Мгновения счастья

Имеет ли понятие, что такое возраст, если это всего лишь цифра, приближающая неизбежное тиканье часов? Завод пружины начинается уже при соитии двух бренных тел, желающих создать что-то новое, которое понесет их копию ДНК в себе, напоминание о том, что они еще есть. Оставивили частичку в нескончаемой вселенной, состоящей из газов, тел, спутников, черных дыр. Никто не имеет значения, если этого не придает сам человек. Двигатель всего прогресса и регресса стоит перед зеркалом: возможно только проснувшийся, находясь в сонном состоянии, своей рукой тянулся к резинке трусов, скрывающую природу, чтобы почесать два небольших, помещающихся в ладони, твердыни мужества, что крепче камня и стали. Ткань сползла вниз, обнажая территорию тела, надлобковую область. Каждый ход стрелок приближал неизбежное в глазах каждого существа, усиливая пульсацию в висках. Минута, часы — все шли. Главное — вовремя проглотить свою с головы до ног правильную личность, упрятав в себе самые изощренные, падающие вниз по стволу дерева тяжелым воском, что твердеет, пряча на его коже истинную личину существа. Распорядок дня — лишь иллюзия белого оттенка краски, проведенной по холсту, создающая искусство. Темный цвет бумаги от большого скопления микроорганизмов на человеке, живущем в антисанитарии, прорывал своими клешнями выход в свет. На утро оказывалось, что его вовсе не существует, а лишь жалкое подобие на него. Личность стиралась, оставляя за собой базовые инстинкты. Два круглых выпуклых стеклышка, вставленные поверх впадины в бездну, были наполнены ужасом и тревогой, не зная, куда себя деть: метались по помещению в поисках поддержки и понимания окружающего. Пусть хоть кто-то им объяснит, что здесь происходит, или проведет в темную комнату. Дверь закроется позади них, заставляя длинную тень улизнуть к своему хозяину и провести последние дни в муке, оплакивая их. Никто не знает, кого «их», но количество не сосчитать, ведь оно варьируется от единицы и до тех пор, пока счетчик не начнет заново читать вслух индикацию.Солнечный диск, обволакивающий всю земную поверхность, повернулся своим круглым боком к планете жадно, втягивая в себя воздух, что во-первых не может быть в бескрайных просторах космоса, на длинной дороге к вершине славы. Можно стать кем угодно, если знаешь, где можно себя показать и продать, заслужив звание «гроссмейстер» в долгом горизонтальном положении. Большая звезда качнулась, завлекая за собой жилистые тела усопших, что познали все соки своей краткой жизни. Они покидают мир, рассыпаясь в объятиях отражения своих внутренних пороков и слабостей, что уверенно выставляют за изменившую в положительную сторону их поверхностную личность, что не стоит и гроша. Каждые буквы, слова и предложения не имеют смысла перед ним. Никто не знает, кто «он», и не желает знать; многие боятся заглянуть под свой костюм, проникая в костяной скелет. Защита, которую боятся сломать или признать в себе. Они крепкие, как солдаты, служащие на передовой, но стоит их коснуться с иной стороны или зацепиться за висящий лоскут ткани — всё обрывается в одно мгновение. Ноготь поднимет выше кожу, начиная ее стягивать вертикально, горизонтально; это не имеет значения, буквально сдирая кожу с ходячего куска мяса, что уже не является личностью, ведь «прошлая жизнь» была продана. Продана: Родине, людям, власти и, самое главное, грязным деньгам, что резко стали важнее бескрайних просторов травы, тянущихся вверх, чистого неба над голой. К миру. Мы любим власть, разрушение, войны, всё, что касается поломки моральных принципов этих животных. Каждый из нас хочет быть важным. Ведь сейчас сидящий , утопая в своем пространстве, нехотя потихоньку уступал место, перекатившись окончательно на другой бок, давая себя закрыть. Вот встала на его место Луна: наблюдающая через дырку в небосводе, повернувшись и заняв место Солнца другим своим боком к зрителям, ищущим в ней поддержку и признание человеческой музы. Влюбленные поклоняются ей, посвящая стихи, занимаясь под ее взором в резиденции блаженства сексом. Страстным, когда липкие тела сплетались на кровати, заставляя промокнуть простыни под ними. В их разгоряченных телах кипит жизнь, пока вдвоем падали, как «похвала», в растворимый мед на плите с сахаром, обволакивая в приторную вуаль. Две свечки утопают, тая на глазах, скатываясь в «кружочки» грязи, скользя по стволику, капая в металлический, ограненный золотой россыпью подсвечник в свете властительницы — луны. Дни сменялись сутками, а те, в свою очередь, неделями и месяцами, с годами и летописями на записях древних людей. Мир успел покрыться плесенью и снова расцвести в этом сборе ненавистных взглядов. Мнение твое не должно питать других в свержении власти или упоминании прав человека. Лишь гнетущая тишина должна заполнять собой пространство в помещении: снаружи него и в небольшом футляре души. Все является выдумкой одного «его». «Персики» загораются над головами будущих людей, сгнивая и падая стремительно вниз. Слышится звук стекла, и уже мелкие осколки прошлого рассыпаются звездами на небе. Все идет от большой лампы, что раньше считали диском. Осколки обоих видов остры и готовы впиться в мягкую кожу молодого, неокрепшего ума. На Земле появлялись деятели, ученые, вершившие судьбу, став для себя тюремщиками. На этой незаконченной странице обшарпанного, созданного своими руками нового непризнанного создания, несостоявшегося творца. Поблекшая бумага, что рукой времени пожелтела и стала напоминать промокашку или фолиант второсортных масок. Никто не желает видеть настоящие проблемы, до тех пор пока не испытает дискомфорт в случившихся ситуациях. Их мир сразу сужается до двух людей: они и мозг. Внутренне чувствуют неладное, пока мозг сначала убеждает в обратном, но возвращается к изначальной точке зрения. Он прав. Никто не поспорит с ним. Проводить на территории честно купленного дома было верным решением, но с каждым упоминанием платы ноги становились ватными, тяжелыми и неподъемными, словно тяжелая гиря в руках тощего и неподготовленного к экстремальным тренировкам человека.Темная слизь скатывается по блеклой бумаге с разводами в виде пятен живого происхождения, похожими на напоминание об нелепом конце агнца. Проводить грешные души по пути истинного шепота вышестоящего руководства во главе с Богом. На куске мяса ничего нет до определенного момента, пока взор «единого» не обрушится на него: ткань трещит, создавая воронку, что приближена к понятию впадины, идущей вниз между двумя скалами. Разошедшись по бокам, став разрывом, из которого, напомнив о себе, стал подниматься чисто-белого цвета шар, что подрагивал в унисон дыханию двух гор: вдох и выдох происходили раз в пять секунд. В легкие набирается воздух, оставаясь в груди: каждая клеточка наполнена. Мягкие ткани раздуваются, создавая образ пилотки без острых углов. По окончании внутреннего таймера легкие с приступом, повлекшим за собой желание выдохнуть и снова набрать в рот воздуха. Орган всасывает себя, плотно прижимаясь друг к другу, напоминая о тесной связи двух кровных родственников, что, обнявшись, ждут смерти и, по теории, будут перерождены. Оставить бренное тело на съедение времени, чтобы маленькие и склизкие мухи ползали. Каждый червяк сантиметров по пять лез, перерабатывая землю и человека. Многие позарились на ненужный кошелек с разными конфетти: от сумм в размере пятисот и до миллиона. Хранить становится тяжело в том случае, когда совершаются различные махинации с цифрами. Они не стоят ничего по сравнению с созданием людским. Мазок на холсте остается, становясь в зависимости от обстоятельств подбором разных названий. Перенося лицо на бумагу, можно его разделить на три части: лоб, нос с губами и подбородок. Портрет. Художник – автор прекрасного. Цель искусства – раскрыть прекрасное, скрыв личность художника. Выход на волю через пустынные дебри сознания полуразвалившегося по пути странника, путешествующего по бескрайним просторам мира. Яркое и слепящее глаза солнце направляло своим лучом, как копьем, на темечко жертвы. Отчаянно пытаясь добраться до тени, чтобы спрятаться от ответственности за свои поступки, которые совершает человек во время священного обеда, вкусив плоть человека. Пикантное мясо не станет в глазах травоядных постоянной пищей, но деликатесом — всегда. Когда нежные ткани попадают в ротовую полость, то язык, как лопатка на сковородке, старается перемешать их до тех пор, пока запах не ударит в нос. Аромат будет проникать в каждую клеточку организма и в саму одежду того, кто создает разные блюда. Пальчики оближешь. Горло приятно тянуло вниз по пищеводу, напоминая о воде: капля святого источника на территории неизвестности лишь заводила путешественника, блуждающего по кругу к цели освобождения от привычных понятий жизни. Ноги были ватными, как синтепон, набитый в мягкие игрушки, которые собираются использовать не одно поколение, передавая по наследству тем, кто будет тестировать их на стойкость: сколько смогут прожить и быть разорванными чужими руками, что зашить будет невозможно. Несколько змей заползали по медиальной позадилодыжечной области, все выше карабкаясь к икроножной области, что, ожидая своего гостя, подливала в чашу яда. Две веточки в виде рук повисли вдоль тела, покачиваясь вперед-назад, пока ветер не остановит их, заставив слепо ждать хозяина жизни.Смазанная черными подтеками в искусственном в пространстве, называя себя: волосами. Макушка встала с деревянного стула, обрамленная рисунками, по которым можно проводить пальцем и представлять различные сюжеты, как с ковром из изысканного ворса. Ноги должны быть в тепле даже на поверхности холодного пола, откуда может завывать порывами ветер, проникая в большую комнату — горницу, где у состоятельных людей находится ковер. Мебель покрыта специальным лаком, чтобы дольше оставалась в пригодном состоянии и сохраняла внешний вид. Чем дольше прослужит, тем быстрее передастся новым владельцам, которые готовы отдать мешочек монет по больше с различными словесными напоминаниями о будущем использовании данной вещицы или просто замолвить о себе словечко. Если и умирать, то с чистой душой, где тебя знают близкие и стертые в памяти лица, которые открывают рты, издавая булькающий звук с появлением из отверстия пузырька. Внутри него малое количество воды с воздухом, который, растянувшись до размеров, лопается, и капли попадают на маску. Они задерживаются на подобии носа, скатываясь вниз по щекам, некоторые катятся к подбородку, разбиваясь с края обрыва. Падающая вниз капля растворяется в воздухе отчаяния и бедствий жестокого мира, которого населяют люди. Они повсюду и нигде одновременно. Сколько ни прошло лет, веков — их память сотрётся, а истории будут лежать на пыльных полках давно забытой библиотеки. Множество стеллажей: с великими, стоящими, и теми, кто не смог даже встать на ноги. Показаться хотя бы своим детям в их светлых глаза великими оратарами и господами этого мира. Денежные средства падают вниз, как деревянная опора, и вся конструкция следом: ничто не вечно. Страницы тлеют и умирают в одиночестве. Прикосновения ветра к чуть бледной коже, извивающейся внутри под влажным языком, правящим их балом, очерчивая фигуру их щёк, что изогнулись дугой, угождая владельцу. «Милость в дарение освобождённого, не умевшего летать», — охарактеризовала небольшое помещение, где спокойно проводили время медицинские работники свои ползущие, как раненые военнопленные, через пролетающие над головами пули. Маленькие шарики, что оставляют за собой только приглушённый свист, а после — смерть. Достигнув мягких тканей, которые открываются перед ними, как ждущие одобрения швейцары со слугами, сделавшие в своем сознании большой подвиг перед господами, а не обычное дело:предоставление выходить и входить в их ложу. Их словарный запас скучен и скуден для высшего света. Отражение в окнах от лучей солнца, что проникали внутрь помещения, озаряя собой все детали, каждую стоящую на своих местах мебель. В некоторых местах облазила штукатурка, в уголках души исчерпав свой век обои медленно сползали вниз палая на паркет лицом вниз. Силуэт дернулся в свете, искривившись и схватился руками за краешки ширмы. Ткань занавески поддалась силе руки и медленно словно в воде проплыла в угол, закрывая комнату от улицы, чтобы не видеть чужих глаз. Фигура медленно отошла к столу, преодолев десять неполных шагов. Стук каблучка на туфлях отдавался в пространстве. Помещение в котором он находится нельзя назвать культурным достоянием только из-за красного угла с портретом того самого высшего света, которые пишут на обложках самых сладких романов, что не имеют хорошего конца. Ихняя подложка всегда фальш. Лакированная мебель отражал порок мужчины, алкоголь, что губил множество людей. Отражение в окнах от лучей солнца, проникавших внутрь помещения, озаряло все детали, каждую стоящую на своих местах мебель. В некоторых местах облазила штукатурка, в уголках души исчерпавшие свой век обои медленно сползали вниз, падая на паркет лицом вниз. Силуэт дернулся в свете, искривился и схватился руками за краешки ширмы. Ткань занавески поддалась силе руки и медленно, словно в воде, проплыла в угол, закрывая комнату от улицы, чтобы не видеть чужих глаз.Фигура медленно отошла к столу, преодолев десять неполных шагов. Стук каблучков туфель отдавался в пространстве. Помещение, в котором он находится, нельзя назвать культурным достоянием только из-за красного угла с портретом того самого высшего света, которые пишут на обложках самых сладких романов, что не имеют хорошего конца. Их подложка всегда фальшь. Лакированная мебель отражала порок мужчины, алкоголь, что губил множество людей. Его взгляд скользнул по пыльным, но некогда роскошным поверхностям, задерживаясь на бутылке с янтарной жидкостью, что стояла на полированном столе, словно немой укор. Каждый блик на стекле, каждая капля, стекающая по стенкам, казалась отражением его собственной увядающей души. Он протянул руку, пальцы дрогнули, но не коснулись. Вместо этого он провел ими по краю стола, ощущая холодную гладкость дерева, что помнило, вероятно, сотни таких же прикосновений, сотни таких же историй, начавшихся с надежды и закончившихся горечью. В воздухе витал запах старой пыли, смешанный с едва уловимым ароматом выветрившегося парфюма и чем-то еще, более тяжелым, более гнетущим – запахом несбывшихся надежд. Он вдохнул его полной грудью, и этот запах, казалось, проник в самые глубины его существа, оседая там тяжелым осадком. В углу, где обои уже почти полностью отслоились, обнажая серую штукатурку, стоял старый, потемневший от времени комод. Его ящики были приоткрыты, и из них выглядывали пожелтевшие кружева, обрывки писем, фотографии, на которых застыли лица людей, давно ушедших, но оставивших после себя лишь призрачные воспоминания. Он подошел к комоду, его шаги стали еще медленнее, еще тяжелее. Пальцы коснулись одной из фотографий. На нем был мужчина, его глаза сияли счастьем, а улыбка была такой искренней, такой живой, что казалось вот-вот сойдет с карточки и заговорит. Он долго смотрел на нее, и в его глазах, до этого пустых и безжизненных, мелькнула тень чего-то давно забытого, чего-то, что когда-то было для него смыслом жизни. Но это было лишь мгновение. Тень исчезла так же быстро, как и появилась, оставив после себя лишь еще большую пустоту. Он отвернулся от комода, его взгляд снова упал на красный угол. Портрет, написанный в ярких, сочных тонах, казался насмешкой над всей этой убогостью, над всей этой разрухой. Лица на портрете были полны самодовольства и высокомерия, их улыбки были фальшивы, а глаза пусты. Он знал, что за этими улыбками скрывается лишь жажда власти и денег, что их жизнь – это лишь череда интриг и предательств. И он, сам того не желая, стал частью этого мира, мира, который медленно, но верно разрушал его изнутри.Он снова подошел к столу, его рука на этот раз уверенно потянулась к бутылке. Горлышко было холодным, а жидкость внутри казалась манящей, обещающей забвение, хотя бы на короткое время. Он налил себе полный стакан, и янтарная жидкость заиграла в свете, отражая его искаженное лицо. Он поднял стакан, словно произнося тост, но не было никого, кто мог бы разделить с ним этот момент. Только тишина, пыль и призраки прошлого, что витали в воздухе, напоминая о том, что когда-то было, и о том, что уже никогда не вернется.