Шутки не приняты

1

      Что такое шутка? Это всего лишь попытка сделать вид, что по-настоящему печальные вещи в твоей жизни на самом деле не имеют смысла.       Бубенцы на колпаке заглушают все неудобные мысли в этой комнате… Разве я буду серьёзен, если в таком-то виде полезу в петлю?       Принцесса замолчала. Её ладонь в кружевной белой перчатке застыла у лица. Она едва доставала носками туфелек до пола, крошечные ноги в шелковых чулках покачивались в воздухе. Подснежник в своём огромном кринолине. Бархатный багровый трон.       Легкий поворот головы заставил фрейлину низко склонить голову к губам принцессы.       — Уведите, — чуть слышно пробормотала она и стыдливо опустила глаза к коленям, где покоились складки её пышного платья. — На плаху.       Она произнесла это с той же кроткой интонацией, с какой просят поменять остывший чай.

2

      Огорчать юных принцесс вовсе не вменялось мне в обязанность. Окажись я вновь пред леди Шарлоттой Эшфорд, я, пожалуй, склонил бы голову в раскаянии.       Конвоиры толкнули меня на колени перед плахой. Право слово, этот предмет мебели знавал и лучшие времена. Старый, потемневший английский дуб, покрытый бороздами прошлых приговоров. Я уложил на него свою шею, и в этот момент дурацкий шутовской колпак соскользнул набок.       В потайном кармане звякнула камфорная помадка. Моя единственная подлинная ценность, которую я тайком втирал в колени, чтобы наутро снова иметь силы приплясывать перед троном. Я перевалился с одного колена на другое. Право слово, во дворце камень мягче.       Не похоже, что палачу было до меня дело. Несколько голов смотрели из мешка. Я оглянул пустой двор. На казнь артиста даже некому смотреть, кроме сих достопочтенных. Я принялся разглядывать плаху и обнаружил свежую, косую зарубку на краю колоды.       «Молодой еще палач, руки дрожат от неопытности» — подумал я.       Над головой вздохнули. Зашуршала грубая ткань засученных рукавов. Мне стало любопытно. Если голова покатится, звякнет ли колпак?       — Скажите, любезный, — проронил я, — беретесь ли вы переделывать работу, ежели у меня с первого раза закружится голова?       Палач перевел взгляд с топора на меня, повернувшегося к нему на мгновение. Его глаза были спокойными, как лондонское небо в ноябре. Слова повисли в промозглом воздухе двора.       — Неужели и имени своего не назовёте?       — Моё имя Лань Чжань, сэр, — ответил палач. Он поудобнее перехватил топор. — И я служу короне. Положите подбородок ровнее, будьте любезны. Вы пачкаете сруб румянами.       Я послушно опустил голову обратно на плаху. Это было сухо, вежливо и чертовски буднично.       — Окажите услугу, — заговорил я снова. — Поправьте колпак.       Он пренебрёг моей просьбой и обратился к сержанту.       — Двор положено освободить. Я сам закончу дело и отнесу мешок.       Сержант угрюмо кивнул. Конвоиры развернулись и зашагали прочь, кованая дверь захлопнулась.       Вдруг ладонь коснулась головы, бережным движением поправляя шутовской колпак. Палач на секунду опустил топор.       Послышался шорох. Он вытащил чистый холщовый мешок, предназначенный для голов; сохраняя ледяное спокойствие, опустился на колено и, бесцеремонно ухватив меня за бедро, подпихнул плотную сухую парусину под мои разбитые колени.       Я удивлённо приоткрыл один глаз. Какая удивительная испольнительность!       — Вы не надели ваш зеленый шелк сегодня, сэр. В нем вы выглядели… опрятнее перед Ее Высочеством.       «Надо же, какая дотошная челядь пошла, даже гардероб мой запомнил». Я аккуратно повернулся набок, удобнее укладываясь на плахе, и лениво окинул палача взглядом.       Называть его мастером Ланем было бы даже забавно. Палач совсем мальчишка, лет двадцати двух, не больше. Он стоял надо мной с пуританской осанкой, глаза смотрели безразлично. Викторианский Ист-Энд не мог сотворить такую точёную стать. Широкие плечи, сильные руки, которые, судя по мозолям, до этой службы долго махали молотом в кузнице.       Из-под шерстяного жилета топорщилась белая рубаха, явно выстиранная к утру заботливой матерью или молодой женой.       Он изо всех сил хмурил брови и держал спину прямо, подражая старым тюремщикам. Но в углах губ еще не залегла та горькая, неподвижная складка, которая их отличает.       Он занес топор. Я послушно устроился.       В сущности, мне было все равно. От этого гнилого пня пахло точно так же, как от нар в Клеркенвелл, где я гнил, пока управляющий леди Шарлотты не выкупил меня ради забавы своей маленькой хозяйки. Из недоучившегося стряпчего получился отличный покладистый шут.       Я посмотрел на начищенные сапоги мастера Ланя и снова мне захотелось с ним поговорить:       — Знаете, мастер Лань, — хрипло и лениво прогундил я, — а ведь это чертовски скучно. Вы стоите, я лежу. Моя покойная супруга в такие минуты требовала от меня куда большей прыти.       Я рассчитывал, что к этому моменту, топор будет уже в моей шее.       — Вы не подумайте, я не жалуюсь, — монотонно продолжал я. — Туда мне и дорога. Не обидно, понимаете?       Я услышал, как он хмыкнул. Кабацкая острота пробила его казенную броню. Впрочем, язык у меня с молоду был на редкость длинным и гадким.       — Вы стоите надо мной со столь внушительным… топором, а я так беззащитно простерт у ваших ног, — я нарочно подпустил в голос жеманной хрипотцы… — Ей-богу, надеюсь, вы возьмете меня без суеты, как и подобает джентльмену с покорным слугой.       Эти слова, нарушавшие все мыслимые табу нашего чопорного века, повисли в воздухе. В викторианском Лондоне за один подобный намек можно было угодить на виселицу.       На самом деле мне было тошно. Тошно от этой правильной, сухой и чистой декорации. Корона хотела, чтобы я умер благопристойно. Я же не хотел ни умирать, ни делать это благопристойно!       Безупречный, праведный мальчишка замер. Под рубахой вздыбилась его крепкая грудь, по фарфоровой шее разлился жаркий румянец. Он был слишком юн и не умел играть в светские недомолвки.       Юноша швырнул топор на каменные плиты. Оружие покатилось в сторону.       — Вы верно подметили, сэр, — негромко сказал он. — Зачем упускать возможность, раз уж мы оба истосковались по хорошей компании?              Я замер, упершись подбородком в дерево, и почувствовал, как испаряются остатки напускной скуки. Я привстал, чтобы взглянуть и понять, серьёзен ли он? Огрубевшая ладонь, которая минуту назад бережно поправляла колпак, властно примяла плечо к плахе.       — Вы, мастер, меня, верно, не так поняли, — прошептал я. — Я ведь шут. И шутить — моя работа даже на смертном одре.       Юноша молча обошёл меня и загородил остальной мир. Пальцы сжали плечо, не оставив сомнений в его намерениях.       Рабочий класс не привык тратить время на долгие прелюдии.       Он приспустил штаны и вынул член рядом с моим лицом. Я пытался защититься шуткой, глупым паячеством? Вот я вновь проиграл.       В поведении палача была истинно викторианская черта. Раз уж ремесло отложено в сторону, нужно без лишних слов переходить к следующему делу! Его огрубевшие пальцы потянулись к моему вороту.       Первым полетел шутовской колпак. Бубенцы в последний раз звякнули, покатившись в угол двора. Пуговицы жилета затрещали под напором рук. Глупые банты и оборки попадали в грязь у подножия плахи.       Я ожидал увидеть гнев, но этот мальчишка двигался как в лихорадке. От кожи шел жар, словно у него внутри догорал чахоточный костер. Его тело вела слепая спешка. Он слишком сильно куда-то опаздывал.       О, эта вечная, несносная черта юности. До чего же все эти молодые люди одинаковы в своей нетерпеливости. Им кажется, что если они не урвут свой кусок сейчас, мир исчезнет. Я видел таких мальчишек из Уайтчепела. Они рано взрослеют и слишком быстро сгорают в портовой грязи. Ему, должно быть, как и мне, до смерти надоело вот так жить.       Я оставался на коленях, пока юноша брал своё. Он давил членом в мои плотно сжатые губы. Когда он перехватил мою руку после попытки оттолкнуть и добился, чего хотел, я уткнулся с набитым ртом в свои пальцы. Как нелепо, что руки, которые когда-то цитировали Блэкстона, загрубели в мозолях, а держит их парень, который, скорее всего, и читать-то не умеет.       Мой рот, способный лишь на шутки и любезности, теперь был занят куда более низменным, но хотя бы молчаливым делом. Я изумленно глотнул воздуха, но набрал в легкие только больше слюней и кашлянул в попытке вытолкнуть член.       Над ухом прерывисто выдохнули, тяжелая хватка легка на плечи.       Но, право слово, эта поза была удобнее, чем стоять на четвереньках на позавчерашнем приеме. Память предательски вернула меня в ту залу. Я всего лишь помог, заметив, как господа запутались в параграфах. Как же они взбесились. Лорд велел писарю макнуть мои пальцы в чернила, а меня самого опустили на карачки и держали на загривке серебряный прибор, пока господа изволили подписывать бумаги.       Три часа. Триста лордов и леди проходили мимо, макали перья в чернильницу на моей спине. Колени горели. В ушах издевательски звенели бубенцы при каждом вздохе.       Никакой трагедии. Грязная, будничная проза жизни, от которой веяло всё той же непреодолимой скукой. Я закрыл глаза, слушая тяжелое дыхание сверху, и, не сумев растянуть в улыбке губы, пока юноша толкался внутрь, улыбнулся лишь мысленно. Леди Шарлотта Эшфорд вы, в самом деле, меня простите.       Широкая ладонь бесцеремонно правила член точнее в рот, когда он выскальзывал, грубые пальцы трогали зубы и язык, подтягивали за подбородок и щупали горло.       Я чувствовал, как внизу живота затягивается узел.       Я сдвинул ноги и прикрыл рукой вставший член. Унижение, сравнимое с тем, как если бы вот-вот обмочился. Юноша надавил на затылок, и мы застыли так на мгновение. Право слово, я думал, что умру, не хапнув и глотка воздуха.       Горечь разлилась по горлу, и я, — прошу простить меня! — уподобившись скотине на убое, не удержал всё во рту — выплюнул скверну на подбородок и плаху.       Мастер Лань (отчего-то хотелось иронично звать его так) опустился на колено передо мной. Его лицо оказалось в пугающей близости.       Я заставил себя поднять взор и встретился с ледяным взглядом. Он смотрел с давящей дотошностью. Потемневшие глаза медленно скользили по коже и вздрагивающим от холода плечам.       В этом взоре оказалась лишь удручающая оценка человеческой немощи.       Но этот взгляд сковал меня. Вернее, его неотвратимое решение взять свое прямо здесь, не считаясь ни с моим строптивым нравом, ни с законами чопорной империи.       Он бесцеремонно схватил меня, поднял и повернул спиной, заставляя вновь усесться на холодные плиты. Грубо ухватился за завязки панталон и дернул вниз вместе со слоями накрахмаленного белья.       И право, он ведь мог просто меня обойти!       Я лежал, уткнувшись лицом в сруб, и в голове, вопреки всему, крутилась одна и та же ленивая мысль. «Какая нелепая точка моему придворному ремеслу».       Послышался стук пряжки. Юноша сорвал с пояса кожаный ремень портупеи, ухватил меня за подбородок и заставил разомкнуть плотно сжатые зубы.       Он настойчиво протолкнул толстую дублёную кожу мне в рот и заставил сжать челюсти. Ремешок лег поперек языка, упершись в коренные зубы. Вкус у него был отвратительный, пахнущий ружейным маслом. Парень навалился и сковал мои руки за спиной, ладонь на миг сильнее прижала плечо к плахе.       — Прошу прощения, — робко сказал он. —…Так вы не прикусите язык.       Член коснулся ягодиц.       Признаться, я бесконечно удивлен, отчего сия несусветная дрянь не нанесла мне визит гораздо раньше. Видите ли, вся моя жизнь, — ах, покорно прошу простить мне сию вольность снова! — столь дивная в своем убожестве нелепица, что это внезапное зло показалось мне безмерно милым и, право слово, весьма уместным.       Горячее дыхание коснулось отчего-то мокрой щеки.       — Тише, — обожгло ухо.       Член медленно скользнул внутрь, несмотря на мой протест. Я дёрнулся вперёд.       И, боже правый, этот юноша был в самом деле силён. Мои скромные попытки к бегству оказались настолько жалки, что даже в минуты, когда мука стала безмерно пронзительной, мне осталось лишь безропотно обмякнуть.       Кожаный ремень распирал челюсти. Изо рта рвался хрип, который я с позором выплескивал со слюной на плаху.       Ум еще пытался сохранять безразличие к тому, что происходило, но на деле меня пробирала позорная дрожь. Запястья, не знавшие тяжелого труда, хрустели в его мозолистых пальцах. Когда юноша прижался к моему затылку, я уловил запах его рубахи. Она пахла щелочным мылом. Так пахло дома, давным-давно.       Он судорожно прижался пахом к моей коже. Я не поверил, что он внутри уже полностью, казалось, страданиям нет конца. И даже его скулёж я принял за свой. Он то сжимал меня до хруста, ведомый дьяволом, то замирал, тяжело дыша мне в затылок, словно сам пугался того, что творил.       Впрочем, на него я не злился и его не винил.       Я совершенно позабыл о собственной шее. В конце концов, моя комедия и так подходила к финалу, и умереть часом раньше или часом позже было решительно всё равно. О, этот безумный, жестокий век! Какая участь ждет этих глупых мальчишек, если они готовы швырнуть свои жизни в костер ради минутной прихоти? Одно движение кованых дверей — и его чистая, казенная рубаха сменится робой. До чего же мне было жаль его. Жаль эти ясные глаза. Вельможи сожрут его и не поморщатся, едва увидят, что он посмел осквернить их священный порядок ради забавы с приговоренным шутом.       Я почувствовал пальцы на губах. Они рванули ремень, и кожа со свистом вылетела изо рта.       Свобода вернулась ко мне вместе с глотком ледяного воздуха и вкусом крови на губах. Я хрипло рассмеялся и, прерывисто дыша, выдал вслух:       — Ей-богу, мастер Лань… Надеюсь, за столь усердное рвение… почтенному… полагается двойной ок…-лад?       Гордость — паршивая вещь, подыхает последней. Не мог я промолчать. И за что мне мука такая перед смертью!       Юноша оцепенел. Из-за прекратившейся возни стало так тихо, что я слышал только его тяжелое дыхание.       — Почему вы шутите в такой момент? — его руки всё ещё хватали мои бока, но в томной усладе обнажился робкий тон: — Вам ведь больно. Шутить… не принято.       Мне до смерти захотелось замолчать. «Ну ладно, не буду, раз так говоришь!»       Почувствовав возобновившееся, распирающее движение внутри, я уронил голову обратно на плаху. Пока тело подчинялось чужой воле, я заставлял себя считать трещины в кирпичной стене. Но позорный стон, который я держал за плотно сжатыми зубами, то и дело срывался с губ. И тогда толчки становились глубже. Сильнее.       Я попытался напрячься, чтобы причинить боль обидчику, но доставил только больше страданий себе. Внутренности зашлись мучительной судорогой, я согнул колени и почти сполз с плахи наземь.       Его руки удержали меня навесу, бьющегося в тряске.       — Вам сильно больно?       Он убрал мокрые волосы с моих глаз. Я рвано выдохнул, спустив под себя.       Этот наивный вопрос, свойственный молодым людям, совершившим глупость… Я не счел нужным отвечать на него, особенно, когда член снова зашёлся в движении. Не получилось бы выдавить из этого рта ничего, кроме захлебнувшегося вдоха.       Он вновь уложил меня на плаху, облил холодной водой спину и начал заново.       Прошло немало времени.       Тяжелое, прерывистое дыхание над ухом наконец затихло и сменилось глубоким, усталым выдохом. Мастер Лань отстранился так же буднично, как и начинал, оставив меня лежать ничком на холодном срубе. За стенами двора всё так же кричали портовые чайки.       Послышался шорох грубого сукна. Палач привел в порядок одежду, застегнул жилет и одернул рукава белой рубахи.       Из кармана появился носовой платок. Мастер Лань положил его на край плахи, перед моим лицом.       — Утритесь, сэр, — с прежней почтительностью произнес он.       Тишину закрытого двора разорвал тяжелый шаг подкованных гвардейских сапог.       Ладонь, державшая меня за плечо, застыла.       Юноша с глухим проклятием отстранился. В три размашистых шага он бросился к тем тряпкам, что ранее были моим одеянием, обтер платком мои ноги и стал одевать. Пальцы, только что столь уверенные, путались в завязках.       Я оставался лежать ничком, ничего не предпринимая и чувствуя, как ледяной воздух Лондона обжигает обнаженную, покрытую испариной кожу.       Он поднял меня и поставил, как куклу. Его ладонь, только недавно державшая в тисках, смягчилась. Юноша, едва касаясь, провел пальцем по искусанной губе, стирая кровь. Его собственные губы дрожали, он смиренно сжимал их в тугую полоску. Дыхание, горячее и чистое, робко коснулось моего рта.       «Не смеешь поцеловать, даже когда уже сделал всё самое страшное?»       В ту же секунду кованая дверь поползла в сторону и впустила клубы тумана.       Фарс оборвался на самой грязной ноте.       Нас вели по тем же сырым коридорам, но теперь мы с мастером Ланем шли плечом к плечу. С меня свисали разорванные пестрые лоскуты, а палач, лишенный своего топора, угрюмо шел в полурасстегнутом, помятом жилете. Его ворот был разорван в потасовке со стражей, рубаха сбилась набок, и именно тогда я опустил взгляд на его обнаженную грудь.       Бледную кожу к плечу уродовали воспаленные волдыри. Кое-где бляшки лопнули и оставили язвы. Теперь я понял откуда этот жар, когда он прижимал меня к плахе, и неловкость в пальцах. Этот сильный, великолепный юноша уже был поцелован лондонской могилой.       Юмор не спасает от сырости, не защищает от сильного мужчины, не лечит смертельную болезнь и не разжалобит капризную принцессу.       — Я знаю наизусть все ваши шутки, — вдруг сказал он.       Голос его, потерявший прежнюю сухость, прозвучал совсем по-детски тонко. Он сжимал губы, точно сдерживал подступающие слезы, и растерянно смотрел на меня.       — Пошутите? — едва слышно пробормотал он.       И в эту секунду, когда его взгляд пригвоздил меня, в голове провернулся ржавый замок. Боже правый, я вспомнил это лицо.       Это была дождливая осенняя ночь, я возвращался в каморку после утомительного дня и заметил в полутемной галерее силуэт. Он крался вдоль стены, пряча лицо в складках плаща. Точно крыса в амбаре. Мы столкнулись нос к носу у винтовой лестницы. Он отпрянул, и на мгновение из-под капюшона блеснули эти самые глаза.       В тот день из дворца вынесли тело бедолаги лорда Клиффа, померевшего от черной оспы. Не уж то заразился, глупый?       Секунду мы в тот вечер смотрели друг на друга в оцепенении. Парень загнанно задышал, сжав в кармане что-то — то ли краденное, то ли какое орудие, а потом сорвался с места и, запутавшись в полах плаща, бросился бежать по коридору.       Я не стал поднимать тревогу. Мне было решительно всё равно на имущество короны. И все те недели, что он тайно обретался при дворе, этот безвестный воришка, оказывается, слушал мои ядовитые пассажи. Горькие остроты. И в зале, одним вечером, тайно поднёс мне убогий ужин с запиской.       Боже правый, до чего же уморительное, до чего карикатурное зрелище мы из себя представляли. Влюбленный палач.       Тогда ясно, чего он не рубил мне голову.       Его так же пороли на конюшнях в юности, его точно так же шпынял усатый сержант, и его жизнь стоила здесь не больше, чем мой дырявый колпак. Но увы, какова жизнь — таковы и нежности. Чужая любовь такая же грубая, скорая и бесцеремонная, как драка за грош в кабаке. Никаких светских манер, никаких благородных вздохов у тех, кто рос у скотобоен и среди криков притона. Уайтчепел не учил его красивым словам, но научил одному: если жизнь отнимает у тебя последнее, ты должен урвать кусок.       Он все ещё ждал ответа, заглядывая в лицо с сословной, растерянной почтительностью мальчишки.       — Изволь, мой доблестный мастер, — хрипло и тихо выдохнул я. — Один бродяга сказал мне, что лучшая постель в Лондоне — это та, в которой одеяло заколачивают гвоздями.       Юноша сглотнул. Пальцы вцепились в мою руку, жаркие, уже ослабшие. Это была чистая правда. Нам обоим до смерти нужно было выспаться. В самые страшные, самые честные минуты жизни шутить не принято?       Мне стоило огромных усилий удержать остатки дыхания, чтобы не расхохотаться неотесанному влюбленному в его безупречное фарфоровое лицо.       Сержант гвардии брезгливо покосился на нас, отступил и, преклонив колено перед троном, доложил подчеркнуто сдержанным голосом…       Мы влюбились так, как влюбляются смертники в камере. За секунду до… Я беззвучно усмехнулся. Какая дивная, какая удручающая шутка. Влюбленные палач и шут.

3

      Леди Шарлотта Эшфорд всё так же сидела в своем огромном бархатном троне, похожая на хрупкую, испуганную куклу. Заметив наше появление, она замерла, сжав край своего тяжелого платья.       — Ваше Высочество, приговор не был исполнен. Палач Лань, заступивший на эшафот, запер в подвале сменника, должного сегодня казнить шута, и сам явился на его место, намериваясь ослушаться и препятствовать казни.       Я мельком взглянул на мастера Ланя, но тот и не дрогнул. Вот оно что. Какая восхитительная чушь!       — Палач Лань умышленно нарушил долг перед короной и вступил с осужденным в неподобающую связь. Мы застали их за совместным предосудительным действием, полностью исключающим дальнейшую службу палача вашему имени. Сии отщепенцы, — сержант продолжил не сразу, словно слова давались ему с глубоким отвращением, — впали в столь нечестивое безумие, что дерзают объявлять о любви и клястья в ней друг другу. И более того, Ваше Высочество… просят о помиловании.       Я стоял плечом к плечу с мастером, чувствуя, как бешено бьется мое собственное, всё еще молодое и злое сердце. Клятвы в любви? Какая чушь. Сержант вещал так напыщенно. Мне стоило огромных усилий удержать на лице смиренную мину.       Я подумал о мастере Лане, не хочет ли он тоже рассмеяться? — и искоса мазнул взглядом по его белому лицу. Он стоял, вытянувшись перед принцессой во фрунт и смиренно сжимал губы.       Я заставил утомленные, дрожащие ноги держать меня и шагнул вперед. Отрезав юношу от трона спиной, я отвесил леди Шарлотте низкий поклон.       — Спешу напомнить, что вы изволили просить что-нибудь захватывающее, — обратился я. — Помилуйте, но если вы велите рубить головы после каждого удачного финала, у вас при дворе скоро решительно некому будет подавать чай.       Маленькая принцесса лишь робко моргнула, растерянно переведя взгляд с меня на фрейлину. Моя речь пролетела мимо её детского ума, благородные леди в зале брезгливо поджали губы.       Лань Чжань поднял взгляд на леди Шарлотту. Она покусывала край кружевной перчатки белыми зубками. Белокурые пряди обрамляли юное лицо, испуганно глядящее на серьёзное выражение сержанта.       Сегодня на рассвете я сочинил одну действительно славную остроту, в которой не было ни капли желчи. Я уверял себя, что мне неважно, когда подыхать, но сейчас, думаю, хотел бы рассказать шутку.       Шарлотта Эшфорд повернулась к фрейлине и шёпотом, не отрывая глаз от своих туфелек, сказала:       — На плаху. И подайте чай.