Искусство в себе

      Это было возмутительно. Возмутительно в крайней, даже неприличной степени. Гнев — подобный тому, что испытывает разве что любящая мать, наблюдая за тем, как ее нежное и невинное дитя собираются ударить наотмашь — всколыхнулся под кожей всполохом искр. Обжег. А пальцы безвольно застыли над клавиатурой. Экран предательски тыкал в лицо все то же сообщение.              “Режиссер экранизации “Песни” хочет с тобой побеседовать! Напиши, он пришлет свой график. @AJCrow”              За те мучительные пару минут, что Азирафель провел, осмысляя написанное и, должно быть, достаточно нелепо уставившись в монитор, эта бесцеремонная несуразица даже не подумала обзавестись хотя бы какими-то признаками приличия. Не появилось ни “Добрый вечер”, ни “Здравствуй”, ни, хотя бы, на худой конец, “Привет”. Не появилось в безжалостном свечении и чего-то более подходящего под подобную ситуацию — скажем, вопроса, дает ли он, на минуточку, автор “Песни” свое соглашение на столь безжалостное отношение к своему творению.              Первое, что захотелось ответить: “Прошу прощения, о чем, собственно, речь?”, второе: “Я не давал своего разрешения на экранизацию, тут, должно быть, какая-то ошибка”, третье… Третье он еще не придумал. Первое отмел за бессмысленностью — и так понятно, о чем, вот ведь, написано; второе — пока не решился отправить, остановленный ударившим в грудь, подобно сквозняку, смятением. Где-то в отголосках сознания мельтешили смутно знакомые пункты соглашения, которое он, окрыленный, подписывал несколько лет назад. “Отчуждение авторских прав”. Соглашение гарантировало ему выплату, тираж, публикацию, бумажное издание в самой настоящей твердой обложке, в конце-то концов. Мистер Релл уверил его — он останется единственным и неповторимым автором “Песни”, а соглашение — соглашение это формальность, она обязательна, ее выполняют все, даже самые гениальные и востребованные творцы. Уверил с такой открытой и сияющей улыбкой, что не поверить ему не осталось никаких шансов       .       А теперь вот — экранизация.              От пристального изучения дисплея глаза неприятно саднило даже сквозь очки, и Азирафель поморщился, так и не найдясь с ответом. Отодвинулся от стола. Обмяк в кресле. Стянул бессмысленные кругленьки стекляшки с глаз, зажмурился и потер переносицу.              За окном хищно притаилась, подсматривая, приближающаяся ночь. Кабинет был теплым, но тесным. Компактным, как хотелось думать. Азирафель — не особо. То и дело он то задевал лбом резные дверцы очередного шкафчика, то нелепо тыкался боком в подлокотник кресла и потертый край деревянного стола. Его мышиная возня явно была тут лишней. Шкафчики и полочки оккупировали все пространство, став домом для множества книг, старинных чашечек, чайничков, статуэток, часов и прочей очаровательной мелочевки, которая, кажется, давно стремилась выжить законного хозяина помещения. Впрочем, этот самый “хозяин” сам, и исключительно по личному острому желанию, содержал весь этот табор неблагодарной утвари. Платил щедрую дань антиквариату — чинил, реставрировал, покрывал лаком, выводил пятна, бережно протирал пыль с экспонатов своего драгоценного музея. Так что, в конечном итоге, это вполне можно было назвать мирным сосуществованием.              — Соглашение, соглашение… — бессвязно бормотал он себе под нос, перебирая многочисленные бумаги в комоде.. Хранил документацию Азирафель почти со скрупулезной бережностью. С чувством, с толком, с расстановкой. С уважением к каждому договору и квитанции, как будто среди них было так много тех, которые было за что уважать.              Соглашение оказалось между сертификатом за участие в конкурсе молодых писателей (считать себя молодежью, согласно решению всемирной организации здравоохранения, можно было вплоть до сорока четырех лет, так что он, в свои тридцать с сильно затянувшимся хвостиком, вполне под это описание подходил) и многочисленными благодарностями от университета, в котором Азирафель старательно вдохновлял еще более юные умы на изучение филологии и причуд литературного письма вот уже двенадцать лет. Победно ухмыльнувшись, он почти ловко выудил из стопки бумаг своего единственного верного союзника в этой неравной борьбе с кощунственным отношением к его рукописи. Конечно, вот этот листок тонкой бумаги! Вот и решение! Доказательство! Стоило ли столько переживать о сущей мелочи?               Бережно вернул ящик на место, едва не мурлыча. Всмотрелся — точно оно. Вчитаться не вышло. Пришлось торопливо ретироваться к столу за оставленными очками. Ничего, он еще вполне себе молодой писатель. Просто уже поздно, да и свет тусклый.              Наконец, полностью готовый к сладкому вкусу победы, он уселся поудобнее, вгляделся пристальнее и…              “Айзек Рафаэль Фэлл, далее именуемый “Правообладатель”” — данные паспорта сверять не стал, помнил наизусть, — “навсегда и в полном объеме передает свои имущественные авторские права на сборник новелл под названием “Песнь””, — год написания — тоже — “Издательству Райзонбуф, именуемым в дальнейшем "Приобретатель"”.              Что такое “имущественные авторские права” помнил хорошо. Значение слов “навсегда” и “в полном объеме”, к сожалению, тоже. Сейчас помнил. А тогда? Смотрел на улыбочку Релла? Радовался! И подпись поставил! Старался даже, вон как красиво вывел, каллиграфически. И бросил проклятый документ к своим, как думалось ему, грамотам и орденам!              Отчаянно захотелось стукнуть себя рукой по лбу. Или лбом — обо что-то потверже. Вместо этого решил выпить чаю. Нет, лучше какао. Сладкого. Может быть даже с булочкой с заварным кремом. Да, именно с булочкой. И будет уже два повода немного порадоваться в противовес этой нелепице, этой катастрофе, этому Армоге..!              Встал. Зачем-то вытер ладони о свитер. Или свитер о ладони. В подробности не вдавался. Хотел было идти, как тут же на него украдкой глянуло сиротливое, но такое хамское сообщение. Хамское ли? В конечном итоге, договор он сам подписал. Никто не заставлял. Не приставлял пистолет к виску. Тем временем сообщение одиноко висело на экране вот уже полчаса. Некрасиво. Невежливо. Некультурно даже.       Азирафель счел себя человеком культурным, пусть и раздосадованным, и почти с детской покорностью медленно напечатал ответ.              “Добрый вечер. Благодарю, обязательно свяжусь с ним в самое ближайшее время.”              Отправил. И осознал себя до ужаса беззащитным и использованным созданием.              Какао, как и, обещанная им же себе же, булочка с заварным кремом и правда стремительно исправляли ситуацию. Быстрее работают разве что служащие кареты скорой помощи. Где-то к середине порции Азирафель смог нащупать внутри плотный, тепллый и увесистый комок надежды. Он урчал, как персидский кот, ластился, как бы успокаивая. Конечно, киноэкранизации порой выходят премерзкие. Взять хотя бы Кизи “Пролетая над гнездом кукушки”. Потеряли, все потеряли. Время — потеряли. Слог, такой витиеватый, скользящий — потеряли. Образы: больше-меньше, природу, Вождя! Главного, невероятно важного — задвинули на второй план, если не на третий. Почти до самой концовки, невежды, задвинули. Николсон. Вот кто был явным знаком того, что все точно покатится в тартарары. Одно “Сияние” чего стоит. Азирафель, пусть и не был ярым поклонником Кинга, все же умел, когда надо, проявить чуткость к тому, кто мог творить. Кинг мог. И сотворил сложное, переплетенное, ни то проклятье, ни то сумасшествие сотворил. Борьбу сотворил! Самую настоящую, отчаянную борьбу — не разума — духа! Человека с большой буквы “Ч”! А выпустили фильм — опустили все до банального “жил-был — сошел с ума — умер”. Конечно, бывает и глупое кино. Про человечков в латексных костюмах, которые так и не смогли определиться, с какой стороны на штаны надевать белье — под или на. Но, с другой стороны, если стать на миг адвокатом дьявола, то ведь и хорошее кино порой, чудом, да случается! Случается Бергман. Тягучий, теплый, как летнее марево. Или, скажем, немецкий “Фауст”. Немой, непереведенный, которого Азирафель когда-то просмотрел от и до, вооружившись всеми своими знаниями филолога и словарем прозапас. Да разное, честно сказать бывает. И может же ему повезти? В конечном итоге, не стал бы какой-то пафосный неуч браться за “Песнь”. Что-то ведь зацепило! Значит, было за что цеплять!              В кресло Азирафель вернулся заметно подобревшим и, признаться, сжалившимся. Финальным аргументом оптимизма стала почти суеверная мысль: “”Crow” — ворона. Даром что приписывают её в символику смерти, зла, прочей нечисти. На деле ведь создание вполне себе приличное. Порядочное даже, умненькое. Умнее некоторых говорящих попугаев, между прочим. Я ведь и их порою подкармливаю, вместе с голубями, воробьями и прочими пернатыми “братьями меньшими”. Вполне симпатичные. Чем же эта, пусть и незваная, ворона так решительно хуже Бергмана?”              Так, защищая незнакомца, приютившегося за “@AJCrow”, он великодушно клацнул мышкой по нику, готовясь встретиться с кем-то, кто, пусть и с его помощью, смог бы стать немного Бергманом.              “Crow” не закаркало. Заорало. Не приличное, вежливое “кар!”, о нет, “Кра!” — громкое, надрывное, как кашель или истерический смех.              С аватарки на него, коварно усмехаясь, не показывая наглых глаз из-под очков, бесстыдно пялился незнакомец с красным вихрем волос. Весь в черном. С, прости господи, татуировкой на лице! Практически вульгарно изгибал шею, плечи, корпус — все, что могло и не могло изгибаться. И больше всего походил на того, кто придумал кино про человечков в латексе, которые и к тридцати не научились правильно носить нижнее белье.              И ему! Ему на растерзание Азирафель самолично отдал лелеемую годами “Песнь”! Лирическую, тонкую, поэтическую практически! Ему! На растление!              Захотелось проснуться. Не вышло. Пришлось взять себя в руки, как и полагается взрослому-но-еще-молодому-писателю и со всей возможной терпимостью набрать:              “Добрый вечер. Меня зовут Айзек Рафаэль Фэлл, Азирафель, автор “Песни”. Мне сообщили, что Вы планируете заняться экранизацией моей книги и просите встречи. Я буду свободен в пятницу, после шести вечера. Это время Вам подойдет?”              Даже “Вы” с большой буквы написал. Даже отправил, почти не медля и не редактируя. А после, безвольно осев в кресле, четко понял, что отныне ненавидит и всяческие соглашения, и тем более, прости господи, современное кино.