он, возясь, потирается промежностью в нескольких сантиметрах от его собственной. Взгляд Медика упирается в его пах, и врач сглатывает, когда понимает, что вот теперь он уже чувствует запах. Он не бьющий, едва уловимый, но из-за жары, духоты, лежания под одеялом, он накопился и стал очень густым и интенсивным. Когда ладони Медика останавливаются, Разведчик под ним часто дышит через приоткрытый рот и ошалело глядит в потолок. Медик в темноте видит как покраснело его лицо, грудь, а ещё то, что ткань штанов снова натянулась в паху. Медик торопливо расстёгивает пряжку ремня, боясь упустить время — оно вдруг снова начинает существовать, пробиваясь сквозь шум в ушах мерным тиканьем механических часов на тумбочке, разрушая вакуум тёмной комнаты. Разведчик всё-таки помогает ему стянуть с себя штаны — Медик снимает их сразу с бельём, стараясь почти не смотреть. Затем он опускается на кровать. Очень тесно, ему приходится сесть на краю кровати и угол не очень удобный, но Медик игнорирует это, и снова сглатывает наполнившую рот слюну, глядя на стройные, сильные бёдра, бледные, такие бледные, нисколько не тронутые загаром. Даже родинок нет. Медик глазами изучает ноги, шумно вздыхает, скользя взглядом по покрытой волосками коже, а затем зарывается лицом во внутреннюю поверхность бедра; поросль жёстких волосков щекочет нос, щеки, и Медик вдыхает ещё и ещë, а затем поднимается выше, неловко опираясь на локти, пока не касается паховой складки, и стонет. Тёплая, влажная, густая субстанция собралась здесь, на нежной, здесь лишённой волосков коже. Медик пробует её языком, собирает губами, задерживаясь там. А затем отрывается от своего занятия, позволяя себе открыть глаза, а взгляду — переместиться. У Разведчика длинный, аккуратный член с лёгким изгибом. Медик смотрит на него, и у него кружится голова. Он замирает. Прислушивается, дышит. А затем бессильно роняет голову на бедро Разведчика. Да так и остаётся. — Док — зовёт Разведчик. Медик реагирует не сразу. — Да? — Хочешь, может, я что-нибудь сделаю? Для тебя. Всё, что хочешь. Губы немца снова трогает улыбка. Голос Разведчика заглушает тиканье часов — в груди снова теплеет. Врач поднимается на локтях, садится на кровати, а затем перебирается выше, чтобы лечь рядом с Разведчиком. Он смотрит на него, в его глаза, а тот сам касается его лица, также неотрывно глядя в ответ. — Я как только тебя увидел — ты мне сразу понравился, — сообщает ему Разведчик. — Просто что-то такое сразу понял. Какое-то как… предчувствие, что-ли. А Медик снова замирает, на этот раз просто наслаждаясь моментом. Он снова проваливается в спасительную мысль, растворяясь в ней, в дыхании Разведчика рядом, в тепле его тела, в его признаниях. А не в тиканье часов. Эта мысль давала ему право. Она разрешала ему всё. А тиканье часов перестаёт дышать в затылок, пока дышит рядом Разведчик. — Я на всё согласен. Тебе не нужно спрашивать, — слышит он. — Тише, — просит Медик шёпотом. — Хорошо. А затем целует лицо напротив. Скулу, бровь, маленький шрам возле носа, худую щеку, касается губ. Он обнимает и прижимает к себе чужое тело, оглаживает чуть влажную спину ладонями, зарывается носом в коротко стриженный висок. Разведчик вздыхает, врач чувствует как вздымается и опадает его грудная клетка на особенно глубоких вздохах. Это наполняет его жизнью. Заражает его жизнь. Но он всё ещё ощущает покой. Медик снова опускает ладонь ниже, осторожно проходит всей её длиной по члену Разведчика. Бедра бегуна мелко вздрагивают, с губ бостонца срывается вздох. — Не бойся, — просит Медик, хоть это явно и не было проявлением страха со стороны Разведчика. — Я не боюсь, — отвечает тот. Медик продолжает ласкать и щупать твёрдый, горячий ствол. Он делает это почти что глядя на себя со стороны. «Надышаться бы тобой, моя радость,» — говорит он в своих мыслях, и не знает, сказал ли это вслух. — Что? — тихо спрашивает Разведчик и коротко стонет, когда пальцы Медика чувствительно задевает уздечку. Сказал, но на родном языке. Медик отрицательно мотает головой. Он замечает, что взгляд Разведчика направлен вниз, и слегка отодвигается, чтобы дать тому возможность смотреть. Он осекается, когда собственное желание напоминает о себе, но издалека, словно через толщу воды. Врач закрывает глаза, а потом стягивает с себя бельё; не больше, чем нужно, чтобы освободить собственный возбуждённый член. Разведчик глядит на него вопросительно, рука бегуна тянется ниже, но Медик отрицательно мотает головой, и Разведчик кивает и убирает руку. Это маленький фейерверк в голове, когда Медик соединяет в ладони их органы. Он закрывает глаза и вспоминает о том, как это хорошо. Разведчик рядом шумно втягивает носом воздух, а затем кусает губу, когда ладонь Медика начинает двигаться. Ему не нужно трогать, чтобы знать, что каждый мускул на бёдрах бегуна каменно-напряжен, что он дрожит от нетерпения, и это подводит самого Медика ближе к краю. — Не молчи, — просит он, и короткие стоны вперемешку со вздохами наполняют душную тёмную комнату и разум Медика, уводя его всё дальше от реальности, заставляя всё больше и больше растворятся в звуках, тепле, запахах. Уже на грани он обнимает Разведчика свободной рукой, и тот порывисто хватает его за спину в ответ, и вскоре весь мир перестаёт существовать. Он стискивает зубы, сжимает губы, и кончает не издав ни звука, но Разведчик вскрикивает за них обоих. Они так и остаются лежать. Только Разведчик всё-таки поднимается через какое-то время, чтобы поднять с пола одеяло и укрыть их. А Медик лежит неподвижно. Он не спит, и не дремлет, но он больше не слышит, не видит, не чувствует. Вокруг снова духота, темнота и тиканье часов, а все запахи слились в один, но Разведчик снова прижимается к нему, и снова тянет его к теплу, к покою, к тихому счастью. И Медик улыбается. Утром он предлагает Разведчику забрать его часы себе, что бегун и делает без лишних вопросов.

***

После ужина Медик как обычно работал, а Разведчик как обычно появился на пороге медпункта. Он сел на табурет на колесиках, на котором затем и «подъехал» за стол, за которым сидел врач, оказавшись рядом с ним, а затем наклонился к нему, уперевшись руками о стул между разведённых колен и устроил подбородок на плече мужчины. Кончик его носа коснулся худой щеки немца, а затем её обожгло горячее дыхание. — Док, — позвал он, будто Медик всё ещё мог не заметить его присутствия. — Док, я хочу ещё один подарок. Ну, типа, как на Рождество, но ещё один. Можно? Внезапно даже для себя самого — Медик улыбается и, раньше, чем он успевает это понять, поворачивает голову к Разведчику, глядит на него и спрашивает: — Ты нахальная свинка? Разведчик, сияя, глядит на него в ответ, улыбается широко, а затем снова порывисто роняет голову Медику на плечо, щурится хитро и выдыхает, посмеиваясь. Медик, — снова прежде чем сам это осознаёт, — тихо смеётся. — И что ты хочешь? У меня больше ничего нет. Разведчик отрывает висок от его плеча, глядит на него и просит: — Скажи своё имя.