Ночь в плену

Орк и эльф Вдох, выдох — и темнота. Мешок пахнет конским потом и чьей-то старой кровью. Ткань то прилипает к мокрым от слёз губам, то отрывается, когда он всхлипывает и втягивает ртом воздух. Воняет. Александра мутит. Его тащат вниз головой, перекинутым через твёрдое, как бревно, плечо. Чужой запах — звериный, мускусный, с примесью дыма и металла — забивает всё. Его собственные волосы лезут под мешок, липнут к щеке, мокрые от слёз и пота. Каждый шаг орка отдаётся ударом в живот, пережатый этим плечом. Он слышит гогот. Громкий, гортанный, лающий — голоса перекатываются, как камни в пустом ведре. И сквозь гогот — картинки. Вспышки. Лицо Мириэль, когда он пришёл к дозорным. «Останься, выпей с нами», — и она улыбалась. А потом стрела вошла ей в глаз. Александр задыхается. Его тошнит. Он давится желчью, она обжигает горло, вытекает горячей струйкой из-под мешка, стекает по голой груди. Орк, который его несёт, рычит что-то, бьёт его по заднице — хлёстко, с оттяжкой, так что боль разливается огнём. Александр хныкает, сжимаясь, и этот звук — жалкий, тонкий, как у побитого щенка — вырывается сам. Он готов разреветься. Готов молить. Но не знает, на каком языке. Он прислушивается. Голоса орков — рубленые, рыкающие, но общий смысл проступает, как кровь сквозь бинт. — ...прирезали всех. Дозор сняли чисто. Только девку эту жалко — одна на всех досталась, и ту зарубили насмерть... — Да ладно тебе, Грог, вон одну всё ж взяли. За плечом у вождя поди шевелится ещё, тёплая... — Эльфийская-то? Сладкая небось, как мёд. Как думаешь, вождь поделится, когда сам натешится? Смех. Снова этот страшный, утробный смех, от которого внутренности скручивает. Александр понимает: они про него. Думают, он женщина. Думают, он... тёплая... мёд... Он плачет уже беззвучно, просто трясётся, кусая губу. Мешок насквозь мокрый. Потом резкий рывок — мир переворачивается, желудок подкатывает к горлу, удар о землю вышибает воздух из лёгких. Больно. Очень больно. Колено, локоть, ребро — всё разом взрывается острой вспышкой. В глазах — красные круги даже сквозь мешок. Он лежит, скорчившись, пытаясь вдохнуть, и не может. Только сипит. Чьи-то лапы хватают его, рывком ставят на ноги. Пальцы грубые, когтистые, впиваются в плечо, почти прокалывая кожу. Дёргают за завязку мешка так, что голова запрокидывается. И вот — свет. Закатный, красный, режущий глаза. Александр моргает. Сначала только пятна. Потом — фигуры. Трое. Стоят полукругом, перекрывая солнце. Огромные. Серо-зелёная кожа в шрамах, клыки торчат из-под нижней губы. Глаза — жёлтые, как у волков. Он дрожит всем телом, голый, в одних обрывках туники, едва прикрывающих плечи. Воздух холодный, кожу стягивает морозом. Он плачет. Слёзы текут по грязи на щеках, по разбитой губе. Солёное щиплет ссадину. Плачет тихо, беззвучно, просто стоит и трясётся, обхватив себя руками. Хочется исчезнуть. И тут удар. Пощёчина — тяжёлая, как кувалдой, голова мотнулась вбок, в ушах зазвенело. Щека горит. Он пошатнулся бы и упал, но его держат. — Не реви, — рычит тот, кто ударил. — Раздражает. Тот же орк хватает остатки его туники — мокрой, прилипшей к телу — и рвёт. Ткань с треском расходится, и Александр остаётся полностью обнажённым. Ветер кусает кожу. Он съёживается, пытается прикрыться, скрещивает руки на груди, сгибается. Трое смотрят. Первый орк, с выбитым клыком и наглой ухмылкой, склоняет голову набок: — Чего-то сиськи у этой какие-то маленькие совсем. Рек, ты чё, слепой? Ты говорил — девка, а это, гляди, пацан, что ли? Второй — Рек — щурится. У него лицо туповатое, массивная челюсть. Он моргает, тупо переваривая увиденное. Шаг вперёд. Александр вздрагивает. Инстинкт бьёт раньше мысли. Он — эльф. Он быстрее. Резкий разворот, толчок босыми ногами от холодной земли — и он бежит. Сердце колотится в горле. Трава хлещет по голым икрам. Вдох. Выдох. Он может убежать. Быстрее ветра. Быстрее этих неуклюжих... Свист. Удар. Хлыст обжигает спину — от лопатки до крестца, — и это такая боль, что ноги подкашиваются сами. Он падает лицом в грязь, кричит, захлёбываясь землёй. В глазах темнеет. Кажется, лопнула кожа. По спине течёт горячее — кровь. Он лежит, вжавшись щекой в мёрзлую траву, и хнычет, как зверёк. Шаги. Тяжёлые. Медленные. Это третий. Тот, что стоял чуть позади. Самый большой. Самый страшный. Александр не видит его лица, но чувствует — тень накрывает, и запах другой: дым, зола, старая кровь и что-то ещё, терпкое, тёмное. Вождь. — Вставай, — голос низкий, как из-под земли. Без злобы. Без смеха. Александр не может. Он только всхлипывает и пытается подняться, но руки дрожат и скользят по мокрой траве. Вождь вздыхает. Наклоняется. Хватает за остатки штанов — единственное, что ещё было на Александре, — и рвёт. Ткань поддаётся с влажным треском. Холодный воздух касается самого сокровенного. Александр сжимается в комок, прижимая колени к груди, пытаясь спрятаться, но поздно. Тишина. Тяжёлая, густая. Первый орк застывает с приоткрытым ртом. Потом его морда расползается в идиотской ухмылке. — Ой... — он тыкает локтем Река. Громким, театральным шёпотом: — Гляди, Рек. А у «девки»-то нашей... хер. Рек тупо моргает, переводит взгляд с окровавленной спины эльфа на его промежность, потом обратно. — Ты ослеп, Рек? — гогочет первый, хлопая себя по ляжкам. — Ты ж говорил — девка! Девка! А это мужик эльфийский. С дудкой. Вождь, ты глянь, Река-то надули! Кот в мешке! Оба ржут. Этот смех — громкий, лающий, унизительный — ввинчивается в уши, как сверло. Александр лежит на земле. Голый. Грязный. Окровавленный. Спина горит огнём. Слёзы катятся по лицу, смывая дорожки в грязи. Он смотрит в землю, на травинку у самого носа, и хочет только одного — чтобы она разверзлась и поглотила его. Потому что он не воин. Он бард. Он пришёл к дозорным выпить вина и увидеть Мириэль. А теперь все мертвы, а он лежит голый перед тремя орками, и они смеются над его членом. Вождь не смеётся. Он стоит, скрестив руки на груди, и смотрит сверху вниз на дрожащее тело. — Поднимите его, — говорит он ровно. Первый орк хватает Александра за волосы, рывком сажает на колени, потом ставит на ноги. Эльф едва стоит, колени подгибаются. Его держат за волосы, голова запрокинута, горло открыто. Он всхлипывает, глядя куда-то в краснеющее небо, потому что смотреть в жёлтые глаза вождя — страшнее смерти. Вождь подходит ближе. Медленно. Берёт его за подбородок. ...Грубые пальцы коснулись лица, и Александр вздрогнул всем телом, будто его не рукой коснулись, а прижгли раскалённым железом. Подушечки пальцев — жёсткие, как наждак, в мелких шрамах и трещинах. От них пахло дымом, железом, чем-то звериным. Орк взял его за подбородок и поднял лицо к себе. Медленно. Почти лениво. Александр зажмурился. Не мог смотреть. Не хотел. Слёзы всё ещё текли, размывая грязь на щеках, и ресницы слиплись мокрыми треугольниками. Но вождь ждал. И тишина была страшнее крика. Он открыл глаза. Прямо перед ним — лицо орка. Страшное, рубленое, будто вытесанное топором из старого дуба. Широкая челюсть. Тяжёлые надбровья, под которыми прятались глаза — жёлтые, с тёмными точками зрачков. Шрам через левую скулу — старый, белёсый, стянувший кожу. И рот. Губы тонкие, но не жёсткие, а подвижные, живые — они изогнулись в улыбке, медленной, как трещина в камне. Орк улыбнулся. Кончик языка — тёмно-розовый, влажный — скользнул по выпирающему наружу клыку, облизал его, будто пробуя на вкус сам воздух вокруг эльфа. Будто Александр уже был едой. Слишком страшно. Александр чувствовал, как мочевой пузырь сжимается в ледяной комок. Ноги подкашивались, но его держали за волосы — крепко, надёжно, не вырваться. Глаза вождя бегали по его лицу. Изучали. Оценивали. Скользнули по мокрым ресницам, по разбитой губе, по скуле, на которой уже наливался синяк от пощёчины. Спустились ниже — по тонкой шее с бьющейся жилкой, по острым ключицам, по впалому животу. И упёрлись. В его член. Александр сжался. Буквально. Весь. Плечи дёрнулись вперёд, колени попытались сдвинуться, руки дёрнулись прикрыться, но их не пускали. И самое ужасное — его член тоже сжался, втянулся от страха, стал маленьким и жалким. А на него смотрели. Изучали. Оценивали. Вождь хмыкнул. Коротко. Низко. Почти задумчиво. — Рек, — он говорил медленно, с ленцой, не поворачивая головы, — ты, может, и притащил мужика... зато посмотри, какой красивый. Как девка. Даже краше многих девок. Рек за спиной что-то промычал — не разобрать, с набитым ртом или просто тупил. Вождь не слушал. Он снова поднял лицо Александра выше, заставляя смотреть себе в глаза. — И дырка у него есть. Это главное. От этих слов Александра продрало морозом. Не просто холодом — ледяной волной от макушки до пят. Мурашки побежали по голой коже, каждый волосок встал дыбом. Он видел себя со стороны: грязный, дрожащий, с разбитыми коленями, со следом от хлыста на спине, голый, и этот зверь говорит о нём как о... куске мяса с отверстием. Это даже не унижение. Это стирание. Он не человек. Он не эльф. Он — дырка. Вождь заметил мурашки. Улыбнулся шире. Ему нравилось. — Дрожишь, — сказал он. Это был не вопрос. — Это хорошо. Будешь дрожать — будешь послушным. А если будешь хорошим и послушным... — он наклонился ближе, так что дыхание коснулось лица Александра: горячее, пахнущее сырым мясом и терпкими травами, — ...может, даже выживешь. «Может, даже». Как подачка. Как милость, которую могут отменить в любой момент. И вдруг рука в волосах сжалась сильнее. Александр вскрикнул — боль прострелила кожу головы, — и его голову запрокинули назад, сильно, безжалостно. Он увидел небо. Красное, закатное, с первыми бледными звёздами. Такое красивое. Такое далёкое. А потом его голову дёрнули вниз. Он увидел то, что пугало его больше смерти. Больше боли. Больше всего. Член орка. Тот уже высвободил его из штанов — когда, Александр не заметил. Не до того было. Член был огромный. Даже полуэрегированный — а он был пока лишь наполовину твёрдый — он казался размером с предплечье эльфа. Серо-зелёная кожа, как и всё тело орка, но здесь темнее, с голубоватым отливом. Головка — фиолетовая, глянцево-влажная, туго обтянутая крайней плотью, которая уже начала сползать, обнажая чувствительную багровую плоть. И с неё — с самого кончика — капля за каплей сочилась смазка. Густая. Прозрачная. Тягучая. Капля сорвалась и упала на землю у колен Александра. От члена пахло. Мускусом. Потом. Чем-то тёмным и животным, от чего желудок сжимался, а в голове мутилось. Запах проникал в ноздри, оседал на языке. Александр задрожал ещё сильнее. Слёзы снова потекли — беззвучно, просто покатились по щекам. Он попытался отвернуться, но пальцы в волосах держали стальной хваткой. — Пожалуйста, — прошептал он. Голос сорванный, жалкий. — Я ведь... я мужчина. Я не... и вы тоже мужчина... Он сам не знал, что говорит. Просто лепетал. Просто пытался достучаться до чего-то человеческого в этом звере. До понимания. До мужской солидарности — глупая, глупая мысль. Вождь посмотрел на него сверху вниз. Ухмылка стала шире — и вдруг пропала. Лицо стало жёстким. Скучающим. — Я сказал: открой рот, — повторил он ровно. Александр сжал губы. До побелевших краёв. До боли. Просто сжал — и всё. Это было единственное, что он ещё контролировал. Свой рот. Больше ничего. Свист. Хлыст обжёг ягодицы. Прямо по голой коже. По той же полосе, что уже горела от первого удара. Боль была такая, что из глаз брызнули искры. Александр вскрикнул, захлебнулся криком, и в этот момент — когда рот открылся для крика — вождь подал бёдра вперёд. Головка упёрлась в губы. Горячая. Скользкая. Солёная на вкус. Александр замер. Застыл, как кролик перед удавом. Глаза широко раскрыты, полные ужаса. Он чувствовал эту плоть у самого рта — живую, пульсирующую, пахнущую так сильно, что кружилась голова. Вены, выпирающие по всей длине, набухшие, тёмные, как корни старого дерева. Одна из них билась прямо под головкой — тук-тук, тук-тук, — как второе сердце. И не зная, куда себя деть — боль в спине, боль в затылке, боль в коленях, ужас, стыд, — Александр открыл рот. Просто открыл. Просто сдался. Член вошёл. Не глубоко — только головка. Но и этого хватило, чтобы челюсть заныла, растягиваясь до предела. Язык сам отдёрнулся, прижался к нижним зубам, пытаясь избежать контакта, но контакт уже случился. Кожа на головке была горячей и гладкой, как нагретый шёлк, а смазка — солёной, чуть горьковатой, с тем самым мускусным привкусом, от которого к горлу подкатывала тошнота. Орк выдохнул. Тяжело. С присвистом. — Вот так, — сказал он тихо, и в голосе не было ни злобы, ни торжества. Только удовлетворение. Как от хорошо сделанной работы. — …теперь глубже. Он просунул член глубже. Александр не был готов. Не мог быть готов. Головка прошла язык, протолкнулась дальше, вминая мягкое нёбо, и упёрлась в глотку. Стенки горла сжались судорожно, пытаясь вытолкнуть чужеродное — слишком большое, слишком горячее, слишком живое. Рвотный позыв скрутил желудок. Александр закашлялся, захлебнулся, из глаз брызнули слёзы, но орк не отпускал. Держал за волосы, прижимая лицо к своему паху. — Зубы убери, — раздалось сверху. Голос спокойный, почти ленивый. — Иначе вырву. Все до единого. Понял? Александр понял. Он разжал челюсть так широко, как только мог. Челюсть уже ныла, суставы щёлкали, но страх был сильнее боли. Страх, что этот зверь выполнит обещание, залезет ему в рот пальцами и вырвет зубы один за другим. Орк вышел — медленно, скользко, оставляя на языке тягучую полосу смазки и слюны. Александр успел сделать один судорожный вдох, полувсхлип-полувздох. А потом член вошёл снова. Глубже. На этот раз — сразу в горло, проталкиваясь сквозь сжатые стенки, заставляя давиться и хрипеть. И начал трахать. Не медленно. Не осторожно. Он стал вбиваться — ритмично, сильно, с каждым толчком проталкиваясь всё глубже в горло. Бёдра двигались, как поршень, мышцы живота напрягались под серо-зелёной кожей. Член становился больше — с каждым движением, с каждой секундой набухал, твердел, растягивал глотку до невозможного. Александр чувствовал каждую вену, каждый выступ, каждую пульсацию. Он давился, захлёбывался слюной, по подбородку текло, по шее текло, глаза застилало пеленой. И где-то там, в самой глубине — под тошнотой, под ужасом, под болью — шевельнулось что-то странное. Что-то, чему он не мог подобрать имени. Ему было противно. Мерзко. Грязно. Но где-то там, на дне, будто зажгли крошечный огонёк. Интерес. Любопытство. А что дальше? Что он сделает со мной дальше? Он ненавидел себя за этот огонёк. Хотел плакать от стыда. Но огонёк горел. И тут его собственный член дёрнулся. Тот самый, что ещё минуту назад втянулся от страха в жалкий розовый бутончик. Теперь он набухал. Наливался. Приподнимался, подрагивая, отрываясь от живота. Александр в ужасе опустил глаза и увидел себя — возбуждённого. От того, что его насилуют ртом. От того, что его имеют, как шлюху. Он хотел прикрыться. Спрятаться. Стыд был острее хлыста. Руки дёрнулись вниз, к паху, но тело потеряло равновесие — колени скользнули по мокрой траве, — и он выставил руку вперёд, хватаясь за первое, что попалось. Первым попался член орка. Пальцы сомкнулись на стволе — там, где губы не могли охватить, потому что длины рта просто не хватало. Кожа была горячей, сухой, бархатистой. Под пальцами — твёрдая плоть, перевитая венами, живая, пульсирующая. Александр почувствовал, как член дёрнулся в его руке. Орк зарычал. Низко, утробно — звук шёл откуда-то из груди, вибрацией передаваясь через член в ладонь Александра. И застонал. Хрипло, сквозь зубы, запрокидывая голову. Александр понял: ему нравится. И в голове вспыхнула единственная мысль — спасительная, как соломинка: «Если я сделаю так, чтобы он кончил... если ускорю... это закончится. Мучение закончится. Я выживу». Он начал надрачивать. Неумело. Отчаянно. Пальцы скользили по стволу туда-сюда, сжимаясь слишком сильно, потом слишком слабо, без ритма, без опыта. Но орку, кажется, было всё равно. Или даже нравилось. Он трахал его рот и одновременно толкался в его ладонь, и от этого двойного движения стонал ещё громче, ещё хриплее. Ритм ускорялся. Член в горле становился каменным. Дыхание орка — рваным, как у загнанного зверя. Александр не успел подумать. Не успел подготовиться. Мощная струя ударила в горло. Горячая. Густая. Солёная. Она заполнила рот, глотку, нос — он захлебнулся, закашлялся, сперма брызнула из ноздрей, потекла по подбородку. Орк вышел из него, и последняя струя попала на щёку, на ресницы, на губы. Александр рухнул на четвереньки. Кашлял. Плевался. Сперма тянулась с губ длинными нитями, падала на землю, смешиваясь со слюной и слезами. Он стоял на четвереньках, голый, дрожащий, оплёванный, и не мог отдышаться. Грудь ходила ходуном. В ушах звенело. И тут — свист. Гогот. Хлопки. Орки, те двое, стояли полукругом и смотрели. Рек — с тупым восторгом на морде. Первый — с ухмылкой до ушей, хлопая себя по ляжке. — Во даёт! — гаркнул первый. — А говорил — мужик. Мужик, а сосёт как шлюха из портового борделя! Александр не слышал. Не до них. Он пытался вдохнуть, не захлёбываясь. И тут почувствовал это. К его анусу приставили член. Он замер. Этот член. Тот самый, который только что кончил. Тот самый, который был у него во рту. Но теперь он был снова твёрдый. Мокрый от слюны, от спермы, от смазки, но твёрдый. Каменный. Ещё больше, чем до этого. — Стой... — прохрипел Александр, оглядываясь через плечо. Глаза безумные, мокрые. — Ты ведь уже... ты уже кончил... Орк позади него хмыкнул. И вошёл. Резко. Без подготовки. Без пощады. Александр закричал. Этот крик вырвался из самой глубины, из живота, из лёгких, из того места, куда вошёл этот огромный член. Тело дёрнулось вперёд, но его схватили за бёдра — крепко, до синяков, — и дёрнули обратно, насаживая до конца. Внутри всё горело. Растягивалось. Рвалось. Это была не боль — это было что-то за гранью боли, когда тело уже не понимает, кричать ему или отключаться. И орк начал вбиваться. Вколачиваться. Вкручиваться, как штопор, находя какой-то свой, звериный ритм. Каждый толчок выбивал из лёгких воздух. Каждый толчок — стон. Александр стонал, вскрикивал, всхлипывал, и эти звуки были такими громкими, такими непристойными, что он сам себя не узнавал. Это не он. Это кто-то другой. Кто-то, кого ломают, и он ломается с этими звуками. А потом орк попал по простате. И мир взорвался. Это было не возбуждение. Это был электрический разряд. Удар молнии в позвоночник. Александр выгнулся, как от судороги, и закричал — но теперь это был другой крик. Громче. Выше. С изумлением. С ужасом. Его собственный член, про который он забыл, про который даже не думал, — пульсировал. Истекал смазкой. Прозрачной, тягучей, она капала на землю между колен, и капель этих было столько, будто он уже кончил, но нет — он ещё даже не начинал. Орк бил именно туда. Прицельно. Намеренно. Каждый толчок — в ту самую точку, от которой ноги подкашивались, а из горла вырывались уже не стоны — хриплые, полузадушенные крики. Он трахал его под эти крики, и крики только разгоняли его сильнее. — Ах... прошу... — Александр уже не знал, о чём просит. Остановиться? Продолжить? Он сам не понимал. — Медленнее... пожалуйста... Но его не слушали. Его трахали. Жёстко. Глубоко. Беспощадно. Оргазм накрыл его внезапно. Как лавина. Как удар под дых. Александр кончил с криком — громким, сорванным, похожим на рыдание. Тело выгнулось дугой, мышцы сжались вокруг члена внутри него, и он чувствовал, как его собственная сперма выплёскивается на землю, на траву, на его собственные дрожащие бёдра. Толчок. Ещё толчок. Ещё. Он всхлипывал, вздрагивал, и оргазм всё не заканчивался, высасывая из него последние силы. Он рухнул на локти. Весь мокрый. Весь дрожащий. В голове — пустота. Звон. Только тело ещё пульсировало, и в этом теле всё ещё двигался орк. А потом тень накрыла его лицо. Александр поднял голову — с трудом, будто она весила тонну. И увидел перед собой другой член. Рек стоял перед ним, широко расставив ноги, и держал свой член в руке — толстый, короче, чем у вождя, но зато шире, как обрубок древесного ствола. С головки свисала капля смазки. Рек смотрел сверху вниз, и на его тупой морде было написано что-то вроде обиды. — Ты очень шумный, — сказал он. — Вождь тебя трахает, а орёшь ты на весь лес. Моя очередь. Открой рот. Я тебя заткну. Александр даже не успел осознать. Даже не успел испугаться. Рек вошёл в рот — сразу глубоко, сразу до глотки, затыкая крик, который так и не родился. Теперь его трахали с двух концов. Сзади — вождь, размеренно, мощно, вбиваясь в истерзанное тело. Спереди — Рек, грубо, неумело, хватая его за уши, как за ручки. Александр уже не кричал. Уже не плакал. Он просто закрыл глаза. И уплыл — куда-то глубоко внутрь себя, где не было ни боли, ни стыда, ни этих двух орков. Только темнота. Только тишина. А где-то на поверхности его тело продолжало принимать. Сжиматься. Давиться.  Его трахали. Оба. Сразу. Члены двигались внутри него — один спереди, в горле, второй сзади, в заднице, — и иногда, в какие-то жуткие, синхронные моменты, они толкались одновременно, встречаясь где-то в самой глубине его тела. Александр чувствовал их сквозь тонкую перегородку плоти. Он был словно в клетке.  Растянутый. Заполненный. Разорванный на две части. Внутри живота что-то скручивалось. Не боль. Нет, боль уже ушла куда-то на задний план, притупилась, стала просто фоном — как гул костра, как далёкий гром. А теперь появилось новое ощущение. Спираль. Тугая, горячая спираль в самом низу живота, которая закручивалась всё сильнее с каждым толчком. Она пульсировала. Она ныла. Она требовала. И его член снова поднимался. Александр не верил себе. Не хотел верить. Но он чувствовал это — как его плоть наливается снова, как поднимается, дрожа, с кончика срывается капля смазки. Он был опустошён. Выжат. Из него вылили уже столько спермы — чужой, внутри, — что, казалось, своего не осталось ни капли. Но член стоял. Истекал. Ныл. Рот болел. Челюсть онемела, губы потрескались, язык был залит густой спермой — она покрывала его, как масло, тягучая, чуть сладковатая на вкус, и сколько бы он ни сглатывал, её становилось только больше. Она текла по подбородку, капала на грудь. Зад был растянут до невозможного. Мышцы, которые никогда не знали такого вторжения, теперь пульсировали, сжимались, но уже не пытались вытолкнуть. Они просто принимали. Они стали мягкими, податливыми, и член вождя входил в них, как в горячее масло. Александр чувствовал себя липким, грязным, мокрым. Между ягодиц всё было горячим и скользким, сперма смешалась с потом, с его собственной смазкой, и теперь хлюпало при каждом движении — мокро, непристойно, громко. Вождь вбивался в него с остервенением. Не так, как раньше — размеренно, властно. Теперь это была почти ярость. Дикая, животная, неконтролируемая. Он рычал, вколачиваясь до самых яиц, и с каждым ударом Александр чувствовал, как член внутри него становится твёрже, больше, горячее. А потом — толчок. Глубокий, до упора. И волна жара. Орк кончил в него снова. На этот раз — много. Невозможно много. Александр чувствовал, как горячая густая жидкость заполняет его, заливает внутренности, и её так много, что она не помещается. Она вытекает — сначала тонкой струйкой, потом сильнее, и когда орк вышел из него, сперма хлынула белым фонтаном. Прямо на траву. Прямо на его собственные дрожащие бёдра. Белая, густая, горячая. Она текла и текла, как будто внутри открыли кран. Александр дрожал. Всем телом. Мелкой, непрекращающейся дрожью. Он уже не мог сопротивляться — сил не было. Он просто висел на руках Река, который держал его за уши, и ждал. Чего — сам не знал. Может, смерти. Может, ещё одного оргазма. В этот момент это было почти одно и то же. — Эй! — раздался злой голос. Тот орк, что стоял в стороне и смотрел, шагнул вперёд. Третий. С выбитым клыком. Он был зол. — Какого хера, Рек? Ты его рот сломал! Он теперь даже звука не издаёт. Только хрипит. Как я его трахать буду, если он работать не может? Рек что-то промычал, выпуская член из губ Александра. Тот рухнул бы вперёд лицом в грязь, но его держали. — Я не ломал... — начал Рек. — Заткнись. Ты своим бревном ему глотку порвал. Смотри — он даже сглатывать не может. Александр правда не мог. Слюна и сперма текли изо рта, он пытался их проглотить, но горло не слушалось. Только хрип. Третий орк наклонился, заглянул в его лицо, и скривился: — Блядь. Сломал. Я же говорил — надо было первому мне. И тут вождь вышел из его попы. Александр всхлипнул от внезапной пустоты. Там, внутри, стало холодно и мокро, и мышцы сжимались, пытаясь закрыться, но не могли. Вождь молча обошёл его, наклонился и подхватил под колени. Поднял. Легко, как тряпичную куклу. Развёл ноги широко в стороны, открывая всё. Александр висел в его руках, как распятый. Ноги раскинуты. Грудь вздымается. Голова запрокинута. И между ног — его растянутое, красное, опухшее отверстие, из которого медленно вытекала белая сперма, стекая по промежности, по яйцам, капая на траву. Вождь держал его так — открытого, беззащитного, выставленного напоказ — и смотрел на третьего орка. Молча. Без слов. Третий понял без слов. Медленно, не отрывая глаз от лица вождя, он расстегнул штаны. Его член был длиннее, чем у Река, но чуть тоньше, с острой головкой и тёмными венами. Уже стоял. Уже блестел от смазки. Он шагнул ближе. Вождь одним движением насадил Александра на свой член. Тот закричал. Но на этот раз — не от боли. От чувства переполненности. От того, как растянутые стенки снова заполнились до предела, как горячая плоть вошла в него, заполнила пустоту, и это было... хорошо. Боже, как хорошо. Он ненавидел себя за это. Но крик был криком удовольствия. Вождь держал его на весу, на своём члене, и Александр чувствовал, как тот пульсирует внутри, живой, огромный. Его собственный член стоял, прижатый к животу, истекал, дрожал. И тут он почувствовал второе прикосновение. У своего растянутого, заполненного отверстия. Третий орк приставил свой член. Прямо туда. Туда, где уже был член вождя. Он упёрся головкой в край — в то самое красное, опухшее кольцо мышц, которое, казалось, уже не могло растянуться ни на миллиметр больше. Александр замер. Дыхание перехватило. — Нет... — прошептал он. — Там уже... вы не можете... это не войдёт... Орк наклонился к его уху. Горячее дыхание обожгло кожу. — Войдёт, — сказал он тихо, почти ласково. — Ты тёплый и мокрый. Расслабься. Или не расслабляйся. Мне плевать. Он подстроился — правильно, идеально, так, чтобы его член скользнул вдоль члена вождя, — и резким движением бёдер вошёл. Оба члена внутри. Сразу. Александр закричал. Этот крик был ни на что не похож — в нём смешалось всё: боль, шок, ужас, и что-то ещё, что-то тёмное и горячее, что рождалось в самой глубине его живота. Его растянули так, как не растягивали никогда. Два члена. Два огромных оркских члена внутри его тела. Они тёрлись друг о друга, двигались, пульсировали, и с каждым движением тёрлись о его стенки — так плотно, так заполненно, что, казалось, ещё немного, и он порвётся. Но он не порвался. И тогда он это почувствовал. Бугор. На животе. Выпирающий. Твёрдый. Он опустил дрожащую руку и коснулся своего живота. И почувствовал его — движущийся бугор под кожей. Это были они. Два члена внутри. Они двигались, и бугор двигался вместе с ними — туда-сюда, туда-сюда. Рек, который стоял спереди и смотрел, заметил его движение. Его тупое лицо вдруг озарилось какой-то мыслью. Он шагнул ближе. Протянул свою огромную лапу. Положил на живот Александра. И надавил. Прямо на бугор. Прямо туда, где два члена тёрлись друг о друга и о его простату. Александр кончил. Это был не оргазм. Это был взрыв. Его тело выгнулось, как от удара током, из горла вырвался крик — даже не крик, вой, — и его член, который уже и не надеялся, выстрелил спермой. Но спермы не было. Он был пуст. Вместо неё брызнула струя — прозрачная, горячая, — и он понял, что это моча. Он кончал мочой, как последняя тварь, как сломанная игрушка, и это длилось, длилось, а Рек всё давил и давил на бугор в его животе, и два члена внутри продолжали трахать его сквозь этот бесконечный, опустошающий, уничтожающий оргазм. Александр кричал. И не мог остановиться. ...И это продолжалось. Всю ночь. Без остановки. Без передышки. Без пощады. Они менялись — молча, без слов, просто один выходил, и на его место тут же вставал другой. Александр уже не различал, кто именно в нём сейчас. Члены были везде — во рту, в заднице, в руках, которые ему заставляли сжимать вокруг чьей-то плоти. Он стал просто отверстием. Просто телом. Просто дырочкой, которую передавали по кругу, как общую вещь. И он заметил — краем угасающего сознания, — что тот орк, который недавно трахал его рот, теперь стоит в стороне. Рек. Он не участвовал. Он просто сидел на корточках, смотрел на них и дрочил. Его член был мокрым от смазки, он водил кулаком вверх-вниз, медленно, лениво, и его жёлтые глаза были прикованы к Александру. К тому, как его растягивают. К тому, как сперма течёт по бёдрам. К тому, как он кричит. И от этого взгляда — пристального, голодного, — Александра снова скрутило судорогой. Он кончил опять. Уже в который раз. Уже без спермы, без мочи, без ничего — просто сухой спазм, выворачивающий внутренности. Попа болела. Боже, как она болела. Каждое движение внутри отдавалось тупой, ноющей болью — мышцы были стёрты в кровь, хотя крови не было, только опухшая, горячая плоть, которая уже не сопротивлялась, а просто принимала. Но в этой боли — где-то на её дне, под слоями ужаса и стыда, — пряталось удовольствие. Мерзкое, липкое, как сама сперма. Ему было приятно. Ему нравилось, что в него так толкаются. Что его наполняют. Что он нужен — хотя бы так, хотя бы для этого. И они наполняли его снова и снова. Переполняли. Затрахивали до состояния, когда он уже не понимал, где кончается один член и начинается другой. Они шутили — грубо, грязно, переговариваясь через его дрожащее тело: — Слышь, а если мы в него столько зальём, он не забеременеет? — и гогот. — А то! Родит нам маленького эльфёныша с зелёной кожей! — и новый взрыв смеха. — Тогда пусть рожает. Эй, эльф, слышишь? Не вздумай вытекать. Береги наше семя. И они снова трахали его. Рот. Попу. Всё, что можно было трахать. Иногда — просто для разнообразия — хлестали кнутом. По спине, где уже багровели старые полосы. По ягодицам, которые и так горели. Удар — и Александр вскрикивал, сжимался всем телом, и член внутри него сжимался тоже, и орк рычал от удовольствия, и Александр кончал снова — от боли, от стыда, от этого дьявольского сочетания. Так продолжалось до самого утра. До того момента, когда он окончательно потерял сознание. Последнее, что он помнил — как на его лицо вылили воду. Холодную. Из меха. Она текла по щекам, по губам, но он уже не мог открыть глаза. Не мог пошевелиться. Просто уплыл в темноту, и темнота была милосердной. Сознание возвращалось медленно. По кусочкам. Сначала — свет. Яркий, режущий, даже сквозь закрытые веки. Солнце стояло высоко. День. Может, полдень. Потом — запах. Трава. Сырая земля. И сперма. Кисловатый, густой запах спермы, которым пахло всё вокруг. Им пах он сам — кожа, волосы, дыхание. Им пахла трава, на которой он лежал. Александр открыл глаза. Это стоило неимоверных усилий — веки были тяжёлыми, опухшими, как после долгого плача. Он лежал на траве. Где-то. В лесу? На поляне? Он не помнил, как здесь оказался. Орков не было. Тишина. Только птицы где-то высоко и ветер в кронах. Он попытался приподняться. Руки дрожали. Ноги не слушались. Всё тело было одним сплошным синяком — каждая мышца ныла, каждое движение отдавалось болью. Он посмотрел на себя. Грязный. Весь в засохшей сперме — она покрывала его, как корка. Живот. Бёдра. Грудь. Даже трава вокруг была белой от неё, и муравьи уже деловито ползали по этим белёсым лужицам, слизывая. «Я выжил», — подумал он. Эта мысль пришла откуда-то издалека. Тихая. Странная. Ни радости. Ни облегчения. Просто констатация. Выжил. Они ушли. Бросили его здесь, как сломанную игрушку, но не убили. Выжил. Он дотронулся до своей попы — осторожно, едва касаясь. Кожа была липкой, горячей. Дырочка до сих пор не закрылась. Мышцы были слишком растянуты, слишком измучены, чтобы сжаться. И оттуда, из этой приоткрытой, беззащитной щели, всё ещё вытекала сперма. Медленно. Густо. Она сочилась по промежности, стекала по ляжке. Сколько же они в него залили? Сколько дней это будет вытекать? Он просунул пальцы внутрь. Неумело. Дрожа. Пытаясь вычистить себя. Это было глупо — пытаться, — но он не мог просто так лежать, пока это вытекает из него. Пальцы вошли легко — слишком легко, — и он едва не вскрикнул, когда кончики коснулись чего-то внутри. Простата. Опухшая. Чувствительная до невозможности. Одно прикосновение — и его член дёрнулся. Болезненно встал. Снова. Александр посмотрел на свой стоящий член с отвращением. С ненавистью. С самой лютой ненавистью, на какую только способен человек к самому себе. «Я ненавижу себя. Я ненавижу своё тело. Я ненавижу то, чем я стал». Но рука уже двигалась. Одна рука — на члене. Вторая — в попе. Пальцы толкались внутрь, находили то самое место, и он дрочил себе, кусая губу до крови, потому что не хотел издавать ни звука. Но звуки всё равно вырывались — хрипы, сиплые, сорванные, потому что голоса больше не было. Он сорвал его за ночь. Остался только хрип. Он кончил с этим хрипом. Скудно. Почти сухо. Ещё одна капля на уже грязную траву. А потом он просто лежал, глядя в небо, пока солнце поднималось выше и становилось ярче. Таким ярким, что глазам было больно. И в этой яркости он понял: он не знает, куда идти. Дозорные мертвы. Мириэль мертва. Лагерь эльфов далеко, и он не помнит дороги. Да и что он там скажет? «Меня изнасиловали орки, и я кончал от этого»? Его не примут. От него будут шарахаться. Он грязный. Он испорченный. Он теперь пахнет ими. Пахнет орками. И эта вонь не смоется никогда. Он сел. Медленно. Очень медленно. Каждое движение отдавалось болью в спине, в попе, в челюсти. Он огляделся. Лес. Тишина. Свобода. И он не знал, что с ней делать. Куда идти? Что делать дальше? Жить? Просто жить, как будто ничего не было? Как? У него не было ответа.