Стерильный бред

Опустевшее убежище

Когда эхо уехавшего фургона Хёны окончательно растаяло в утреннем тумане, заброшенный ангар показался огромным и пугающе пустым. Больше не было суеты, приглушённых рыданий испуганных пациентов и резких команд Пак. Осталась лишь звенящая, непривычная тишина — звук, от которого за долгие годы в лечебнице оба успели отвыкнуть. Временное убежище теперь принадлежало только им двоим. Тилл стоял у полуоткрытых ворот, провожая взглядом оседающую на дороге пыль. На его плечах была старая, потрёпанная чёрная куртка, найденная в закромах ангара, а из-под наспех обрезанных рукавов виднелись темнеющие корки подсыхающих ожогов на запястьях. Он больше не выглядел как подопытный Анакт Гардена. В его осанке, в том, как он контролировал взглядом периметр, проступала зрелая, жёсткая сила. Иван сидел в углу на матрасе, прислонившись спиной к сырой бетонной стене. Без своего стерильного белого халата, в безразмерном тёмном свитере с чужого плеча и с растрёпанными чёрными волосами, перехваченными чистым бинтом на виске, он выглядел непривычно по-человечески. Его взгляд больше не сканировал Тилла как медицинский объект. Это был взгляд выжившего, который заново учился доверять собственным чувствам.

Новая калибровка

Иван не привык быть беспомощным. Даже сейчас, когда каждый вздох отдавался глухой болью в стянутых тугой повязкой рёбрах, его разум работал на пределе. Разложив на коленях старый планшет с офлайн-картами, который оставила Хёна, он методично анализировал их дальнейшие шаги. — Нам нужно переждать здесь ещё сорок восемь часов, Тилл, — негромко произнёс Иван, его голос всё ещё слегка хрипел, но обрёл былую аналитическую чёткость. — Моя регенерация завершится примерно на 70%, что позволит двигаться без риска внутреннего кровотечения. До северного лесного сектора — двенадцать дней пешего перехода. Хёна оставила три коробки сухпайков. Если снизить суточную норму до полутора тысяч калорий, нам хватит с избытком. Тилл отошёл от ворот, тяжело стуча тяжёлыми армейскими ботинками по бетонному полу. Он подошёл к матрасу и с глухим стуком бросил к ногам Ивана охапку сухих веток, которые умудрился набрать поблизости, не привлекая внимания. — Заткнись со своими цифрами, Иван, — буркнул Тилл, приседая на корточки перед импровизированным кострищем. Он ловко, несмотря на повреждённые пальцы, начал выстраивать из щепок колодец. — Ты больше не в своём кабинете. Мне плевать на твои проценты. Сказал — сиди и не дергайся, значит, сиди. Карту я и сам посмотреть могу. Иван тихо хмыкнул, прикрыв глаза. Эта грубость Тилла больше не задевала его. Она стала их новым языком — суровым, честным, лишённым той приторной, фальшивой вежливости, которой их пичкали в стенах лечебницы.

Равновесие на обломках

Тилл чиркнул спичкой, и слабый огонёк нерешительно пополз по сухой коре. Через минуту в темноте ангара заплясали уютные рыжие блики, разгоняя скопившийся в углах холод. Парень устроился прямо на полу напротив Ивана, вытягивая длинные ноги и устало откидывая голову назад. В багровом свете костра шрамы на его лице и руках казались боевым раскрасом. Иван отложил планшет в сторону. Его рука медленно скользнула по пледу и замерла в паре сантиметров от колена Тилла. Тилл открыл глаза, посмотрел на бледные пальцы Ивана, а затем перевёл взгляд на его лицо. Между ними не было слов, но воздух снова стал осязаемым. Они заново выстраивали свой быт — без датчиков пульса, без камер Луки, без сценариев, написанных чужой волей. Каждое прикосновение теперь весило больше, потому что за него не нужно было платить чужими жизнями. «Мы строим свой мир из грязи и пепла, Лука… — мысленный поток Ивана Крейца был ровным и умиротворённым, пока он созерцал суровый профиль Тилла в отсветах пламени. — Твоя идеальная система сгорела, а мы сидим в ржавом ангаре, едим сухой паёк из жестяных банок, и этот мальчишка указывает мне, когда дышать. И знаешь что? Это лучший финал, который я мог себе представить. Мой дикий волчок больше не боится темноты. Он сам стал этим костром». Тилл внезапно потянулся вперёд, перехватил ладонь Ивана и крепко сжал её своими забинтованными пальцами, заставляя Крейца тихо выдохнуть от неожиданности. — Хватит думать, Крейц. Твой мозг слишком громко скрипит, — тихо, без прежней злости сказал Тилл, утыкаясь лбом в сплетение их рук. — Два дня. Мы просто сидим здесь два дня. А потом уходим. Вместе.