Bird in a cage.

Бежать сквозь густой и темный в ночи лес,утирая слезы грязными руками,и прекрасно зная,что в любой момент твою ногу может съесть железная челюсть,которая раздробит кость,и не отпустит без посторонней помощи,было пиздецки.вам давалось такое чувство?ну блять,явно нет.а если все же вы ощущали на себе такой страх,то скорее всего вы сейчас мертвы,а значит вам-повезло. С высоких деревьев срывались в полет птицы,что пугались громкого звука топота,и ударов о те же деревья стальной и ржавой арматурой.Сердце билось не в груди — оно колотилось в самых барабанных перепонках, оглушая и мешая слушать шаги позади. Пелена слез,что стояла в глазах и лилась тонкими ручьями по бледным и грязным щекам,мешал обзору,а ноги налились свинцом,став в разы тяжелее при передвижении.но Тэхен не ощущал счет времени,и чувствовал что все вокруг стремительно и очень быстро прокручивается как в пленочном кино. Каждый шаг отзывался резкой, колющей болью в боку, но тело, накачанное адреналином, отказывалось подчиняться усталости. Сзади послышался еще один крик от Чонгука.он не стоял на месте.он хотел узреть,как его пленный,его омега,его ангел,бежит со всех ног,надеясь на высшие силы и помощь кого то,кто окажется в лесу. —Четыре,мой ангел,беги быстрее!—оскал никуда не пропал.Кто,кроме самого Чонгука знает,что именно он сделает с Тэхеном,если он его поймает? В его неспешной, почти прогулочной поступи сквозило леденящее душу превосходство. Этот лес принадлежал ему. Чонгук знал каждую скрюченную ветку, каждую гнилую колдобину как свои пять пальцев, в то время как Тэхен просто слепо кружил по изорванным краям чужой, заботливо подготовленной ловушки. Воздух между ними застыл, превращаясь в густой комок изо льда и чужого, торжествующего дыхания. — Твоя жизнь сейчас висит на одной тонкой ниточке! — Голос Чонгука разрезал глухую чащу, как бритва. Он шёл следом, намеренно не прибавляя шагу, упиваясь чужой беспомощностью. — И угадай, у кого в руках ножницы? Чонгук расплылся в широкой, хищной улыбке, обнажающей зубы. В этой улыбке было слишком много безумной, искренней гордости собой. Тэхен слышал этот глумливый тон, но сознание отказывалось обрабатывать слова — его плавил тягучий, парализующий приступ паники. В ушах бешено, оглушающе стучала кровь. Черные силуэты деревьев слились в сплошную зловещую массу, мелькающую перед глазами. Кроссовки слетели с ног уже давно, но Тэхен не заметил где. Острые колючие ветки с хрустом вонзались в босые ступни, под пальцами лопались сырые шишки, а пальцы утопали в мокром, липком мхе и полусгнивших листьях. Было ли больно? Ничуточки. Органы чувств милосердно отключили мелкие раздражители. Когда за твоей спиной идет тот, кто пообещал устроить над тобой скорую, извращенную расправу, багровые порезы на подошвах кажутся лишь глупой, несмешной шуткой. Куда страшнее был счёт. Счёт, который Чонгук вёл вслух. Тэхен моментами забывал о нём, терялся в пространстве, потому что между сменяющимися цифрами Чонгук выдерживал огромные, сводящие с ума паузы — примерно в минуту. Эта минута тишины давила на барабанные перепонки сильнее любого крика. Но теперь всё изменилось. Шаги Чонгука сзади стали чаще, тяжелее. И счёт с каждым его шагом начал стремительно сокращаться, сжимая кольцо удавки. — Пять! — выплюнул Чонгук, резко, рывком срываясь с места и переходя на медленный, но уверенный бег. Расстояние между ними таяло. — Ангел мой, ты под ноги-то гляди! Не наступи случайно на капкан! В его голосе набатом громыхала дикая смесь ласки и издевки. Чонгук ускорялся, холодный ночной ветер швырял его волосы назад, открывая безумный взгляд. В темноте его расширившихся зрачков плясали самые настоящие черти, голодные и ликующие.Тэхен бежал вслепую, сквозь слезы и хриплый свист в груди. В своей голове он успел похоронить себя уже раз сто, мысленно прощаясь с жизнью под каждым деревом. На удивление, он до сих пор не угодил в ржавые железные челюсти, спрятанные в траве. Хотя паранойя заставляла видеть их повсюду. Раздался резкий треск — плотная ткань брюк в очередной раз зацепилась за острый край стального зубца. Тэхен дернулся, едва не упав лицом в грязь, и от ужаса побежал еще резче, изламывая первоначальную траекторию. А Чонгук... Чонгук сзади почти танцевал. Он перепрыгивал смертоносные железки, изящно обходил их и огибал скрытые ловушки, даже не опуская взгляда вниз. Ему не нужно было смотреть на землю. Он знал местонахождение каждого ржавого капкана до миллиметра. Он сам их здесь расставлял. Каждую. И чертовски этим гордился. В этом идеальном, послушном Чонгуку лесу было одно «но». Смертоносное, слепое пятно на его безупречной карте, которое жутко, до скрежета зубов бесило Чона. Проклятая открытая поляна. Сюда, ломая уединение его охотничьих угодий, изредка могли приехать чужаки — шумные лесорубы на тяжёлых машинах или заплутавшая семейная пара на пикник. Место, где его абсолютная власть давала осечку. И, к огромному, бешеному сожалению Чона, именно туда Тэхен и вышагнул. Израненный, задыхающийся, но с чудом уцелевшими ногами, он буквально вывалился из удушливой чащи на залитый блёклым светом пятачок земли. И замер. Прямо перед ним стоял человек. Крупный, бородатый альфа-дровосек, от которого пахло бензином, старым потом и свежими опилками. Мужчина, заметив испачканного, дрожащего омегу, среагировал мгновенно — нахмурился и уверенно спрятал перепуганного парня за свою широкую, массивную спину. Тэхен вцепился в его грубую джинсовую куртку мёртвой хваткой, как за единственный в мире спасительный якорь. Из его горла вырвался тихий, надрывный скулёж, похожий на писк раненого зверя. А через секунду из кустов, даже не запыхавшись, бесшумно соткался Чонгук.В одно мгновение его лицо преобразилось. Безумный оскал растаял, черти в глазах исчезли, уступив место мягкому, обезоруживающему выражению лица — той самой невинной маске, которой Чонгук так часто и искусно путал людей, заставляя их сомневаться в собственной адекватности. Он сделал шаг вперёд, выглядя как образцовый, напуганный родственник.— Ох, извините нас, господин, — нарочито робко, с лёгкой наивной хрипотцой в голосе произнёс Чонгук. Он подходил ближе, медленно, держа раскрытые ладони на виду. Но его взгляд — острый, как бритва — на секунду метнулся к Тэхену, впиваясь в его немой, парализующий страх. — Он мой младший брат... Проблемный подросток, из дома постоянно сбегает. Наглая, чудовищная ложь, от которой у Тэхена перехватило дыхание. От ужаса и подступающей тошноты он не мог выдавить ни одного членораздельного слова, связки просто отказали, превратившись в тугой комок. Омега лишь отчаянно, дико мотал головой, содрогаясь всем телом, и издавал жалобные, прерывистые звуки, беззвучно умоляя незнакомца не верить, не слушать. — Мать сказала за ним присмотреть, а он опять сбежал, — Чонгук горько, почти натурально вздохнул, качая головкой и пряча руки в карманы куртки. — Ах, негодяй... Мы его обыскались уже. Мужчина хмуро глядел на Чонгука сверху вниз. В его глазах поначалу сквозило жёсткое недоверие. Уж слишком неестественным, слишком животным был этот ужас, исходящий от омеги за его спиной. Крупная ладонь дровосека всё ещё лежала на плече Тэхена, удерживая его. — А чего он трясется-то так? — буркнул дровосек, недоверчиво осматривая изодранную одежду Тэхена и его босые ступни. — Грязный весь, ободранный. И скулит, будто его резать вели. Нормальные пацаны от мамок так не бегают. — Просто я на отца нашего покойного очень похож, — Чонгук виновато опустил глаза, и в его голосе проскользнула фальшивая, но такая убедительная грусть. Он сделал ещё один короткий шаг, сокращая дистанцию. — А тот был мужчиной строгим, тяжёлым на руку... Чуть что — за ремень хватался. Вот мелкий меня и побаивается, когда натворит дел. Думает, я его бить буду. А я ведь просто вернуть его хочу, пока он в этих капканах ноги себе не переломал. Тут же дичи полно, егеря всё железом утыкали. Дровосек перевёл взгляд с гладкого, открытого лица Чонгука на Тэхена. Тэхен судорожно хватал ртом воздух, его губы синели, а из глаз непрерывным потоком текли слёзы, смывая грязь на щеках. Он пытался заговорить. Он изо всех сил толкал языком нёбо, выбивая из себя хотя бы букву «п», чтобы крикнуть «помогите», но вместо этого из глубин груди вырывался лишь сиплый, унизительный хрип и рваный скулёж. Паника сдавила лёгкие стальным обручем. Он выглядел безумным. Действительно выглядел как невменяемый, накачанный чем-то подросток в разгаре истерики.— Слышь, малый, — повернулся к нему дровосек, вглядываясь в затуманенные страхом глаза. — Это реально твой брат? Ты чё, языка лишился? Тэхен завыл. Громче, отчаяннее, сильнее вжимаясь в куртку мужчины. Он мотал головой так сильно, что шея хрустела. «Нет, нет, нет, он убьёт меня, он монстр, у него капканы, у него ножницы, у него смерть в глазах!» — кричало всё его существо, но снаружи оставался только этот жалкий, глухой писк.Чонгук мягко улыбнулся, и в этой улыбке для Тэхена обнажилась бездна. — Видите? — тихо сказал Чонгук, обращаясь к мужчине. — У него опять припадок начинается. Доктор говорил, в такие моменты его нельзя оставлять одного. Простите за беспокойство, господин. Нам бы вернуться до заката, а то мать с ума сойдёт, сердце у неё слабое. Давайте я его заберу. Тэхен-а, иди к хёну. Ну же. И дровосек поверил. Эта простая, обывательская логика, подкреплённая аккуратным видом Чонгука и полным безумием омеги, окончательно заглушила его интуицию. Чужая семейная драма, больной придурковатый мальчишка, строгий покойный отец — всё сложилось в удобную, неопасную картинку. Мужчина тяжело вздохнул, убирая руку со спины Тэхена, и сделал шаг в сторону, освобождая пространство.— Забирай своего дурачка, — махнул рукой лесоруб, сплевывая на мох. — И подзатыльник ему пропиши, чтоб по лесам босиком не шастал. Разорутся тут, работать мешают. Эта фраза прозвучала как смертный приговор. Мир Тэхена рухнул со страшным, беззвучным грохотом. Он почувствовал, как чужая, спасительная опора исчезает, оставляя его один на один с наползающей тьмой. Чонгук шагнул вперёд. Его рука — тёплая, сильная, с длинными пальцами — мягко, но с железной, неоспоримой силой легла на плечо Тэхена. Пальцы мгновенно вдавились в нежную кожу сквозь тонкую ткань брюк, почти до синяков, фиксируя добычу. — Спасибо вам большое, господин. Счастливого пути, — вежливо кивнул Чонгук, утягивая обмякшего Тэхена назад, к стене из чёрных, переплетённых деревьев.Тэхен падал. Его ноги подкашивались, он захлебывался собственными слезами, пытаясь ногтями держаться за сырую землю, за траву, за подол куртки уходящего дровосека — но всё было впустую. Мужчина уже отвернулся, поднимая с бревна свою бензопилу. Тяжёлый, глухой рёв мотора заполнил поляну, полностью глуша любые звуки, которые Тэхен ещё мог издать. Глупо. До тошноты обыденно и глупо. Чужак за спиной пилил дерево, даже не подозревая, что прямо сейчас отдаёт человека на бойню. Против силы Чонгука Тэхен был ничем. Как только они сделали три шага назад, и ветви вековых елей сомкнулись за их спинами, поглощая свет поляны, маска Чонгука осыпалась. Лицо Чона мгновенно окоченело, превращаясь в маску безжалостного, голодного хищника. Он резко, с силой крутанул Тэхена вокруг своей оси и прижал его спиной к толстому, покрытому лишайником стволу дуба. Сверху навалилось тяжёлое, горячее тело. От Чонгука пахло адреналином, хвоей и едва уловимым, сладковатым запахом ментола. Он дышал часто, его грудная клетка ходила ходуном, а в полумраке чащи его расширенные зрачки казались абсолютно чёрными, поглощающими любой намёк на человечность. — Ну что, побегал? — выдохнул Чонгук прямо в губы Тэхену. Его голос опустился до низкого, вибрирующего рычания, от которого волоски на теле омеги встали дыбом. — Нашёл спасителя? Думал, этот бородатый скот тебя защитит? Тэхен мог только мелко, судорожно трястись. Его босые ноги скользили по мокрым корням, он сползал бы вниз, если бы Чонгук не держал его за горло. Не душил, нет — просто зафиксировал ладонью, заставляя смотреть только на себя. От этого прикосновения Тэхен выдавил из себя тонкий, ломающийся скулёж, полный такого глубокого отчаяния, что, казалось, сама земля под ними должна была сжаться от жалости.— Пожалуйста... — наконец, сорванным, едва слышным шёпотом прохрипел Тэхен, и новая волна слёз обожгла его грязные щёки. — Чонгук... пожалуйста, не надо... Я не буду... я никому... — Тссс, — Чонгук прижал большой палец к его дрожащим, искусанным губам, пачкая их землёй и чужой кровью. — Тише, ангел мой. Ты же знаешь, как я не люблю, когда ты лжёшь. Ты бы побежал рассказывать. Первому же встречному менту сдал бы меня с потрохами. Рассказал бы, какой хён плохой, да? Как он тебя в особняке запер. Чонгук отстранился на несколько сантиметров, глядя на Тэхена с каким-то странным, извращённым восхищением. Его пальцы скользнули с горла омеги вниз, очерчивая контур ключиц, задерживаясь на бьющейся, как сумасшедшая, жилке на шее. Каждое это движение было медленным, тягучим, пропитанным абсолютным, леденящим торжеством. — Знаешь, а ведь ты меня разочаровал, — Чонгук качнул головой, и его волосы снова упали на лоб, затеняя глаза. — Я-то думал, мы поиграем подольше. Думал, ты оценишь мои капканы. Я ведь их неделю расставлял, высчитывал траекторию твоего бега. А ты взял и выскочил на эту поляну. Испортил мне всю эстетику, Тэхен-а. Сломал правила. Тэхен зажмурился, не в силах больше выносить этот взгляд. Лес вокруг них казался живым организмом, который медленно переваривал его. Деревья смыкались плотнее, ветви тянулись к нему, словно костлявые руки, преграждая любые пути к отступлению. Рёв бензопилы на поляне начал отдаляться — дровосек уходил глубже в свою зону, забирая с собой последнюю надежду. — А за нарушение правил, — Чонгук наклонился ниже, его губы почти коснулись уха Тэхена, обжигая горячим дыханием, — положено наказание. Очень жёсткое наказание. Чтобы ты навсегда запомнил, чья рука держит твои ножницы. Чонгук резко схватил Тэхена за волосы на затылке, заставляя запрокинуть голову. Тэхен вскрикнул от вспышки боли, его глаза распахнулись, полные первобытного, дикого ужаса. Из кармана Чонгука с тихим, сухим щелчком появилось то самое лезвие — длинные, старые портновские ножницы со следами ржавчины на кольцах. Они тускло блеснули в пробивающемся сквозь кроны сумеречном свете. — Поиграем в стрижку, ангел мой? — Чонгук занёс лезвие над головой Тэхена, но вместо волос сталь опустилась ниже, скользя холодной стороной по щеке, спускаясь к подбородку и упираясь в мягкую кожу под нижней челюстью. — Или сразу перейдём к ниточке? Как думаешь, сколько крови в тебе помещается? Тэхен замер, боясь даже вздохнуть. Остриё ножниц слегка вдавилось в кожу, и он почувствовал, как по шее потекла тонкая, горячая струйка. Скулёж застрял у него в горле, превратившись в булькающий хрип. Он чувствовал, как Чонгук медленно ведёт лезвием в сторону уха, смакуя каждую секунду чужой агонии. — Я ведь могу отпустить тебя прямо сейчас, — вдруг тихо, с какой-то издевательской лаской произнёс Чонгук, притираясь своим бедром к бедру Тэхена. — Дам тебе фору в пять минут. Без обуви. До трассы тут километров десять через болота. Пойдёшь? Тэхен посмотрел в его глаза и понял: это ловушка внутри ловушки. Стоит ему кивнуть, стоит поверить в эту призрачную свободу — и Чонгук вонзит эти ножницы ему в спину, как только он сделает первый шаг. Или погонит его прямо в топь, где капканы уже будут скрыты под гнилой водой. — Нет... — выдохнул Тэхен, его голос дрожал так сильно, что слова едва можно было разобрать. — Пожалуйста... хён... не надо... убей лучше сразу... не мучай... Чонгук на мгновение замер. Его брови удивленно поползли вверх, а затем он разразился тихим, хриплым смехом, от которого у Тэхена внутри всё окончательно заледенело. Этот смех не был человеческим. Так мог смеяться только тот, кто полностью потерял связь с реальностью, кто упивался чужой покорностью, как самым дорогим вином.— Убить сразу? — Чонгук похлопал его плоской стороной ножниц по щеке, оставляя багровый след. — Ну уж нет, малыш. Это слишком скучно. Ты ведь мой шедевр. Мой личный, испуганный ангел. Мы вернёмся в дом. Туда, где тепло. Где подвал сухой и глубокий. Чонгук резко отстранился, хватая Тэхена за запястье и выворачивая его руку за спину так сильно, что в плече что-то хрустнуло. Тэхен взвыл от новой вспышки боли, падая на колени. Мох под его голыми ногами был холодным, как лёд, но он этого уже не чувствовал. Чонгук потащил его за собой, словно тряпичную куклу, не обращая внимания на то, что Тэхен волочит ноги по острым сучьям и камням. Лес вокруг них становился всё темнее. Надвигалась ночь, и вместе с ней из углов выползали длинные, уродливые тени. Тэхен едва мог различать дорогу, он постоянно спотыкался, падал лицом в грязь, но железная хватка Чонгука на его вывернутой руке каждый раз рывком поднимала его на ноги, причиняя невыносимую муку. Каждое падение сопровождалось тихим, захлёбывающимся скулежом омеги, но Чонгук даже не оборачивался. Он шёл вперёд, насвистывая под нос какую-то жуткую, весёлую мелодию, которая эхом разносилась по пустеющей чаще. Они шли долго. Тэхен потерял счёт времени. Ему казалось, что этот марш смерти длится уже целую вечность. Ступни превратились в сплошное кровавое месиво, каждый шаг отзывался острой, пульсирующей болью в позвоночнике. Сознание Тэхена начало мутиться, перед глазами плыли серые круги, а рёв бензопилы дровосека давно сменился гробовой, давящей тишиной ночного леса. Только хруст веток под ногами Чонгука и собственный хриплый, прерывистый плач напоминали ему о том, что он ещё жив. Наконец, сквозь густые заросли кустов проступили очертания огромного, пугающего своими размерами особняка. Новейшее каменное здание возвышалось над лесом, словно готический склеп, а его темные, нежилые окна-глазницы отражали блёклый лунный свет. Это было истинное логово Чонгука— величественное, изолированное от всего мира место, откуда ещё никто и никогда не возвращался. Чонгук остановился у массивного каменного крыльца и с силой развернул Тэхена к себе. Омега едва держался на израненных, окровавленных ногах, судорожно хватая ртом холодный воздух. Из его груди вырывался непрерывный, жалкий скулёж. Чонгук наклонился к самому его уху, и его дыхание — горячее, с едва уловимым запахом ментола — обожгло дрожащую кожу Тэхена. — Ну вот мы и дома, ангел мой, — ласково, почти интимно прошептал Чонгук, нежно поглаживая Тэхена по исцарапанной щеке. Пальцы скользнули ниже, к подбородку, и резко, до хруста в шее, впились в суставы, заставляя смотреть прямо на него. — Посмотри на этот красивый замок. Он был твоим личным раем. Но если ты посмеешь издать хотя бы один лишний звук внутри, я отрежу тебе язык этими самыми ножницами. Ты меня понял, малыш? Тэхен зажмурился, из-под его век снова брызнули слёзы, смывая грязь. Угрозы, завернутые в приторно-сладкую ласку, парализовали волю сильнее любых ударов. — Я так сильно люблю тебя, Тэхен-а, — продолжал ворковать Чонгук, мягко целуя его в висок, пока свободная рука медленно доставала из кармана стальные портновские ножницы. Лезвия тускло блеснули в полумраке. Чонгук прижал холодный металл к пульсирующей жилке на шее омеги. — Ты ведь у меня послушный мальчик? Если попробуешь сбежать ещё раз, я не просто поймаю тебя. Я вскрою твои сухожилия на ногах, и ты будешь ползать за мной, как преданный пёс. Чистый, домашний и только мой. Тэхен судорожно кивнул, боясь даже вздохнуть, чтобы сталь не прорезала кожу. Скулёж застрял у него в горле. Чонгук довольно улыбнулся — его улыбка в лунном свете выглядела абсолютно мертвой и безумной. Он убрал лезвие, с тихим скрипом толкнул тяжелую дубовую дверь особняка и резким рывком швырнул Тэхена внутрь, прямо в душную, пахнущую сыростью и металической кровью темноту. Дверь за их спинами с глухим грохотом захлопнулась, отрезая последний шанс на спасение. Тэхен слушал этот вкрадчивый, ядовитый шёпот и мысленно возвращался в тот проклятый день, когда Чонгук купил его ровно год назад. Чон выставил самую высокую цену на подпольном аукционе, забрав сломленного омегу себе как дорогую, экзотическую игрушку. С тех пор жизнь Тэхена превратилась в нескончаемый, липкий кошмар, где хозяин сочетал в себе черты заботливого ангела и изощрённого палача. Чонгук казался ему не человеком, а идеальной, расчётливой машиной для убийства, у которой вместо сердца бился холодный кусок льда. В такие моменты Тэхен до безумия скучал по своим беззаботным школьным годам. По запаху старых учебников, смеху одноклассников и той наивной уверенности, что весь мир лежит у его ног. Сердце болезненно сжималось от тоски по погибшим родителям. Омега часто думал, что если бы они были живы, то обязательно спасли бы его, укрыли от этого монстра в своих тёплых объятиях. Но Тэхен остался совсем один. Потерянный, раздавленный и, самое ужасное, трусливый. Он ненавидел себя за эту слабость. Тэхен понимал, что единственный способ прекратить эти мучения — умереть. Но он был слишком большим трусом. Из-за всепоглощающего, первобытного страха перед физической болью он не находил в себе сил даже на самоубийство. Его руки дрожали, когда он пытался сделать петлю или найти лезвие, и этот позорный страх заставлял его жить дальше, терпя издевательства Чон Чонгука.