Удовлетворение интереса

— Холландер? Ты все еще тут? Голос с крайне узнаваемым акцентом заставляет Шейна вздрогнуть. Он чувствует, как, даже несмотря на горячий душ, медленно покрывается противным липким потом. И тут же вжимает голову в плечи, будто это поможет ему стать незаметным. Слиться с кафелем. Вполне возможно, что это ему удастся. Потому что от неожиданности и страха он резко бледнеет, став практически белым, как бумага. Шейн прислушивается. За шумом воды, падающей сверху и ударяющей о плитку на полу, практически ничего не слышно. Но он нутром чувствует, как Розанов приближается к нему позади. И чем ближе он подходит, тем сильнее паникует сам Шейн, не понимая, что ему делать. С самого начала карьеры хоккеиста у него было правило, о котором знали абсолютно все. Он никогда не ходил в душ с командой. Да, над ним посмеивались, считали странным. Но в итоге, у хоккеистов столько дурацких правил и ритуалов, что со временем все забыли об этой странности. Ну не ходит — и фиг бы с ним. Пусть едет домой вонючим. Ну вот хочется человеку принять душ дома или в номере, в комфортной обстановке, что же в этом плохого. Но у этого правила была причина, которую он никогда никому не озвучивал. Потому что боялся. Боялся, что парни не будут воспринимать его не то что как капитана, за равного хоккеиста не будут считать. Потому что как с ними в одной команде может быть парень с вульвой? Иногда случались такие дни, как сегодня, когда Шейн возвращался поздно после тренировки или со спортивного массажа или с работы с тренером. И в таком случае он мог сходить в общий душ, потому что вся команда давно разъехалась по домам. Однако сегодня эта обычная схема дала сбой. Вернувшись в раздевалку спустя полтора часа после общий тренировки, он застаёт её абсолютно пустой. Шейн чувствует себя безумно вымотанным, после последней игры они с главным тренером долго разбирали записи игроков. Голова гудит, как трансформаторная будка, так что его посещает мысль, что он может позволить себе сходить в душ. Включив воду, он с удовольствием подставляется под струи постепенно нагревающейся воды. С его губ тут же срывается вздох облегчения, вода словно смывает с него не только пот, но и скопившееся напряжение. И именно в этот момент он слышит до боли знакомый русский акцент. Его сознание начинает буквально вопить о том, что он должен бежать, однако тело цепенеет. Он не может двинуться с места, будто внезапный выброс адреналина парализует его мышцы. — Глухой что ли? Что ты здесь делаешь? Розанов практически равняется с ним. Скосив глаза вбок, Шейн видит, как его мощная фигура появляется в поле зрения. Шейн никогда не видел Розанова полностью обнаженным. С голым торсом — да. В обтягивающем термобелье — да. Но никогда полностью голым. «Господи, как же он хорош», — мысль мелькает у Шейна в голове, тут же заставляя его покраснеть и отвести глаза. Он все ещё не может ни выдавить из себя хотя бы слово, ни дернуться в сторону, чтобы сбежать. Лишь руки дёргаются вниз, накрывая ладонями пах, в попытке хотя бы попытаться спрятать слишком очевидное. — Ты что там, стояк прячешь? Из-за того, как близко звучит голос Розанова, по позвоночнику Шейна буквально пробегает искра. Он резко дергает головой влево, его взгляд буквально спотыкается об Илью. На губах Ильи играет лёгкий изгиб ухмылки, будто он был чем-то доволен. Тем, что, вероятно, поймал Холландера, капитана команды, за дрочкой в душе? Он разве что не облизывается, как кот, настолько доволен своей находкой. Взгляд Шейна скользит ниже, на его грудь, по мышцам пресса, цепляется за косые и быстро достигает члена. Слишком быстро. Он знает, что после тренировок часто бывает эрекция, но, пожалуй, никогда не видел этого вживую. Да он, откровенно говоря, вообще её никогда не видел своими глазами. Член Розанова определенно… заставляет взгляд задержаться. Шейн не понимает сам, почему, но он не может оторваться от созерцания. Даже несмотря на то, что по всем канонам приличия его взгляд задерживается на этой области уж слишком долго. И, пожалуй, Шейн сам осознаёт это. Но все равно не может отвернуться. Он чувствует что-то внизу живота. Что-то похожее на то, что не раз чувствовал, когда смотрел порно. Хорошее порно, от которого руки сами тянулись к паху. И когда достигали желаемой цели, там уже было достаточно мокро, чтобы мастурбировать без смазки. — Я.., — взгляд Шейна всё ещё прикован к члену Розанова. Заливающая ресницы вода заставляет его пару раз моргнуть, выводя из ступора. Тут же подняв испуганный взгляд на лицо Ильи, он видит сведенные на переносице брови, выражающие немой вопрос. Немного наклонив голову в сторону, он приоткрывает губы, вероятно, желая озвучить то, что крутилось в его голове. Возбуждение внизу живота моментально испаряется. Внутренности будто скручивает в холодный узел паники и страха. По спине снова пробегают прохладные мурашки. Шейн горбится ещё сильнее, будто это поможет скрыть отсутствие члена. Но по глазам Розанова было уже понятно, что он всё понял. — Мне… мне пора идти, — паникующий мозг Шейна не может выдать ничего умнее этой дурацкой фразы. Он быстро разворачивается и семенит в сторону раздевалки, едва не поскользнувшись по дороге. — Холландер, подожди! Шейн даже не думает останавливаться. Зачем? На панике влетев в раздевалку, он прислоняется спиной к закрытой двери. Только сейчас, в тишине, когда звуки воды не мешают ему, он может слышать, как громко и быстро бьётся его сердце. Шейн чувствует, как оно пульсирует уже где-то в горле. Живот скручивает в болезненном спазме, голова начинает кружиться, как при гипервентиляции. Впрочем, именно это он и испытывает, хватая ртом воздух, будто не дышал последние несколько минут. С тех пор, как услышал голос Розанова в душе. К горлу начинает подступать тошнота. Прерывисто выдыхая через сложенные в трубочку губы, потому что нормально дышать мешала давящая боль в груди, Шейн откидывает голову, глухо стукнув затылком об дверь. Он напуган. И абсолютно растерян. Конечно же, он знал, что однажды этот момент настанет. Но не знал, что он настанет вот так. Что не он сам решит во всем признаться команде, рассказать своими словами, в комфортной обстановке. В тот момент, когда будет готов сам. А не как сейчас — внезапно, неожиданно. Слишком жестоко. Это разрывает ему сердце. Но больше всего сейчас необходимо успокоиться. Потому что только дверь в душевую отделяет его от Розанова, который теперь знает самый большой секрет Шейна. И лучшее, что он сейчас может сделать (точнее, лучшее, что пришло ему в голову), — это сбежать, успев до того, как тот выйдет из душа. — Чёрт, — еле слышно, почти одними губами произносит Шейн, прежде чем сделать глубокий вдох и открыть глаза. Нужно уходить. Он одевается буквально со скоростью света, постоянно прислушиваясь, не скрипнет ли дверь, ведущая в душевую. Но шум воды не прекращается. Будто сам Илья решил дать ему время безопасно уйти. Одежда неприятно липнет к влажной коже, а по спине и плечам стекают капли воды с волос, расплываясь мокрыми пятнами по ткани. В раздевалке неожиданно прохладно, из-за чего Шейна мелко трясёт. Или его трясёт из-за паники? Быстро побросав оставшиеся вещи в сумку, он подхватывает её, телефон и направляется к выходу со стадиона, по дороге вызывая такси. Лучше он несколько минут помёрзнет на улице, чем останется в раздевалке еще хотя бы минуту, повышая свои шансы встретиться с Розановым снова. Уже в такси он нервно чешет руку, не замечая, как оставляет красные полосы на коже. Ему казалось, что паника пройдёт, стоит ему сбежать из раздевалки. Но нет, она лишь усиливалась. Потому что количество вопросов в его голове лишь растёт по экспоненте каждую минуту. И все они слишком пугают, чтобы не думать о них. А что теперь? Что, если Розанов расскажет всем? Что делать? Бросать карьеру хоккеиста? Бросать то, к чему он шёл много лет? То, во что вложено столько труда, нервов, сил и слёз, что вклад просто невозможно оценить. Он ведь многим пожертвовал ради того, чтобы не просто играть в хоккей, а играть в национальной лиге. И не просто играть, а быть капитаном команды. Не просто быть капитаном команды, а быть лучшим игроком по рейтингам. Потерять всё это лишь из-за того, что Шейн, ну… решил принять душ? Вдруг Шейн чувствует, как волосы буквально встают дыбом. А что если Розанов уже всем рассказал? Похлопав по карманам и не нащупав там телефон, он в панике роется в сумке, перебирая все то, что было в спешке накидано внутрь. Под руку попадается что угодно, но только не чёртов телефон. Он достаёт уже до дна сумки и, наконец, ему удаётся нащупать девайс. Лежащий под сумкой. У него на коленях. Быстро спихнув сумку на сидение рядом, он открывает общий чат команды и пролистывает последние сообщения которые пропустил. Пусто. Ничего о Шейне. Ничего от Розанова вообще. «Может быть сеть не ловит?» — сознание само подкидывает новые поводы для паники. Зайдя в браузер и проверив соединение, он снова открывает мессенджер и обновляет чат. Пусто. Шейн облегченно выдыхает и откидывается на сидение. «Пока что пусто», — бьётся тревожная мысль у него в голове. Нужно что-то делать. Придумать какой-то план. Но какой? Розанов был относительно новым членом команды. Шейн еще не успел его «прощупать», чтобы понять, какой он человек. Хотя, откровенно говоря, он и не умеет «щупать» людей. Или понимать их. Эта мысль вызывает у него короткий смешок. Он настолько плохо разбирается в людях, что даже представить не может, какой будет реакция Розанова. Шейн должен мыслить логично. Если он не сообщил всем, значит, он либо еще сам в шоке (всё-таки не каждый день видишь похожую… анатомию, да еще и вживую), либо решил сначала поговорить с кем-то. Например, с тренером. Это, вероятно, самый благоприятный вариант для самого Шейна. Ведь они с тренером могут уговорить Розанова молчать. Или заплатить ему. Да, Шейн готов выложить любую сумму за то, чтобы его секрет и дальше остался секретом. Конечно, вероятнее всего, придётся ловить на себе косые взгляды и двойственные намеки. Но это лучше, чем уходить из спорта в принципе. Всего несколько минут, и машина останавливается возле входа в гостиницу. Шейн улыбается в зеркало заднего вида водителю и толкает дверь. На секунду ему кажется, что таксист как-то странно на него смотрит. Будто знает о нём что-то такое, чего знать не должен. Примерно так и начинается паранойя. Проводив автомобиль напряжённым взглядом, Шейн заходит в гостиницу и встаёт около лифта, нажав на кнопку. Он всё ещё продумывает план разговора с тренером, когда ловит в отражении зеркального лифта ресепшен отеля. Задумавшись буквально на секунду, он разворачивается и решительно подходит к работающей там девушке. — Добрый вечер. Я приехал с хоккейной командой, мой номер 312, — взгляд девушки быстро перемещается на экран компьютера, она нажимает пару клавиш. — Вы не подскажете мне, в каком номере живёт Илья Розанов? Мы договорились встретиться, но у меня вылетело из головы, куда мне идти. — Конечно, мистер Холландер. Мистер Розанов разместился в номере 317, это на вашем этаже, но не направо, а налево. — Спасибо. Улыбнувшись напоследок, Шейн заходит в кабинку вовремя прибывшего лифта и нажимает на кнопку «3». У него есть номер, где живет Розанов. Но самого Розанова там ещё нет, понятное дело. Он ведь не мог обогнать самого Шейна и приехать раньше. Ведь так? Шейн вообще не уверен, что ему нужно идти туда и что-то говорить. Да и что вообще говорить? «Пожалуйста, не рассказывай никому?» Едва за Шейном закрывается дверь номера, он тут же лезет в телефон. Боится увидеть новые сообщения в командном чате и надеется увидеть отсутствие уведомлений одновременно. И когда Шейн видит цифру 1 в зелёном кружочке, по его спине вновь пробегает холодок. Впрочем, щёлкнув на окошко чата, он тут же облегчённо выдыхает. Координатор напомнила о времени сбора на завтрашнюю тренировку. Всё это было для него просто невыносимо. Он чувствует, как от напряжения начинает нарастать боль в голове. Это похоже на ощущение, будто виски потихоньку сдавливаются тисками. Давление нарастает медленно, буквально по микрометру, но неизбежно. Если не снять эти тиски, то его голова просто лопнет как сочный арбуз. С нажимом помассировав виски костяшками пальцев, словно пытаясь перебить одну пульсирующую боль другой механической, он прикрывает глаза. Но почти сразу распахивает их, словно от этого неприятные ощущения только усиливаются. Бросив телефон на кровать, Шейн заходит в ванную комнату и поднимает глаза на своё отражение в зеркале. Бледный как бумага. Он отлично мог бы замаскироваться под весь этот белоснежный кафель вокруг. Только черные волосы, казавшиеся еще более темными на фоне светлой кожи, могут разрушить его камуфляж. Даже себе в глаза смотреть некомфортно, поэтому его взгляд скорее бегает по собственному отражению. Так что когда он опускает глаза на настолько белоснежную раковину, что аж в глазах режет, становится даже лучше. Что угодно, лишь бы не прямой взгляд в глаза. Открыв кран, Шейн подставляет руки под прохладную воду. Набрав в ладони немного воды, он плещет ею в лицо. Несмотря на смертельную бледность, его щеки горят буквально адским пламенем. Холодные ладони могут немного сбить температуру, но надолго их не хватает. Плеснув холодной водой на лицо ещё несколько раз, Шейн закрывает кран. Всё ещё не открывая глаз, он шарится рукой справа, у полотенцесушителя, и прячет лицо в мягком пушистом полотенце. Конечно же, тоже белоснежном. Это он знает даже с закрытыми глазами. Кто вообще придумал делать всё подряд в гостиницах в таком дурацком и абсолютно не практичном цвете? «А почему я вообще должен стыдиться этого?» — мысль возникает в голове Шейна внезапно и даже заставляет замереть. Ведь правда, он не выбирал родиться таким. Просто родился. Уж что досталось — то досталось. Однако, если он хотел играть в мужской команде, то приходилось скрывать, что он не совсем мужчина. — Черт возьми, нет, — практическим одними губами шепчет он сам себе. Он должен сохранить свою тайну. Должен продолжать играть в своей команде. Это место, эта команда, всё это его по праву. Заслуженному праву. И если единственный шанс оставить всё как есть — это пытаться уговорить Розанова молчать, то он сделает всё, что в его силах. В принципе, если надо, он, возможно — но это абсолютно не точно, — был даже готов убить кого-нибудь. Не своими руками, конечно же. Это совсем перебор. Точнее, у него 100% ничего не выйдет. Но вот если найти кого-то, кто смог бы… Шейн мотает головой, прогоняя из неё эти глупые мысли. Даже эти мысли — уже полный перебор. «О чём ты думаешь, идиот?» А вдруг он вообще ничего не заметил? Шейн ведь прикрывался руками. Может быть, эта особенность ускользнула от взгляда Ильи. В конце-концов, там было столько пара от горячей воды, вполне можно было и не рассмотреть ничего. Снова вернувшись к входной двери, он берётся за ручку, но на этом останавливается. Нет, других вариантов просто нет. Сидеть и ждать — это худшая стратегия, которую он может себе позволить в данный момент. Кивнув самому себе и решительно дёрнув на себя дверь, он тут же сталкивается взглядом с голубыми глазами Розанова, стоявшего по ту сторону порога. Его рука зависла в воздухе, словно он вот-вот сделает пару ударов костяшками по пустоте. Там, где, собственно, только что была дверь. Его брови чуть взлетели вверх от удивлении. — Ты что, прямо за дверью стоял? — Я.., — Шейн абсолютно теряется от абсурдности всей ситуации. — Нет… Да… Нам надо поговорить. Его голос звучит чуть хрипло от нервов. Сердце снова бьётся где-то в горле, мешая сделать нормальный вдох. Илья опускает руку, но молчит. Как и сам Шейн. Между ними создалось неловкое напряжение, которое срочно нужно разрушить. Но Шейн никак не может найти нужные слова. — Будем говорить через порог? — зато у Розанова они находятся, и вполне логичные. — Да, точно. Сделав шаг назад, Шейн пропускает Илью в номер, который, заходя, оставляет за собой шлейф какого-то мужского парфюма. Весьма приятного, стоит заметить. Шейн даже по инерции делает вдох чуть глубже, в желании немного распробовать аромат. Кинув взгляд на Розанова, Шейн слабо толкает дверь. Которая из-за доводчика и весьма слабого толчка закрывается слишком медленно, сопровождая процесс тихим скрипом. Всё это время в номере стоит гробовая тишина. Розанов, кажется, ждёт, пока дверь наконец закроется. А Шейн немного, самую малость боится остаться с Розановым наедине. Потому что как только дверь закроется, ему нужно будет что-то придумывать. Что-то говорить. Как-то выражать свои страхи, представать перед ним уязвимым и показывать свои слабости. А нет ничего хуже для него, чем выглядеть слабым. Когда дверь наконец щёлкает замком, Шейн прислоняется к ней лбом. Будто бы если не смотреть на Розанова, то и говорить с ним легче. Небольшой психологический приём, который успешно работает. — Слушай, ты не должен был это видеть. Я… Я поступил глупо. Но если ты расскажешь кому-то, то это разрушит не только мою карьеру, но и всю мою жизнь. Я просто… — Холландер, расслабься. Шейн не уверен, что именно заставило его с немым вопросом в глазах обернуться. Были ли это сами слова, которые Розанов произнёс? Или та интонация, с которой он это произнёс? Но это звучало так мягко, будто они были давними друзьями, а не знакомы всего пару месяцев. Даже дурацкий акцент Розанова на мгновение будто исчез. — Я не собирался никому рассказывать. — Не собирался? — Конечно. Если бы я тебя ненавидел, то воспользовался бы этим шансом, — Шейн не видит, но буквально чувствует по тону, как один уголок его губ идеальной формы чуть дёргается наверх, когда он усмехается. — Поверь мне, эта новость уже бы улетела в таблоиды. Если бы я только хотел тебе насолить. Шейн, всё ещё не веря своим ушам, пустым взглядом смотрит на пол, не в силах взглянуть на Розанова. Который, после небольшой паузы, продолжает: — Но я не хочу. Как видишь, даже в командном чате тихо, — Шейн кивает, потому что видел, что Илья и правда ничего не слил. — Однако… У меня есть одно условие. Это заставило Шейна развернуться к Розанову полностью. Он прижимается спиной к двери, взглянув тому в глаза. Но не можется выдержать и секунды, быстро опуская взгляд куда-то в район груди. Шейн только что отметил небольшие влажные пятна под курткой Розанова. Подняв глаза чуть выше, он ловит взглядом небольшую капельку, которая медленно скользит по шее от волос. Видимо, он настолько спешил догнать Шейна, что даже не высушил волосы. Холландер моргает пару раз, сконцентрировавшись на этой капле и пытаясь понять, что за странное чувство возникает внутри. Что-то новое, маленькая тёплая вспышка в груди, которая приятно согревает изнутри. — Тебе нужны деньги? — Шейн осознаёт, что молчание между ними длится слишком долго. — Я заплачу, сколько скажешь… — Холландер, — только и может произнести Розанов перед тем, как тихо рассмеяться. Но вновь подняв взгляд на Шейна, он видит то же самое обеспокоенное и серьёзное выражение лица, и понимает, что это была не шутка. Это заставляет Илью подавить в себе новый смешок и поджать губы. — Я ведь тоже профессиональный хоккеист. Моя зарплата может быть ниже, чем у тебя, но не настолько, чтобы я нуждался в деньгах. Так что нет, меня не интересуют деньги. Меня, — очень медленно Розанов делает пару шагов к Шейну, будто если идти достаточно медленно, то он ничего не заметит, — интересуешь ты. — Что ты… Что ты имеешь ввиду? — Холландер непонимающе качает головой и хмурится. Шейн словно и не замечает, что Розанов подошел к нему ближе. Пожалуй, слишком близко для простой светской беседы двух коллег по работе. Которые за сегодня сказали друг другу больше слов, чем за несколько месяцев в совокупности. Они были настолько близко, что даже руку тянуть далеко не надо, чтобы дотронуться до другого. Но Шейн слишком встревожен и сконцентрирован на беспокоящих его вещах, чтобы замечать такие, можно сказать, побочные сейчас мелочи. Всё, что его волнует сейчас, — это как сохранить свою тайну. — Мне.., — Илья легко кладёт руку на талию Шейна, и ведёт ею вниз до бедра, — стало интересно. Когда его пальцы чуть сжимают бедро, Холландер вздрагивает. Едва заметно, но всё же достаточно заметно для самого Розанова. На нём плотные джинсы, но Шейн ощущает тепло руки Ильи так, словно тот прикасается к донельзя чувствительной обнажённой коже. Но на бедре Илья не останавливается. Он скользит пальцами в сторону, к ширинке. И едва он касается лобка, как тут же опускается ниже. Щёки Шейна тут же вспыхивают ярким румянцем, который видно даже в полутьме гостиничного номера. Он замирает от этих прикосновений. Не от страха, вовсе нет. Он понимает, что может оттолкнуть Илью, если тот будет делать что-то, что ему не понравится. Но всё дело как раз в том, что Шейну… нравится. Чувство удовольствия, возникшее у него в груди небольшой щекочущей искоркой, разрастается и опускается ниже, в живот, заставляя испытывать что-то такое, чего он никогда не испытывал. Ну, на самом деле испытывал. Но наедине с собой. А не рядом с кем-то. — Я не.., — стоит Розанову вернуться пальцами к лобку и снова скользнуть ниже, как у Шейна сбивается дыхание, и ему требуется короткая пауза, чтобы продолжить, — я никогда не был. Ни с кем. Он на мгновение поднимает взгляд на Илью, чтобы увидеть, как тот отреагирует, боясь столкнуться с чем-то вроде отвращения. Но в глазах Розанова скорее взрывная смесь интереса и какой-то дьяволинки желания. Шейн скользит взглядом ниже, к его губам, которые чуть приоткрыты от изумления. Но стоит Шейну посмотреть на них, как уголок рта Ильи снова чуть дергается наверх в хитрой полу-улыбке. — Ты серьезно? Это вгоняет Холландера в краску ещё сильнее. Он чувствует, как его лицо горит изнутри, веснушки становятся совсем бледными на фоне этого румянца. Уже жалея о том, что вообще сказал это, он переводит взгляд в сторону, чуть отворачиваясь от Розанова и разочарованно выдыхая через приоткрытые губы. Впрочем, Шейн и сам не совсем понимал, зачем сказал, что у него никогда не было секса. Это было чем-то вроде защитной реакции, он даже не особо думал, прежде чем сказать. Фраза сама собой сформировалась в его сознании и слетела с языка. Не то, чтобы он решил внезапно предаться откровениям с Ильей. Но Розанов не дал ему долго фрустрировать и сожалеть о сказанном. Накрыв подбородок Шейна пальцами, он поворачивает его голову в свою сторону. С улыбкой Илья смотрит прямо в глаза, пока взгляд самого Холландера панически бегает по его лицу. Когда большой палец Ильи касается его губ, сознание Шейна будто схлопнулось до состояния атома. В голове за долю секунды становится абсолютно пусто, ни единой мысли, ни паники, совсем ничего. Лишь 100% концентрация на тактильных ощущениях. Он даже дышать на мгновение перестаёт, словно даже безусловные рефлексы в его теле отказываются работать. Осознав это, он резко, с усилием выдыхает, опаляя палец Ильи горячим дыханием. Розанов двигается. Словно в замедленной съемке, его лицо приближается всё ближе к лицу Шейна. Неумолимо, но так медленно, что это кажется какой-то пыткой. Шейн замирает, его взгляд завис на губах Ильи, которые приближались, становились всё ближе, всё желаннее, всё притягательнее. Он с трудом удерживает себя от того, чтобы сделать короткое движение вперёд и прикоснуться к этим губам своими. И когда Розанов потянулся не к его рту, а к уху, Шейн даже разочарованно стонет. Едва слышно, тут же оборвав этот звук. Впрочем, от самого Ильи, который тут же хмыкнул, это скрыть не удалось. — Знаешь, — Розанов приблизился к уху настолько близко, что даже скользит губами по ушной раковине, — я не против стать первым. Шейн чувствует, как от шепота Ильи разбегаются мурашки по всему телу. Он откидывает голову, чуть стукнувшись затылком о дверь, и закрывает глаза. В его груди будто что-то резко сделало кульбит, он едва может подавить стон, который просился наружу. Шейн чувствует, как возбуждение горячей тягучей волной прокатилось по низу его живота. А потом ещё раз. И ещё. Бедра и колени немного потряхивает, на него накатывает слабость, будто он может упасть прямо здесь, перед Розановым. Илья наконец прикасается губами к уху в поцелуе, а не пытаясь что-то сказать, и это приводит к новой волне возбуждения в теле Шейна. Он только сейчас осознаёт, как сильно ему хотелось получить этот дурацкий поцелуй. Хотя бы такой, незначительный, скорее легкое касание, чем настоящий поцелуй. Но, поскольку он был первым, то словно стоил дороже любого другого. На короткое мгновение Илья замирает, будто пытаясь понять, не оттолкнёт ли его Шейн. Но Холландер, мягко говоря, «плывёт» моментально. Все его ощущения обостряются в моменте, ему хочется чувствовать больше, сильнее, ярче. Наслаждаться тем, что он никогда в своей жизни не испытывал, потому что боялся. И сейчас, когда он наконец «дорвался», хотелось почувствовать всё и сразу. Ему буквально сносит крышу от того, насколько приятны были даже прикосновения через одежду и лёгкие касания губ. Убедившись, что Шейн его не отталкивает, Илья снова касается его губами, за ухом, там, где кожа настолько тонкая и чувствительная, что это мягкое касание заставляет вздрогнуть. Или же Холландер дрожит просто из-за того, что его впервые касаются так? Илья возобновляет движения рукой между его бёдер, чуть надавливая. Он чувствует, как Шейн бедрами начинает чуть сжимать его руку. Что будет, когда преграда в виде грубой джинсовой ткани исчезнет, им обоим представить трудно. Оставив несколько лёгких поцелуев на шее, один из которых пришёлся прямо на пульсирующую венку, Илья коротко облизывает губы и целует нежную ямочку над ключицей. Шейн чувствует на своей коже этот немного влажный след, будто там остался отпечаток его идеальных губ. Он словно пылает под кожей, заставляя место поцелуя пульсировать как от ожога. Впрочем, безумно приятного ожога. Ожога страсти, если можно так сказать. Шейн хочет большего. А поэтому быстро хватает низ футболки и тянет её наверх, избавляясь от ненужной одежды. В номере тепло, но по его груди пробегает холодок, заставляя покрыться гусиной кожей. Конечно же, он и раньше обнажал торс в раздевалке, в этом не было ничего такого. Но сейчас, когда они наедине, когда Илья опускается ниже и продолжает покрывать влажными поцелуями его грудь, накрывает губами моментально напрягшийся сосок, мажет по нему языком, выбивая из лёгкий Шейна воздух… Это, мягко говоря, другое. Шейн не знает куда себя деть. Голова Илья двигается всё ниже, и уже нет необходимости пытаться смотреть на его лицо, смущаясь и пряча глаза. Его взгляд бегает по обустройству номеру, пытаясь зацепиться хоть за что-то, на чём можно было остановиться. Он чувствует себя так глупо, потому что такой неопытный и неловкий, а Илья такой уверенный в своих движениях, словно число его партнерш (или партнеров) давно перевалило за десяток (или сколько там нужно иметь для ярлыка «опытен в сексе»). И чем ниже становятся поцелуи Розанова, который совсем незаметно опустился на колени перед Холландером, тем более нервным становится сам Шейн. Прикоснувшись невесомо губами чуть выше пояса джинсов еще раз, Илья поднимает глаза. Он ждёт, пока Шейн подаст хоть какой-то знак, вербальный или невербальный. Ждёт его согласия. Ждёт, что ему можно. Конечно же, ему можно. Язык тела Шейна буквально кричит об этом. Но он всё равно ждёт. Его дыхание остаётся ровным и размеренным. Но каждый раз, когда Шейн ощущает выдох Ильи на своем животе, его собственное начинает подрагивать. Он не мог и подумать о том, что эта часть его тела будет такой чувствительной, такой жадной до прикосновений и поцелуев. Впрочем, всё это обман. Потому что он хочет прикосновений несколько ниже. Чувствуя, что Илья перестал двигаться, Шейн открывает глаза и опускает взгляд вниз. Зрелище, которое он видит перед собой, способно свести с ума за одно лишь мгновение. Пожалуй, оно заставило его сердце пропустить один удар, а его колени — снова дрогнуть. Чуть приоткрытые губы и выжидающий взгляд, в котором плескалось желание. Чтобы сдержать сдавленный стон, ему приходится быстро закусить нижнюю губу. Он чувствует, что не в силах выдавить хотя бы слово, но если он не даст Илье разрешение тотчас, то сам взорвется от переполнявшего возбуждения. Поэтому, смотря прямо в голубые глаза, он коротко кивает. Медленно, потому что тело с трудом подчиняется его командам. И из-за этого их зрительный контакт продолжается так долго, что это заставляет Шейна паниковать. Поэтому, когда Илья наконец удовлетворён полученным сигналом, он с облегчением выдыхает, не успев перехватить слетевший с губ короткий стон, и прикрывает веки. Удостоенный лишь короткого кивка, понимая, что на большее Шейн сейчас вряд ли способен, Илья опаляет его живот довольным выдохом и снова прикасается губами к коже. И лишь затем тянется к поясу, расстегивая пуговицу и вжикая молнией. Этот короткий металлический звук заставляет едва остывшие щеки Шейна вновь залиться густым румянцем. Сама мысль о том, что он раздевается перед кем-то в такой обстановке, смущает. Быть раздеваемым смущает еще больше. Быть объектом желания — это взрывает Шейну мозг. Потому что он никогда не чувствовал себя желаемым. И это новое чувство обостряет все его ощущения. Ухватившись за пояс по бокам, Илья тянет джинсы вместе с бельем вниз. У Шейна в голове мелькает мысль о том, что это слишком быстро. Стоит светлой коже лобка сверкнуть из-под одежды, как его руки, прежде висевшие где-то вдоль тела, тут же тянутся вниз, к этому самому лобку. Ему хочется прикрыться, словно он стыдится того, что Илья может увидеть. Впрочем, какое там «словно», Шейн именно стыдится своей маленькой особенности, которая делает его таким неправильным, плохим и… нежеланным. Он сжимает бёдра и двумя руками прикрывается, словно бы не сам мгновение назад позволил раздеть себя. Нет, он не против, просто… боится. Боится, что Илья лишь хочет над ним посмеяться. Мысль об этом возникла где-то в глубине души Шейна и затаилась там, поджидая удобного момента. И этот момент наконец настал. Но Илья мягко ловит его запястья. Он не давит, не настаивает. Его большие пальцы нежно поглаживают тонкую кожу, показывая, что он не причинит вреда. — Не нужно, — Шейн буквально чувствует каждое слово Ильи на своей коже. Вместо того, чтобы вернуть его руки в исходное положение, Илья кладет их на свою голову. Пальцы Шейна тут же утопают в мягких кудрях, которые на ощупь похожи на шёлк. Он удивлен этим жестом Розанова, но оставляет свои руки на его голове, зарываясь чуть глубже в волосы. Пропуская пряди между пальцами, Шейн мягко гладит кожу головы, словно это успокаивает его самого. На что сам Илья откликается каким-то глубоким урчанием, выходящим из его груди. Когда Илье удаётся переключить внимание Шейна со стыда на свои волосы, он возвращается к тому, что начал. Снова схватившись за пояс, он тянет непослушные джинсы ниже, до середины бедра, обнажая лобок Шейна целиком. Понимая, что это отпугнет Шейна, он старается не высказывать свое удивление увиденным. Да, он заметил отсутствие у него члена в душе. Это сложно было не заметить. Но настолько близко он рассматривает Шейна впервые. — Ты такой красивый здесь… Всего четыре слова выбивают землю из-под ног Холландера. Он даже чуть дёргается из-за того, что тело резко ослабевает, не желая больше держать его на ногах. Ему приходится переступить с ноги на ногу, чтобы вновь найти точку опоры, хотя он всё равно чувствует слабость в коленях и легкую дрожь в мышцах бёдер от возбуждения. Он и помыслить не мог, что кто-то может назвать его гениталии красивыми. Сам Шейн никогда так не думал. Он относился к своей вульве с некоторым отвращением, то и дело проклиная себя за то, что родился таким. Именно к своей. Потому что, его гениталии явно не соответствовали его мужской внешности, и это отвращало его самого. Хотелось не выделяться и быть как все. Но приходилось прятаться. Неужели Илье действительно нравится сочетание его мужской внешности и феминных гениталий? Розанов, не знающий о всех этих мыслях, которые проносятся в голове Шейна, не тянет и прижимается губами к светлой коже, покрытой редкими тонкими волосками. И тут же слышит над своей головой утонувший в стоне выдох. Пальцы на его голове сжимаются чуть сильнее, путая пряди. Илью удивляет, насколько чувствителен Шейн. Буквально каждая клеточка его тела отзывается с невероятной жадностью даже на такие относительно невинные ласки. Если бы он раньше знал об этом… Начиная с небольшой впадинки под острым выступом бедренной косточки, он нежными касаниями оставляет дорожку из невидимых поцелуев. Чем ближе Илья становится к самому сокровенному, тем сложнее Шейну дышать. Его грудь буквально сковывает от странной смеси дикого страха и ошеломляющего возбуждения. И еще, пожалуй, немного нетерпеливости. Самую малость он ощущает раздражение из-за медленных движений Ильи, потому что хочет больше. Более дерзких поцелуев на своей коже. Почувствовать его язык там, где он даже и представить не мог. Почувствовать его пальцы внутри. Шейн морщится, но не от боли, а от наслаждения и даже облегчения, чувствуя, как пальцы Ильи раздвигают его складки, чуть задевая чувствительные малые половые губы. Его нижняя челюсть подрагивает от переполняющих его ощущений. Ему хочется, чтобы эти пальцы быстрее скользнули внутрь, заполнили его, заставляя кусать губы, сдерживая стоны, и задыхаться от этих новых ощущений. Хочется двинуть тазом немного вперед и вниз, буквально насадившись на эти пальцы самостоятельно, толкнуть в себя, придерживая его запястье рукой, используя как секс-игрушку. Эта мысль, что Шейн уже готов сделать всё сам, лишь бы уже получить своё, пьянит до лёгкого головокружения. Пожалуй, никогда он ещё не был столь смел в своих фантазиях. Розанов делает с ним что-то невероятное, не иначе. Но, словно опомнившись, Илья быстро убирает пальцы, тут же вызывая у Шейна разочарованный просящий стон. До чувствительного слуха Холландера доносится короткий смешок, который заставляет его закусить губу от смущения, потому что краснеть он больше не может. Его щеки, нос, подбородок и кончики ушей и так пылают алым. Румянец, причиной которого стала малоконтролируемая смесь стыда и возбуждения, уже опускался ниже, заливая шею и ключицы. Он никогда не краснел так сильно. Впрочем, такого повода в его жизни точно не было. Благо, Илья не заставляет его долго ждать. Он снова накрывает пальцами большие половые губы Шейна. Водит по ним, при каждом движении задевая скрывающиеся между ними малые половые губы, слишком чувствительные, чтобы Холландер стойко выдерживал эти прикосновения. Он немного подрагивает практически от каждого касания Ильи. Вместе с тем из его груди то и дело вырываются короткие стоны. Всего на долю секунды, после чего он вновь замолкает. Но лишь для того, чтобы снова зазвучать под пальцами Ильи, ласкающими его между ног. — Такой красивый и такой мокрый. Не успел Шейн хоть как-то отреагировать на эту вновь смущающую его фразу (потому что он и сам чувствует, насколько он мокрый, и это удивляет его самого), как Илья толкает один палец внутрь. Он легко скользит в обилии естественной смазки и входит до конца, на все три фаланги. Шейн буквально задыхается. Он чувствует, будто его лёгкие слиплись, и он не может сделать вдох, чтобы расправить их. Словно он снова забыл, как дышать. Жадно хватая ртом воздух, он немного склоняется над Ильей. Правая рука соскальзывает с волос и вцепляется в плечо мёртвой хваткой, сгребая ткань куртки Розанова пальцами. Возможно, достаточно сильно, чтобы Илья почувствовал неприятные ощущения, однако Шейну это просто необходимо. Ему не больно. Вовсе нет. Наоборот, в его сознании взрываются фейерверки от наслаждения. Его восхищает чувство наполненности. Даже несмотря на то, что внутри лишь один палец, влагалище плотно обхватывает его. Пожалуй, это поражает их обоих. Шейн вовсе не удивлён, потому что и раньше использовал секс-игрушки при мастурбации. Небольшие, конечно же, но он пробовал вводить их внутрь. Приятно, бесспорно. Но каждый раз был как первый. — Шейн, такой узкий… Мой палец едва входит в тебя. Шейну кажется, что прямо по его мозгу бегут мурашки, когда Розанов произносит его имя. Особенно в таком контексте. Наконец, расслабившись и привыкнув, Шейн ослабляет хватку на плече Ильи и выпрямляется, снова прижимаясь к двери. Его голова глухо стучит о поверхность, когда он откидывает ее, жадно вдыхая воздух рывками. В тишине, которая повисла вокруг них, его дыхание кажется оглушающе громким. Илья дает ему ещё пару спокойных мгновений, чтобы отдышаться, и начинает двигать запястьем. С губ Шейна срывается сдавленный всхлип, потонувший в протяжном стоне. Хрипловатые стоны смешиваются со надрывистыми вздохами. Тихое размеренное дыхание самого Ильи на этом фоне становится абсолютно беззвучным. — Боже, — едва слышится где-то между всхлипываниями и стонами. Он даже языком может ворочать еле-еле, потому что тело его абсолютно перестало слушаться. На ногах Шейн держится чисто на автомате, на каких-то рефлексах. Ну и, пожалуй, на пальце Ильи. В какой-то степени. Он чувствует, что немного привык к движениям внутри, и Илья чуть ускоряется, заставляя колени Шейна снова дрожать. Но даже этого недостаточно. Им обоим хочется больше. Шейн ощущает дыхание прямо на своем лобке, чуть выше складок. И уже через мгновение влажный язык касается его кожи. Самым кончиком он проходится прямо над головкой клитора, делает несколько движений по ней и скользит дальше, ныряя между влажных складок и раздвигая их. Шейн снова задыхается. Теперь его рука не сжимает плечо Ильи. Она быстро взлетает вверх. Ладонь, практически шлепая по лицу, накрывает рот. Чтобы скрыть что? Новую приятную для уха Ильи смесь стонов, всхлипываний и прерывистых вздохов? Ему стыдно. Стыдно, стыдно, безумно стыдно от того, насколько это приятно — ощущать язык Ильи, изучающий его вульву. Стыдно от того, что этот самый язык заставил его намокнуть еще больше. И страшно от того, что Илье может не понравиться его «вкус». Но Розанов не останавливается ни на секунду. Ему, может быть, и хотелось бы сказать Шейну не сдерживаться. Отпустить контроль. Разрешить себе поистине наслаждаться, постанывая под языком Ильи. Но, пожалуй, в моменте более важно продолжать вылизывать Шейна. Поначалу, когда он только начал скользить языком, то его палец внутри замер. Опомнившись, он продолжил движение, специально сохраняя рассинхронизированный ритм, не подстраивая одно под другое. Из-за этого Шейн чувствовал, как его буквально разрывает от ощущений. Не в силах сконцентрироваться на чём-то одном, он просто тяжело дышал, все еще прижимая ладонь ко рту. Его сознание металось: язык, щекочущий головку клитора, палец, нажимающий внутри на переднюю стенку влагалища, снова язык, снова палец, снова язык… Вдруг рука Шейна падает вниз, безвольно повиснув вдоль тела, а с губ наконец срывается очередной хриплый стон. Два пальца. Илья толкает в него уже два пальца, которые, впрочем, легко скользят внутрь. Весьма похабно хлюпая из-за обилия смазки. Шейн уже не реагирует на этот звук, который еще парой минут ранее запустил бы в его сознании новую волну стыда. Он способен лишь, запрокинув голову, прерывисто дышать, изредка подрагивая, когда Илья задевает языком особо чувствительные зоны. Его тело кажется расслабленным и даже обмякшим, держащимся на ногах лишь благодаря прижимающему его к стене Розанову. Всё напряжение, на которое он вообще был способен, сконцентрировано в одной вполне конкретной зоне. В постоянно сжимающих руку Ильи бёдрах и внизу живота. Шейн сам чувствует, как плотно он обхватывает пальцы изнутри. Немного жадно, словно не хочет отпускать. Эта мысль на секунду кажется ему безумно глупой, и один мимолётный выдох сопровождается смешком. Жадное влагалище, которое наконец получило так желаемые давно ласки. Пожалуй, Шейн и сам не осознавал, насколько сильно он этого хотел. А к своему телу, если это не касалось спорта, он не имел привычки прислушиваться. В голове Шейна проскакивает шальная мысль. Любопытство. А как это вообще выглядит? Конечно же, он смотрел порно с кунилингусом. Но это на экране. И не от первого лица. Распахнув глаза, он несколько секунд просто бегает взглядом по потолку. Он так давно держал их закрытыми, что нужно немного времени для адаптации. Лишь затем, набравшись смелости, он опускает подбородок, и взгляд вместе с ним, вниз. И тут же закусывает нижнюю губу от восторга. Шейн и представить не мог, что это будет выглядеть так возбуждающе для него. Илья стоит перед ним на коленях. Его нос упирается в лобок, язык постоянно в движении, скользит по самым чувствительным точкам. Чуть ниже видно ритмично двигающуюся руку. Его взгляд. Он смотрит прямо на Шейна, прямо ему в глаза. Наблюдает за реакцией, мимикой, взглядом, считывает мимолётные изменения, чтобы принести как можно больше удовольствия в его первый раз. Новая волна возбуждения прокатывается по низу живота Шейна, заставляя его сжаться ещё сильнее. Это было совсем не похоже на обычную мастурбацию. Он никогда не мастурбировал себе руками, нет, никогда не касался себя там для этих целей, испытывая к себе отвращение. Поэтому мог сравнивать только с секс-игрушками. Которые были, ну, ненастоящими. Не людьми из плоти и крови, сексуальными, соблазнительными и возбуждающими сами по себе, как Илья. Не целовали, еле касаясь губами, так, как целовал он. От них невозможно было испытывать трепет, чувствуя прикосновения. Невозможно было опустить глаза и столкнуться с взглядом, полным желания, который пьянит похлеще шота текилы. Да и не попадалась ему ни одна игрушка, которая могла бы по-настоящему сымитировать кунилингус. Откровенно говоря, даже мастурбировать самому себе игрушкой было не так удобно, как плавиться в чьих-то руках, всецело отдавшись ритмичным движениям внутри. Всё было не так. Всё было лучше. Шейн сам не замечает, как начинает подмахивать тазом. Еле заметно двигаясь взад-вперёд, он чувствует, как вся его нижняя часть тела становится буквально каменной от напряжения. Кажется, ещё немного и его голени сведёт болезненной судорогой, которая заставит рухнуть на пол. Но пока что это напряжение такое сладкое и тягучее. Создаётся ощущение, будто он ходит по острию бритвы, вот-вот норовя упасть и испытать что-то совершенно иное. Каждая секунда, каждое еле заметное движение бёдрами вперёд, каждый новый толчок пальцами внутрь, каждое движение языка по головке клитора — абсолютно всё это приближает к кульминации. Шейн уже хочет рухнуть вниз сам, но если бы было всё так просто… Одна его рука всё-таки с трудом ложится на голову Ильи. Зарываясь пальцами в пряди волос, он чуть сжимает их, стараясь не причинять боль, и тянет на себя. Илья быстро понимает этот весьма жирный намёк. Не останавливаясь ни на секунду, он начинает двигать запястьем чуть быстрее. От обилия смазки его вбивающиеся в Шейна пальцы то и дело издают хлюпающие звуки. На которые, впрочем, ни один из них не обращает никакого внимания. Язык Розанова концентрируется на одной лишь головке клитора, самой чувствительной части, немного ускоряясь и прижимаясь плотнее, усиливая давление на покрытую тысячами нервных окончаний область. — Я… Я почти… Шейн звучит сдавленно, практически на грани всхлипываний, едва слышно. Чтобы произнести даже три слова ему приходится приложить кучу усилий. Его тяжелое дыхание становится каким-то пыхтением, потому что он плотно сжал губы, впиваясь в них зубами изнутри. Он будто бы становится меньше, когда сжимается до предела, доходя до кульминации. Шейн чувствует, как Илья с усилием двигает рукой между его бёдрами, крепко зажавшими его запястье между собой. Лицо Розанова, впрочем, тоже буквально взято в захват между его ног. Но это не становится препятствием для самого Ильи, который, не перестаёт двигаться, понимая, что Шейн совсем на грани. Пальцы Шейна так сильно вцепляются в волосы Ильи, в его голове на мгновение проскакивает мысль, что он делает тому больно. Но в моменте он вряд ли может расслабить руку. Старается лишь чуть приподнять её, чтобы не царапать кожу. Наконец, он чувствует это. Сначала он замирает на мгновение. Всего на долю секунды. И это похоже на прыжок, когда ты оказываешься в самой высокой точке. Весь мир перестаёт существовать, собственное тело кажется таким чужим, Шейн ничего не чувствует эту долю секунды, и даже напряжение стирается. Наверное, это немного похоже на невесомость. А потом, достигнув самой высокой точки, он падает вниз. Из лёгких выбивается протяжный, прерывистый, тонкий стон, будто он вот-вот зальётся слезами. Шейн снова чувствует своё тело. Чувствует волны наслаждения, которые начинают расходиться, одна за другой, от низа живота. Чувствует, как сокращаются мышцы влагалища внутри, тоже волнами. Как начинает кружиться голова, словно он выпил слишком много шампанского. Как всё его тело становится невероятно тяжёлым, будто наливается свинцом. Как бешено бьётся его сердце, будто не хочет вырваться из груди, а уже вырвалось из плена рёбер и теперь стучит где-то снаружи, а его стук эхом отдаётся в голове. Как мышцы приятно ноют, наконец-то расслабившись после такого долгого напряжения. Он буквально чувствует своё тело так остро, как никогда его не чувствовал. Словно все его нервные окончания оголены, заставляя испытывать абсолютно новые ощущения. Шейн снова всхлипывает, когда Илья наконец вытаскивает пальцы из его влагалища. Прикоснувшись губами к лобку, он чуть отодвигается назад, давая место Холландеру. Который, впрочем, практически падает на колени, потому что без поддержки он не может держаться на ногах. Которые дрожат уже не от возбуждения, а от такого желанного и приятного оргазма. Уронив подбородок на грудь, он пытается отдышаться. В его голове, один за другим, взрываются фейерверки всех цветов радуги. Он не в силах открыть глаза, потому что даже в темноте ему кажется, что мир вокруг кружится, а земля ускользает из-под ног. Слишком хорошо. Настолько, что факт сидения голой задницей на полу его мало беспокоит. Внезапно он чувствует, как пальцы Ильи обхватывают его подбородок и тянут наверх. — Открой глаза, — голос Розанова звучит удивительно спокойно и мягко. С трудом разлепив веки, Шейн тут же щурится из-за того, каким ярким кажется приглушённый свет в номере. Моргая, он всеми силами старается сконцентрировать свой взгляд на Илье. Его лицо, прекрасное лицо с голубыми глазами, точёными скулами и впалыми щеками постоянно расплывается. И внезапно становится невероятно чётким, когда взгляд Шейна падает на идеальной формы губы, влажные от слюны и смазки самого Холландера. Повинуясь глубинному порыву, он делает резкое движение вперёд и буквально впивается в рот Ильи. Ему слишком давно хотелось этого поцелуя, чтобы сейчас отказываться от удачно подвернувшейся возможности. Растеряв всё своё стеснение, он сам скользит языком в рот Розанова. Словно в желании достать до самых гланд, он впивается всё глубже, изучая каждый уголок рта. Шейн даже слизывает с его губ свою смазку, пробуя себя на вкус, и это, к удивлению, не кажется ему противным. Впрочем, Илья никак не препятствует, лишь обхватывает заднюю поверхность шеи Шейна, чуть массируя пальцами. Наконец, практически задохнувшись в поцелуе, Шейн отрывается от губ Ильи и утыкается носом куда-то в его шею. — Так что, интерес удовлетворён? — губы едва слушаются Шейна, но он не может удержаться от комментария. Илья сначала растерянно смотрит в сторону, явно не понимая вопроса. Но потом, когда до него доходит смысл, его брови взлетают вверх, а на губах появляется улыбка. — Я был бы не против повторить. Закинув голову назад, Шейн следит за тем, как Илья осторожно, на негнущихся ногах, поднимается и выпрямляется над ним, подавая ему руку. Переведя взгляд на эту руку, он и сам растягивает губы в улыбке и качает головой. Но берётся за руку, поднимаясь при помощи Ильи. — Иди на хуй, Розанов. — Ты согласишься, Холландер. Стоит взгляду Шейна вновь упасть на идеальный изгиб губ Ильи, он моментально понимает, что конечно же согласится.