Стерильный бред

Пробуждение во тьме

Сознание возвращалось к Ивану медленно, тяжёлыми, болезненными толчками. Сначала вернулись запахи — сырость, старое машинное масло и дешёвый антисептик. Затем пришла физическая боль. Каждое ребро отзывалось раскалённым железом при любом, даже самом неглубоком вдохе, а в разбитом виске пульсировала глухая, оглушающая невралгия. Иван приоткрыл веки. Вместо стерильного белого потолка Луки перед ним были тёмные металлические перекрытия заброшенного ангара. Он попытался пошевелиться, приподнять руку, но тело словно налилось свинцом. Из горла вырвался лишь тихий, хриплый стон. — Лежи тихо, придурок, — раздался совсем рядом знакомый, сердитый голос. Иван медленно повернул голову. Прямо у его матраса на корточках сидел Тилл. Под глазами парня залегли глубокие тени от бессонной ночи, серебряные волосы были растрёпаны, а одежда покрыта слоем копоти. Но самое главное, что бросилось Ивану в глаза — это руки Тилла. Обе ладони были плотно, неумело забинтованы, кое-где сквозь марлю уже проступали свежие бурые пятна крови. Иван приоткрыл рот, его сухие, потрескавшиеся губы едва зашевелились. В цейлонитных глазах, несмотря на дикую слабость, вспыхнул привычный, извращённый восторг. Тилл был здесь. Он не сбежал в безопасную даль вместе с Мизи. Он вернулся в самый ад и вытащил его на своих плечах. — Тилл… — едва слышно, сиплым шёпотом произнёс Иван, и на его бледном лице проступила тень его фирменной, провокационной улыбки. — Надо же… Какая глупость. Ты променял… чистую свободу… на сломанную игрушку Луки? Тебе так сильно… нравится моя кровь на губах?

Сломленный сценарий

Иван ожидал привычной реакции. Ожидал, что Тилл вспыхнет, закричит, начнёт паниковать или замкнётся в своей ярости, ломаясь под весом чужой одержимости. Он по привычке пытался уколоть Тилла своими ментальными иглами, чтобы проверить, насколько глубоко волка вернули к жизни. Но Тилл даже не дрогнул. Метафора Ивана Крейца больше не работала. Тилл лишь тяжело, раздражённо выдохнул через нос. В его серых глазах не было ни страха, ни подчинения, ни боли от чужих слов. Только чистая, каноничная, упрямая свирепость человека, который принял свою судьбу и больше ни перед кем не собирается оправдываться. — Завали хавальник, Крейц, — грубо отрезал Тилл, даже не глядя на его ухмылку. Иван попытался упереться локтем в матрас, собираясь сесть, но Тилл мгновенно среагировал. Он резко, но аккуратно ладонью в забинтованных пальцах упёрся Ивану в здоровое плечо и с силой вдавил его обратно в матрас. — Я сказал — лежи смирно, — прорычал Тилл, нависая над ним. — У тебя три ребра сломаны, одно из них чуть лёгкое не пробило. Если ты сейчас порвёшь себе что-нибудь внутри ради своего дурацкого пафоса, я лично тебя придушу. Мне Хёна дала чёткие инструкции, и я не собираюсь смотреть, как ты дохнешь после того, как я тащил тебя через весь этот долбаный пожар. Иван замер, уставившись на Тилла снизу вверх. Его рубиновые зрачки расширились от удивления. Динамика их отношений трещала по швам. Тилл больше не оборонялся. Тилл забрал контроль.

Язык грубой заботы

Тилл дотянулся до стоявшей рядом металлической кружки, от которой шёл слабый пар. Внутри был какой-то питательный концентрат и обезболивающее, которые Хёна намешала перед тем, как лечь спать. Из-за бинтов на ладонях Тилл держал кружку неуклюже, пальцы подрагивали от боли, но он упрямо игнорировал собственный дискомфорт. Он зачерпнул жидкость ложкой и поднёс её к губам Ивана. — Рот открой, — скомандовал Тилл, ворча под нос. — Я могу сам… — попытался возразить Иван, чувствуя себя до странности уязвимым под этим напористым взглядом. — Хрен ты что можешь, у тебя руки трясутся хуже, чем у покойника, — Тилл бесцеремонно ткнул ложкой ему в губы. — Пей, живо. Или я сам в тебя это затолкну через силу. Ивану ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Горячая жидкость обожгла горло, но почти сразу по телу разлилось приятное, тупое тепло — лекарство Хёны начало действовать, приглушая адскую боль в рёбрах. Тилл методично, ложка за ложкой, скармливал ему содержимое кружки. Он делал это хмуро, злобно сопя и ругаясь сквозь зубы всякий раз, когда капля лекарства стекала по подбородку Ивана. Тилл вытирал её краем того же бинта на своей руке, не заботясь о стерильности. «Он не сломался… — мысленный поток Ивана Крейца постепенно очищался от лихорадочного бреда, уступая место чистому, глубокому осознанию. — Мой дикий вол перерос мою клетку. Он перерос свой страх. Он ухаживает за мной, как за побитой собакой, ворчит, злится, но его пальцы… его раненые пальцы держат меня так крепко, словно я — всё, что у него осталось в этом пустом мире. Он принял меня. Со всем моим безумием, со всем моим эгоизмом. И теперь он диктует правила». Когда кружка опустела, Тилл отставил её в сторону. Но он не ушёл. Напряжение в ангаре стало невыносимым, густым, как дым, который они впитали. В полумраке цейлонитный взгляд Ивана встретился с серыми, уставшими глазами Тилла. Лекарство Хёны притупило боль в рёбрах Ивана, но обострило все остальные чувства. Он чувствовал жар тела Тилла, пахнущий гарью, потом и горьким антисептиком. Иван медленно, превозмогая слабость, протянул руку и коснулся забинтованных пальцев Тилла. Это не было манипуляцией или провокацией — это была молчаливая просьба о контакте, о физическом подтверждении того, что они живы. Тилл вздрогнул. Обожжённые ладони горели огнём при каждом прикосновении, но он не отстранился. Напротив, он сжал руку Ивана своими забинтованными пальцами, игнорируя собственную боль. Тилл приблизился к матрасу, его дыхание сбилось, стало рваным и горячим. Он наклонился к Ивану. — Тилл… — выдохнул Иван, и его голос сорвался на хрип. Тилл не ответил словами. Наплевав на всё — на свои обожжённые руки, на сломанные рёбра Ивана, на спящих в углу пациентов — Тилл впился в губы Ивана глубоким, отчаянным поцелуем. Это не было нежностью. Это было столкновение, голодное сплетение двух безумцев, которые только что вырвались из ада и нуждались в этом плотском, осязаемом доказательстве своего выживания. Они лихорадочно, неуклюже из-за ранений, избавлялись от остатков одежды. Тилл срывал обгоревшие клочья чёрной рубашки Ивана, обнажая его бледную, покрытую багровыми гематомами и ожогами грудь. Иван стягивал грязную футболку Тилла. Тело Тилла было мускулистым, диким, покрытым старыми шрамами от фиксаторов. Тилл замер на секунду, нависая над Иваном, его серебряные растрепанные волосы касались бледного лица доктора. На шее Ивана, прямо под повязкой, пульсировал свежий след от укуса. В серых глазах Тилла вспыхнул тот самый дикий, огонёк ярости и страсти, которого Иван так долго добивался. Тилл аккуратно, но настойчиво вдавил Ивана в матрас. Его забинтованные руки, горящие огнём, касались кожи Ивана, оставляя осязаемые следы обладания. Иван выгнулся навстречу, превозмогая резкую боль в рёбрах, выдыхая хриплые стоны прямо в шею Тилла. Это не был классический акт обладания. Это была борьба за жизнь. Отчаянное, голодное сплетение тел на грани боли и наслаждения, где Тилл забирал весь контроль, всё безумие Ивана, а Иван отдавался целиком, задыхаясь от боли и от этого сумасшедшего чувства полной свободы. В этом сплетении, в этом осязаемом, плотском контакте они становились одним целым, закрепляя свой пакт кровью, плотью и этим отчаянным, лихорадочным обладанием. Воздух в ангаре, казалось, вибрировал от их тяжёлого дыхания, хриплых стонов и стука сердец, сплетающихся в один ритм. Всё закончилось так же резко, как и началось. На пике страсти, когда они стали одним целым, сцена ушла в чувственное, горячее "затемнение", оставляя лишь ощущение невыносимого жара и полного обладания. Спустя вечность они лежали, сплетенные вместе под тонким пледом. Тилл, полностью истощенный, уснул, уткнувшись носом в шею Ивана, прямо рядом со шрамом от укуса. Его забинтованные руки покоились на груди Ивана. Иван держал его, игнорируя боль в рёбрах и разбитом виске. Он чувствовал, как Тилл дышит, как его сердце бьётся в такт с его собственным. «Ты заставил меня умереть ради тебя… а потом вернул к жизни своим собственным телом… — мысленный поток Ивана Крейца был тихим, спокойным и абсолютно свободным от лжи, пока он перебирал серебряные пряди спящего Тилла. — Мы закрепили это. Плотью к плоти, кровью к крови. Мы на самом пороге. Ещё два дня, и все уйдут. А мы останемся. На наших условиях. Ловушка захлопнулась, но в этой новой ловушке я, кажется, впервые за всю свою жизнь чувствую себя абсолютно свободным. С тобой». Иван закрыл глаза, чувствуя, как сознание снова уплывает, но теперь это был здоровый, целебный сон. На его губах оставался горький вкус лекарства и солёный вкус крови Тилла, а в ушах всё ещё звучал уверенный голос парня, который только что забрал его жизнь и его свободу. Первые, самые опасные сутки их новой жизни подходили к концу.