Дневника твоего страницы

Порой даже получить прощение в полной мере — ничтожно мало для настоящего искупления. С каждым днем Зена все сильнее предается непреходящему чувству вины, что гложет изнутри, и вина эта — глубже, чем за все ее темное прошлое. (Потому что этот грех — страшнее сотен, тысяч убитых на поле боя врагов). Она едва не убила ее. (Она всерьез намеревалась убить Габриэль). Свою дорогую, милую, нежную Габи, которая всегда была рядом, залечивая ее раны после битв, заштопывая израненные крылья, чтобы воительница вновь могла воспарить над врагами. Ее Габи, без которой жизнь уже не имела никакого смысла. (Будь проклят чертов Арес с его манипуляциями). А самое удивительное, самое невероятное — что юный бард по-прежнему остается рядом, как и прежде, читая Зене свои прекрасные стихи и рассказывая легенды о бессмертных богах и славных героях, по-прежнему улыбается ей, обнимает перед сном… Словно ничего и не было. (Откуда в этой хрупкой девочке столько силы, чтобы простить такое?) Габриэль не была ни капли виновата в гибели Солана. Теперь, потеряв единственное дитя и многое осознав, воительница на все смотрит иначе. И более того — Габи пожертвовала ради нее своим ребенком. (А это — болезненнее, выше, глубже, чем простое доказательство преданности). Габи вынашивала Надежду в своем чреве, не спала ночами, испытывала боль и тошноту, прошла через муки родов, впервые держала это дитя на руках… Зена и сама ведь прошла через это когда-то. Так имела ли она право быть столь категоричной и жестокой? Габриэль все еще рядом, улыбается искренне, чисто, почти по-детски невинно. (И от того внутри болит лишь сильнее). — Габриэль, почему ты все еще терпишь меня? — Я не терплю, Зена. Это другое. «Другое», говорит юный светловолосый бард, прошедший по вине воительницы через муки ада. (Да разве можно это чем-то оправдать?) У Зены в голове не укладывается. Здесь не хватило бы и миллиарда «прости». (Но отчего Габи так нежна, так весела, отчего все еще здесь?) Ответа Зена так и не находит. Габи уже, наверное, видит десятый сон, когда Зене на глаза попадается потертая толстая тетрадка. Становится интересно. Берет в руки, пролистывает первые страницы. «Дорогой дневник, я буду доверять тебе свои мысли и чувства…» Нет. Личное — есть личное. Зена почти сразу захлопывает тетрадку и уже готова ее отложить. (Но все же, любопытство берет верх). (Скорее, даже именно желание узнать, что она думает о ней). Воительница готова ко всему. «Дорогой мой дневник, кажется, я люблю, и это серьезно. Прежде со мной никогда такого не случалось. И теперь я всецело благодарна богам, что не осталась в Потейдии, не стала женой Пердикаса… Все блага мира, все несметные богатства я бы отдала за один лишь взмах ее ресниц, за этот омут самых любимых на свете глаз цвета чистого весеннего неба, отраженного в морской воде, за прикосновение сильных рук моего воина, рук, закаленных в битвах, но притом — таких нежных! Никто в целом мире не знает ее такой, какой знаю я. Я бы отвергла даже дар бессмертия за одно лишь мгновение в ее объятиях, за то, чтобы вдохнуть полной грудью терпкий запах ее волос цвета воронова крыла… Но я скорее умру, чем она узнает об этом. Потому что я не чувствую себя в полной мере достойной ее любви. Потому что она — Корлева Воинов, а я — простая болтливая девчонка из Потейдии. И еще… Потому что по моей вине отошел к богам ее сын. О, как бы я хотела, чтобы это было и мое дитя, чтобы мы воспитывали его вместе! Но, увы, теперь — не суждено. А значит, и любимой мне тоже не быть никогда. Но кто запретит мне любить, изнывая от нежности во снах? Я люблю ее, дорогой дневник. Я всем своим существом, телом и душой люблю Зену». Воительница вчитывается в каждую строчку, словно в священный текст, сердце делает отчаянный кульбит, к горлу подступают почти целительные слезы… О, ее маленькая, нежная, любящая Габриэль! Если бы она только знала! Она не станет будить ее этой ночью. (Утро скажет все за себя). Юный бард просыпается рано, еще до рассвета, и первое, что видит перед собой — красивый букет полевых цветов и Зену, готовящую на костре ее любимые бутерброды с сыром. — Зена, я думала, ты еще спишь… Ты обычно не ранняя пташка. А в честь чего такая роскошь? — Прости, Габриэль, — на губах воительницы играет виноватая улыбка. — Я знаю, читать чужие дневники нехорошо, но… К щекам Габи вмиг приливает краска. — Только не говори мне, что… — Да, Габи. Все, до единой строчки. Дыхание юного барда сбивается, становится учащенным. — И что теперь будет? Зена подходит ближе и встает на одно колено. — Прости меня, Габриэль. Мне всегда было сложно говорить эти слова, но сейчас я прошу у тебя прощения. За все. За мою слепую жестокость. За твое дитя. Я люблю тебя, мой милый бард, и хочу провести с тобой остаток жизни. Хочу стереть прошлое и начать все заново. Хочу, чтобы у нас с тобой родилось дитя — наше, общее. Габриэль из Потейдии, ты согласна быть со мной и в горе и в радости перед лицом Великой Афродиты — заступницы всех любящих? — А мы не торопимся, мой воин? — Габи заливисто смеется, а сама буквально вся светится, подобно рождественской елке. — Наоборот, любовь моя, — Зена с невероятной нежностью проводит пальцем по ее щеке. — Мы с тобой едва не опоздали. Пора наверстать упущенное! — Значит, мы наверстаем! Я согласна. Я люблю тебя, Зена! Воительница забирает ее всю, без остатка, в крепкие объятия, и целует, как в последний раз. (Хотя на самом деле — все только начинается).