Двести ударов в минуту

      Вот эта ваша Москва. Всё пахнет бензином вечно стоящих в пробках Садового кольца машин, слишком сладким кофе из дорогих кофеен и сырой асфальтной пылью после осенних дождей. Пахнет она деньгами, спешкой, погоней за лучшую якобы жизнью, и равнодушием больших проспектов и зданий.              В Петербурге всё по-другому. Пахнет там иначе – мокрой листвой Летнего сада, тяжёлой гранитной мощью омытых набережных Невы, сыростью старых парадных и солью из Финского залива. От одного вдоха по утрам сводит зубы, а в лёгких становится – странно! – болезненно приятно.              Так думал Евгений. Ненавидел он Москву с первой секунды, как вышел из Ленинградского вокзала. Москва оглушила его сразу, задурманила, ударила в лицо, толкалась локтями в переходах шумного метро, швыряла в глаза свои огромные неоновые вывески. Постоянно и бесконечно заставляла спешить куда-то, забывать о глубоком, о своём. Но вот – Евгению пришлось жить с ней, увы.              Причина банальная – отцовское повышение. Новая (очередная!) высокая должность в крупной фармацевтической компании. И с этим шла и просторная квартира на Соколе, а затем и престижная гимназия для Жени, где у каждого второго одиннадцатиклассника в кармане лежал последний айфон, а в мыслях – путёвка в Вышку или МГИМО. Вот только у Жени планы были другими. Приехал он покорять столицу всего лишь с тремя коробками с медицинскими учебниками, конспектами по органической химии и с одной-единственной целью: медицина. Ни больше, ни меньше.              Женя, в целом, привык со всем в своей жизни справляться один. В свои семнадцать, пока его сверстники в Питере залипали на Versus батлах, спорили о шмотках и заводили сомнительные знакомства на Думской, он выстраивал свою жизнь чётко, по своим правилам, не обращая внимания ни на кого – только к своей цели, и всё. Отец, вечно на работе, однажды случайно подарил ему девиз на всю жизнь: «Если ты не первый – ты никто». И Женя всегда двигался к этому, всегда был первым. Но не из желания угодить родителям, а из гордости, о которой часто шептались, что граничит аж с высокомерием. Женя откровенно презирал лень, хаос, шум, бестолковость. Аккуратный и прилежный, чёткий до секунды, всегда с выглаженными воротничками рубашек и начищенной обувью. Безупречный.              И вот, для своих московских одноклассников – логично – Женя с первого дня был непонятным. Он демонстративно отдалялся ото всех, не участвовал в школьных разговорах и сплетнях, не соглашался сбежать с уроков курить за гаражи и даже ни разу не повышал голос. Молчалив и спокоен, он всегда был один со своими учебниками и со своей медициной. И никто к нему не подходил. А ему так было лучше, хотя сам осознавал, что эта его отстранённость скрывала глубокую тоску по дому. Женя каждый день понимал, что безумно скучает по шуму балтийского ветра и тишине питерских библиотек и парадных, что часто-часто думает о дождливых проспектах и серых дворцах-колодцах. А этот внутренний порядок – хоть и хрупкий – был его, и он в нём существовал спокойно, панически боясь впустить в него кого-то другого, даже на шаг.              В первый же день в новой школе Женя сел на самую первую парту, прямо перед учительским столом, не вслушиваясь в комментарии одноклассников о том, что он «зануда» и «ботаник». Аккуратно разложил три гелевые ручки (черную, синюю и красную для выделения), открыл тетрадь и терпеливо приготовился игнорировать окружающую действительность до самого мая.              План, однако, рухнул ровно через пять минут, когда в класс, едва не выломав дверь, влетел мальчик. Ровесник, очевидно – одноклассник.                     — Здг-авствуйте, Татьяна Анатольевна! Пг-обки на Ленингг-адке такой аааад, я честно не виноват! — заорал, пока все вокруг прыснули со смеху. Даже не подумал извиниться, а начал хихикать вместе с ними.                     Мальчик явно картавил, но мягкая «р» добавляла ему какого-то совершенно обезоруживающего шарма. Активно жестикулировал, двигался с пятки на носок, шутил с партами рядом, улыбался девчонкам. Ростом он был видимо ниже самого Жени, но такой подвижный и яркий, что, казалось, занимал собой всё пространство. Лыбился так широко, обнажая ровные зубы, что вокруг его серо-голубых глаз тут же появлялись лучики мелких, смешливых морщинок. Из-под капюшона огромного чёрного худи во все стороны забавно топорщились тёмно-каштановые, кудрявые и до невозможности пушистые волосы. Лицо – чего же тут скрывать – было весьма симпатичным: яркие губы, аккуратный нос и контрастные, густые чёрные брови.              И его, судя по всему, обожали все. С самого его захода класс оживился.                     — Марк, здорова! Принёс флешку?              — Маркуша, ты сочинение написал? Дай почитать, братан!                     Он успевал отвечать всем сразу: кому-то дал лёгкий, шутливый подзатыльник, кому-то мило подмигнул, девчонкам на третьем ряду сделал утрированный, театральный поклон, заставив их покатиться со смеху. А сам смеялся так заливисто и заразительно, что даже строгая Татьяна Анатольевна, собиравшаяся поставить ему очередной прогул в журнал, лишь устало вздохнула и спрятала улыбку. Явно душа компании, эпицентр любого веселья, и к нему все, без исключения, тянулись, а он был этому видимо рад.       Вот только парень – Марк – был воплощением всего того, что Женя в людях презирал: шумный, хаотичный, абсолютно не признающий личных границ. Это его чёрное худи, рваные на коленях джинсы и белые кроссовки дико контрастировали с идеальными стрелками на Жениных брюках и белоснежной рубашкой. Вокруг того самого Марка мгновенно образовалось какое-то безумное движение – и это дразнило. Кто-то протянул ему кулак для приветствия, какая-то девчонка с первой парты хихикнула, когда он с ней пошутил, а затем запрыгал между одноклассниками. И вдруг наткнулся глазами на Женю. Тот дёрнул подбородок, но ничего не сказал – смотрел прямо перед собой, держа спину идеально ровно, стараясь не показывать своё раздражение.                     — Ооооопачкииии! А кто у нас тут такой? Новенький? — Марк быстренько направился к первой парте. Свободных мест в классе было немало, но он, ни секунды не колеблясь, с грохотом бросил свой полупустой рюкзак на стул рядом с Женей. — Слышь, новый, подвинься, я тут пг-иземлюсь. Буду пг-иобщаться к отличникам, таков план.              — Евгений, — холодно произнёс Женя, даже не поворачивая головы. — И здесь занято.              — Кем? Твоим снобизмом? — Марк широко улыбнулся и плюхнулся на стул, забавно болтая ногами под партой. — Да ладно тебе, Евгений. Я Маг-к. Будем дг-ужить. Или не будем, но сидеть я буду тут, отсюда списывать удобнее.                     Дурак. Даже собственного имени нормально не может сказать. Маг-к, блять. Евгений с надеждой посмотрел на Татьяну Анатольевну, но она просто пожала плечами и начала урок.              И это было началом личного Жениного ада. На протяжении двух месяцев он пытался выжить в условиях перманентного стихийного бедствия. Марк совсем не умел сидеть – да и вообще делать что-либо – тихо. Постоянно настукивал ладонями и карандашами какие-то свои биты по парте, бормотал под нос какие-то обрывки фраз, которые рифмовал на ходу, и бесконечно стрелял у Жени то ластик, то ручку, то листочек. Женя терпел, терпел, терпел… Сжимал челюсти так сильно, что сводило скулы, но ничего не говорил. Он ненавидел всю эту громкую энергию, но постепенно осознал, что стал ненавидеть и самого Марка за то, как легко тот приковывал к себе внимание всей школы, за эти его дурацкие фристайлы на переменах, собиравшие вокруг себя толпу школьников и даже учителей.              Но больше всего Женю бесило то, что Марк был... красивым. Какая-то неправильная, дворовая красота, что ли. Московская. Растрёпанные волосы, которые тот постоянно взъерошивал пятернёй, острые скулы, вечно разбитые костяшки пальцев и глаза такие мягкие, но шальные, смотрящие на Женю с каким-то непонятным ему вызовом. И это буквально сводило с ума. Выбивало из колеи, ломало всё внутри. Жене иногда хотелось аж скальпель взять и ментально отсечь всю эту дурь, но вместо этого он раз за разом ловил себя на том, что залипает на неё во время уроков.       Самым невыносимым было то, что Женя не мог отрицать очевидного: эта громкая красота работала, чёрт её возьми. Марку стоило просто улыбнуться, дёрнуть этой своей густой бровью или выдать очередную шутку своей мягкой картавостью, как весь класс – да что там класс, вся школа – была готова пасть к его ногам. И Женю безумно, до тошноты злило, что его собственное сердце каждый раз предательски сбивалось с ритма, стоило Марку слишком близко наклониться к его плечу, чтобы в очередной раз списать какую-ту тупую задачу по биологии.              — Ты можешь хотя бы минуту не издавать звуков? — сквозь зубы процедил Женя однажды на уроке, когда Марк в очередной раз принялся тихо напевать какую-то строчку, ритмично щёлкая ручкой. — У меня от тебя мигрень.              — Не могу, Женёк, — Марк повернулся к нему, подперев щёку кулаком. Выглядел так нелепо невинно, что Женя сразу отвернулся. — У меня в голове постоянно идёт какой-то саундтг-ек. А у тебя там что? Этот ваш питег-ский институт благог-одных девиц? Г-асслабься, чувак. Слишком много думаешь, мог-щины будут. А ты у нас паг-ень видный, кг-асивый такой, тебе нельзя лицо пог-тить.                     Слова Марка неожиданно заставили Женю замереть. «Красивый такой». Сказал он это так спокойно, ну… между делом, ничего такого. Картавил, как обычно, отчего даже это его «кг-асивый» получилось… красиво, блин. Женя медленно повернул голову, уверенный, что увидит на лице соседа привычную шутливую ухмылку, но серо-голубые глаза напротив были тёплыми-тёплыми, а густые чёрные брови чуть приподнялись в немом вопросе. Не понял Марк Жениного удивления, потому что не шутил, а действительно так думал.              Как только Женя осознал этот факт, ему стало жарко. Это кудрявое горе рядом, которое являлось центром всей школьной вселенной, считало его – угрюмого, застёгнутого на все пуговицы, «питерского сноба» – красивым. Марк просто так считал. Сердце Жени пропустило удар, а затем заколотилось так бешено, что в горле мгновенно пересохло. Вдруг Жене захотелось спрятаться за своими книгами, потому что Марк продолжал смотреть на него и улыбаться широко-широко и это… ломало Женю.              Чувствуя, как мочки ушей начинают гореть, Женя тяжело сглотнул. Сжал ручку в пальцах и заставил себя отвернуться обратно к доске, хотя перед глазами всё ещё стояло это нелепое, кудрявое солнце.                     — Пиши давай, саундтрек ходячий, — как можно холоднее процедил Женя, отчаянно пытаясь выровнять дыхание и молясь, чтобы Марк не заметил, как сильно у него сейчас дрожат руки. Затем уткнулся в конспект по строению нервной системы. Сердце, однако, продолжало взрываться у него в груди, и это разозлило его ещё сильнее. «Придурок», — мысленно вынес он вердикт Марку. — «Клоун. Недостоин»                     И Женя пытался продержаться, правда. По крайней мере, до конца октября. Тогда класс решил собраться на какое-то событие в пятницу вечером, все о нём говорили. Женя, как обычно, планировал поехать домой после уроков, но староста буквально зажала его в углу.                     — Жень, ну пожалуйста! Ты вообще никуда с нами не ходишь, классный руководитель косо смотрит, думает, что мы тебя не принимаем. Поехали с нами, это ненадолго. Потом иди, куда хочешь. Там Маркуша выступает, надо поддержать.              — Марк выступает? — Женя нахмурился, застёгивая пальто. — Где? В цирке?       — Хуже. На батле, — староста сделала грустное лицо. — В общем, не дури, погнали. Там круто будет, обещаю.       — Ага, мне делать больше нечего, кроме как по сомнительным местам шататься, — отрезал Женя. — У меня скоро экзамен по химии. Передай своему циркачу, пусть удачно опозорится.                     Староста только разочарованно вздохнула и закатила глаза, но Женя уже шёл к выходу. На улице Москва встретила его своей привычной липкой сыростью и гулом проспектов. А дома было оглушительно тихо. Родители, как обычно, задерживались на работе, и огромная квартира была именно тем, что было нужно Жене сейчас, для учёбы. Он быстро переоделся в домашнее, вымыл руки и сел за рабочий стол.                     — Так… Гидролиз галогенопроизводных углеводородов... — начал Женя.                     Сорок минут. Сорок пять. Час. Строчки плыли, Женя делал ошибку за ошибкой. Вместо формул перед глазами настойчиво всплывали дурацкие кудряшки и эта солнечная улыбка. И это «Красивый такой» месяц назад. Чёрт его возьми.              Женя со стоном откинулся на спинку стула и закрыл лицо руками. Не-вы-но-си-мо. Этого дурака рядом не было, но он всё равно умудрялся занимать собой всё пространство Жениной головы. К чёрту, блять. Что этот придурок вообще делает на своих «батлах»?              Женя резко поднялся и посмотрел на часы: девять вечера. Староста скидывала адрес в общую беседу класса в чате: Шоссе Энтузиастов, какой-то заброшенный заводской склад. С химией справится потом, ладно. Через минут десять Женя уже застёгивал пальто в прихожей, злясь на самого себя так сильно, что постоянно бормотал что-то гневное под нос. Убеждал себя, что не ради Марка делает всё это, а просто для того, чтобы увериться, что тот придурок действительно пустой клоун. И наконец-то заслуженно и спокойно сможет выкинуть его из головы.              Вокруг входа толпились подростки и студенты: все в оверсайзе, в бейсболках, из колонок портативных колонок орали Оксимирон и ЛСП, в воздухе висел плотный дым от вейпов и дешёвых сигарет. Внутри клуба было душно, пахло острым алкоголем и потом. В своём строгом сером пальто и пушистом шарфе, Женя тут же почувствовал себя неловко и отдалился от толпы и встал у кирпичной стены, скрестив руки на груди. Класс был где-то впереди, ближе к импровизированному рингу, вокруг которого кружилась толпа.              Свет погас через несколько минут, оставив лишь пару тусклых неоновых софитов. Ведущий с микрофоном вышел в центр и под гул толпы объявил участников. Когда выкрикнули псевдоним Марка – «Маг-куша» (явно игра слов между «магом» и его картавостью), толпа буквально взорвалась.              Марк вышел в круг. На нём было всё то же любимое его чёрное худи, капюшон накинут на голову, но его лицо... лицо изменилось. Собранный, почти хищный, пронзительный взгляд тёмных теперь глаз. Женя инстинктивно двинулся вперёд, чтобы видеть лучше.              Батл начался без бита, в полной тишине. Оппонент Марка – видимо парень постарше – начал читать первым, вываливая тонны стандартной грязи, шуток про маму и штампованных панчей. Женя тут же поморщился, уже пожалев о потраченном времени.              Но потом микрофон перешёл к Марку.              Тот сделал шаг вперёд, и его голос – густой, хриплый, с идеальной, пулемётной дикцией, даже с его картавостью – заполнил всё пространство клуба. Женя вздрогнул. Ладно, не биология, но как обычный школьник – клоун, дурак – так жонглировал словами? Без мата, по факту разносил оппонента, без остановки, даже не задыхаясь. Двигался по кругу легко, пружиня на ногах, и эта его мягкая «р» в бешеной читке звучала ещё… красивее. И в начале второго раунда, когда все замолкли в ожидании, Марк внезапно повернул голову в сторону кирпичной стены. Прямо туда, где стоял Женя.              Сердце Марка – и так уже бешеное из-за батла – взорвалось. Не ожидал увидеть их «ботаника» здесь, в этом дурацком (для него) месте, в его правильном сером пальто, с его серьёзным лицом, скрестившего руки на груди. Но у Марка внутри тут же всё перевернулось: «Он приехал. Он здесь. Он на меня смотрит». Вроде и не выпил, но голову закружило. Ему вдруг стало так чертовски страшно, но и так кайфово, до дрожи в коленях. Дёрнул подбородок: «Вот, смотри, — подумал Марк — Смотри, питерский дэнди и отличник школы, смотри на меня и слушай». И Марк зачитал:                     «Ты судишь по шмоткам, по маске шута, по кудг-явой моей голове,       Мол,       «Маг-куша г-громкий, Маг-куша дуг-ак, у него только ветер в уме!»       Но!       Это мой тг-юк, моя маскиг-овка, чтоб выкупить твой нищий бред:       Я клоун для стада, но в этой иг-г-е я самый могучий поэт.       Ты хлопаешь глазками, пытаясь г-одить хоть панчлайн,       А мой дуализм – сюг-пг-из! – тебя отпг-авляет в офлайн.       Иг-ония в том, что я шут, да, но со сцены взг-ываю твой мозг,       А ты и в жизни дуг-ак, и в г-эпе ты ноль и таешь как воск!»                     Толпа взревела, зашумела, кто-то хватился за голову от неожиданных рифм. Но Марк махнул рукой и продолжил:                     «Чё на меня смотришь? Или у тебя панический сбой?       Мой г-эп – кардиог-амма, мой г-эп – литег-атуг-ный завоз.       Ломаю словечки твои, вскипая внутг-и московской весной.       Смотг-и, не влюбись, а то я не г-эпег, а сущий наг-коз!»                     Женя почувствовал, как к лицу приливает обжигающий жар. Этот придурок... этот ненормальный вставлял в свой текст скрытые панчи о кардиограмме и наркозе? Он читал про медицину? Перед сотней людей Марк читал о Жениной медицине, когда сам заваливал свою биологию и химию? Женю стало душно, жарко, плохо. Не дождался окончания батла, а тут же развернулся и быстро пошёл к выходу, ища глоток воздуха.              Он вышел на задний двор клуба, в тёмный переулок, чтобы просто подышать и прояснить голову. Трясущимися пальцами достал из кармана телефон, собираясь вызвать такси, как вдруг из дверей клуба донёсся глухой шум, крики и звук удара.              Женя обернулся. Из дверей спиной вперёд вылетел Марк, сбивая мусорные баки. За ним выскочили трое парней – судя по всему, друзья проигравшего оппонента. Явно, после Жениного ухода, Марк не был таким культурным в своих словечках.                     — Слышь, ты, поэт хренов! Пошёл ты нахуй со своим картавым рэпом! — закричал один из них, замахиваясь.                     Марк успел уклониться от первого удара, даже и ответить в челюсть второму из нападавших, но численное преимущество было явно не на его стороне. Его тут же повалили на асфальт, и Женя вдруг, не успев даже подумать, включил свои рефлексы. Питерское детство в не самых благополучных районах, несмотря на в целом интеллигентную семью, научило его кое-чему. Он подлетел сзади, хватая одного из парней за шиворот куртки и с силой впечатал его в кирпичную стену. Второй обернулся, удивлённый появлением поддержки «хренового поэта», да ещё и в таком непривычно дорогом пальто, и тут же получил от Жени удар снизу в подбородок.                     — Валим! Охрана идёт, блять! — крикнул третий, заметив, что из дверей клуба показались фигуры охранников, и нападавшие тут же растворились в темноте переулка.                     Марк сидел на корточках, прижавшись спиной к стене, тяжело дышал и вытирал рукавом худи кровь из разбитой губы. Под левым глазом уже наливался знатный синяк, пальцы покраснели. Он поднял голову, посмотрел на тяжело дышащего напротив Женю, у которого растрепались идеально уложенные волосы, а воротник пальто был перекошен.                            — Охг-енеть... — хрипло выдохнул Марк, а потом вдруг громко расхохотался. — Женёк... Ты... Ты откуда дг-аться умеешь, г-оза нежная? Ну ты выдал!              — Заткнись, — быстро бросил Женя, потирая покрасневшие костяшки пальцев. «Роза? Нежная? Нет, Женя, не думай об этом…» — Вставай. Живо.                     Женя помог Марку подняться, хотя тот едва держался на ногах – то ли от ударов, то ли от адреналина. Друзья из класса, судя по всему, остались внутри, и никто ничего не заметил. Да и выступление Марка давно уже закончилось.                     — К тебе нельзя, твои пг-едки меня навег-ное в полицию сдадут, — пробормотал Марк, когда они садились в подъехавшее такси.              — Ко мне поедем, ко мне, молчи, — отрезал Женя. Родители Жени уехали на трёхдневный симпозиум в Нижний, и огромная московская квартира теперь была абсолютно пустой. — Нужно обработать твои раны, пока у тебя заражение крови не началось. И прекрати болтать, у тебя губа лопнула.              Всю дорогу в такси они молчали. Марк сидел, вжавшись плечом в холодное стекло, и казался… неестественно спокойным. Голова гудела от ударов, разбитая губа неприятно щипала, но думал он вообще не об этом. Все его мысли возвращались к моменту, когда Женя влетел в этих идиотов. Марк до сих пор помнил это шокирующее, дикое прям зрелище: идеальный питерский мальчик, у которого от злости вдруг потемнели глаза, без лишних слов впечатывает стокилограммового барана в кирпичную стену. Марк трогал языком ранку на губе, но больно, блин, не было – внутри тепло, хорошо на душе. Отличник поехал за ним. Оставил свои книжки и приехал в это грязное местечко, да ещё и в драку ради него полез. И вот, самый правильный парень в мире сейчас сидел рядом с ним в такси и увозил его к себе. Ох, как же хорошо, бляяять…              Женя в этот момент мысленно проклинал себя на всех возможных языках. Его ладони, испачканные в дорожной пыли, мелко дрожали, и он сжимал пальцы, чтобы Марк, не дай бог, этого не заметил. Что он творит? Где был его самоконтроль, когда он, как дворовый хулиган, махал кулаками в подворотне? Но внутри, под слоем растерянности и злости на самого себя, пульсировало совсем другое – яркий страх, который он испытал, когда увидел Марка на асфальте и с кровью на лице. В ту секунду, когда эти ублюдки замахнулись на Марка, у Жени в голове стало пусто. Ему было плевать на дорогое пальто, на принципы, на оценки, на правильность. Нужно защитить Марка. И даже сейчас, косясь на него, на сбитые костяшки и наливающийся синяк под глазом, Женя с ужасом понимал: его идеальный мир, который он так тщательно выстраивал годами, окончательно пропал. И виной тому было это громкое кудрявое чудо, которое – непонятно как – умудрилось прорасти где-то глубоко под Жениной кожей.       Дома Женя действовал по привычке – так, как он отлично знал и умел делать. Быстро усадил Марка на высокий барный стул на кухне, а тот и не сопротивлялся: просто послушно обмяк, тихонько зашипев, когда задел бедром край стола, и уставился на свои кроссовки, болтая ножками. Женя быстро ушёл в ванную и вернулся оттуда с аптечкой. Включил яркий свет над столом. Глубокая багровая ссадина на левой скуле, лопнувшая по центру нижняя губа, с которой на воротник худи упала пара тёмных капель, и стремительно синеющий отёк под глазом.                     — Сиди смирно, — скомандовал Женя, доставая флакон с перекисью водорода и ватные диски.              — Слушаюсь, доктог-, — тихо прошептал Марк и попытался улыбнуться, но зашипел от боли в губе.                     Когда Женя приблизился, Марк поднял на него глаза. На таком расстоянии, под белым светом лампы, Женя отчётливо видел каждую деталь: длинные ресницы, мелкую сеточку капилляров в серо-голубых глазах, капельки пота на висках. «Красивый такой», — подумал инстинктивно он. «Самый красивый мальчик…» — добавил сразу же. Тряхнул головой и начал обрабатывать раны. Аккуратно прижал смоченный перекисью диск к разбитой брови Марка. Тот резко втянул воздух сквозь зубы и дёрнулся.                     — Потерпи. Ты же у нас гроза улиц, чего шипишь? — тихо сказал Женя, сдерживая улыбку, что Марк заметил. Заметил ещё, как нежно, осторожно, миллиметр за миллиметром, Женя смывал кровь с его лица.       — Ты был там, — не вопрос, а факт. Марк продолжал шептать, внимательно вглядываясь в лицо Жени. — Слышал, что я читал?                     Женя на секунду замер, держа ватный диск у его губы. Затем тихо кивнул.                     — Слышал. Ты редкостный идиот, Марк. По биологии и химии ты ноль, а о таком говоришь…              — О каком?              — О медицине…              — Я не о медицине говог-ил, Семененко, — Марк перехватил Женино запястье. — Я о тебе говог-ил. Ты же никого к себе не подпускаешь, Женёк. Сидишь в своей г-аковине, как будто вокг-уг не живые люди, а идиоты какие-то. Согласен, навег-ное, мы и идиоты, но... Я пг-осто хотел, чтобы ты меня заметил. По-настоящему. Не как «г-едкостного идиота», а как…                     Марк не договорил. Он смотрел на Женю снизу вверх и пожал плечами. Женя медленно опустил руку с ватным диском, но не убрал своё запястье из руки Марка. Вместо этого наклонился чуть ближе, чувствуя чужое дыхание на своих губах. Мятная жвачка и кровь. Ну и комбо.                     — Ты слишком громкий, Марк, — шёпотом произнёс Женя.              — Я могу и тише, — так же шёпотом ответил Марк и ухмыльнулся.                     Женя коснулся его губ своими. Старался быть максимально осторожным, чтобы не задеть разбитую губу Марка, но тот сам с всхлипом подался вперёд и раздвинул ноги, ловя Женины бёдра между ними. Испачканные кровью ладони вцепились в Женину талию, сминая тонкую ткань безупречного свитера и с силой притягивая его к себе. Углубил поцелуй, заставляя Женю отвернуться через несколько секунд, чтобы выдохнуть. Марк улыбнулся – его разбитая губа снова закровоточила, но ему было плевать.                     — Как же хог-ошо Вы лечите, доктог-…              — Точно дурак…                     Женя – красный и дрожащий – впервые широко улыбнулся, и Марк замер. Смотрел на Женю и откровенно… залипал. С растрёпанными волосами, со следами перекиси на пальцах и с этой широкой, детской, улыбкой, Женя был просто нереальным. Что-то у Марка защемило где-то под рёбрами.                     — Охг-енеть... — сиплым голосом выдохнул Марк, не разжимая рук на Жениной талии. Подался чуть вперёд, заглядывая Жене прямо в глаза, и его серо-голубой взгляд стал удивительно серьёзным. — Жень... Ты вообще законно такой кг-асивый? Ты когда улыбаешься, у меня в башке чисто ядег-ный взг-ыв пг-оисходит. Ну г-еально, как каг-тинка из интег-нета, только живой. Офигеть можно.                     Женя растерялся, губы задрожали. Розовый румянец мгновенно перерос в густой, пунцовый, заливший всю шею и щёки. Он тут же попытался отвернуться, спрятать лицо, но Марк крепко держал его, не позволяя сбежать.                     — Перестань нести чушь, Марк, — пробормотал Женя, отчаянно пытаясь вернуть своему голосу прежний холодный тон, но тот предательски сорвался на высокой ноте. — У тебя... у тебя сейчас опять кровь пойдёт, если будешь столько болтать. Заткнись.              — Не заткнусь, – Марк заливисто рассмеялся, аккуратно утыкаясь носом в Женино плечо. — Буду говог-ить это каждый день, чтоб ты знал. Пг-ивыкай, доктог-. Нужно заботиться о своём пациенте, слушать его.                     А через полчаса они просто устало рухнули на диван в гостиной прямо в одежде, завернувшись в один большой плед, который Женя вслепую стянул с кресла. Женя сначала думал, что не сможет уснуть, когда под боком ворочался самый хаотичный парень. Но стоило Марку утихнуть, уткнувшись носом Жене куда-то в ключицу и закинув на него ноги, как Женя растаял. Марк спал чутко, смешно дёргая бровями во сне, а Женя инстинктивно прижимал его к себе крепче, бережно гладя разбитые костяшки в своих ладонях. И впервые за два месяца в Москве уснул без единой тревожной мысли.              На утро Женя проснулся от отсутствия тепла рядом и странного, совершенно нетипичного для его жилья шума на кухне. Странно, родители вернулись, что ли? Женя испуганно вскочил, потирая затёкшую шею и, ступая босыми ногами по прохладному паркету, побежал на кухню.              А там Марк. Одетый в своё вчерашнее худи, он стоял у плиты и что-то напевал себе под носом. Синяк под левым глазом за ночь стал фиолетово-жёлтым, нижняя губа немного припухла, но выглядел он при этом абсолютно и беззаботно счастливым. Рядом на тарелках уже красовались неровно нарезанные куски сыра и слегка подгоревшие тосты.                     — Маг-куша шеф-поваг-, на связи, — не поворачиваясь, весело пробормотал Марк, будто чувствуя чужой взгляд. — Добг-ое утг-о, Жень. Я тут это... г-ешил отблагодаг-ить доктог-а за спасение жизни. Кулинаг- из меня так себе, но я стаг-ался.       — Ты с ума сошёл. У тебя руки разбиты, тебе нельзя напрягать кисти.              — Ой, да ладно тебе вог-чать, — Марк выключил плиту, отложил лопатку и в два шага пересёк расстояние между ними. Подошёл вплотную, обнимая Женю за талию, заставляя того чуть наклониться из-за разницы в росте. Марк потянулся вверх и мягко коснулся своими тёплыми губами чужой щеки, затем кончика носа и, наконец, притёрся к его губам – быстро, коротко, почти невесомо.                     Отстранившись всего на пару сантиметров, Марк остановился, внимательно разглядывая Женино лицо: заспанное, с лёгким следом от подушки на щеке, со светлыми глазами и красными скулами.                     — Не, г-еально. Я думал, мне ночью показалось, — прошептал Марк, аккуратно заправляя прядку Жениных волос ему за ухо. — Ты почему даже утг-ом, когда помятый и сонный, такой до тошноты кг-асивый? У тебя лицо вообще из чего сделано, Семененко? Это пг-осто незаконно. У меня опять сег-дце ломается.                     Женя вновь густо покраснел и холодное утреннее солнце сделало его румянец ещё заметнее. Уткнулся лбом в марковские кудряшки, пряча улыбку, и тихо, но совсем беззлобно проворчал:                     — Заткнись, Марк. Иди за стол. Твоя яичница сейчас остынет, повар неуклюжий.       После этого они, разумеется, не стали афишировать свои отношения в школе. Но на задней парте, куда Женя в итоге пересел к Марку (к полному шоку всем), под столом их пальцы часто переплетались. Марк всё так же настукивал биты, но теперь он часто протягивал Жене один наушник, и они вместе слушали новые демо-записи, которые Марк наговаривал на диктофон по ночам. Женя иногда правил ему тексты, а Марк взамен покорно зубрил биологию и химию.              Но больше всего на свете Марк хотел узнать всё, всё, всё о Жене. Особенно о его питерском прошлом. Марк часто выспрашивал про Невский, про Эрмитаж, про его школу, про то, как Женя рос в этой среде. Но ему было мало.              Поэтому, когда в конце декабря Женя буднично сообщил, что на новогодние уезжает с родителями в Петербург, Марк тут же сдулся. Москва без Жени, да ещё и на Новый Год. Хуйня какая-то. И, конечно, Марк откровенно загрустил, когда Женя уехал. Бесконечно строчил ему длинные сообщения, иногда звонил ему по ночам или они переписывались часами. Женя присылал ему фотки замёрзшей Невы, а Марк в ответ – голосовые сообщения, где хриплым голосом наговаривал новые строчки под бит на фоне.              И всё же, двадцать девятого декабря Марк не выдержал. Собрал все деньги, что заработал на батлах и скопил с карманных расходов, и купил билет на ночной поезд. И Женя ждал его, встретил, непрерывно обнимал, тут же становясь для него персональным гидом. Марк, привыкший к более мягкой московской зиме, постоянно мёрз: его нос и щёки мгновенно становились пунцово-красными, а зубы забавно стучали, когда они бродили по улицам. Женя ругался, кутал его в свой огромный винный шарф, застёгивал все пуговицы и грел чужие дрожащие ладони в карманах своего пальто.              Гуляли они часами. Женя вёл его по заснежённым набережным, мимо Исаакия, вглубь Петроградки. Они пили обжигающий, приторно-сладкий кофе в старой пышечной на Большой Конюшенной, пачкая пальцы в сахарной пудре, и Марк впервые в жизни молчал, просто заворожённо слушая, как Женя рассказывал историю какого-нибудь полуразрушенного петербургского особняка. А Женя смотрел на то, как Марк, задрав голову, разглядывал лепнину на старых домах, как серо-голубые глаза блистали, как он хихикал по-детски, и не выдержал:                     — Какой же ты, Марк… Среди этого серого города как... как солнце. Очень яркий. Очень красивый. Правда.              Марк, разумеется, чуть растерялся. Его лицо, и без того красное от холода, вспыхнуло ещё сильнее, до самых ушей. Он смущённо уткнулся носом в Женин шарф, забавно дёрнул густыми бровями, но не подал вида:                     — Ну... Вообще-то ты пг-ав. Я г-еально чег-товски хог-ош. Но г-ядом с тобой… Ладно, пг-изнаю, ты меня затмеваешь.                     Тридцать первого декабря они отправились праздновать в огромную квартиру кузена Жени на Ваське, пока Женины родители решили отметить со своими друзьями. Собралась большая и шумная компания: студенты, художники, местная творческая (и не совсем) молодежь. Марк, разумеется, со своей энергией очаровал всех за первые двадцать минут. Питерские знали от Жени (скорее, от его кузена – Женя особо с ними не делился), что Марк читает рэп, и, конечно, ближе к одиннадцати часам вечера, когда пиво и вино уже лились рекой, его заставили зачитать. А тот лишь ухмыльнулся, переглянулся с Женей, который сидел на подоконнике с бокалом, и взял в руки чью-то старую акустическую гитару. Все притихли, ожидая батловой читки. Но Марк… начал петь.              Глубоким голосом он пел какую-то незнакомую всем старую лиричную песню и его картавость звучала так пронзительно, что Женя, глядя на него в полумраке комнаты под свет новогодних гирлянд, почувствовал, как внутри всё плавится. «Как же я пропал, Господи…» – подумал Женя и улыбнулся неловко. «Влюбился, вот, как малолетка влюбился…» И ему было… хорошо. Столько счастья даже его учебники и медицина никогда ему не приносили.              А за пять минут до полуночи, пока в квартире все шумели и открывали новые бутылки, Марк незаметно потянул Женю за руку к чёрному ходу. Они выскочили на крутую лестницу и поднялись на крышу старого дома.              Вокруг расстилался ночной, праздничный Петербург. Сверху город казался сказочным: заснежённые крыши, огни Ростральных колонн вдали и первые залпы фейерверков, расцветающие в тёмном небе. Холодный ветер мгновенно ударил в лицо, но здесь, на высоте, вдали от всех, никто не мог их увидеть. Марк тут же прижал Женю к кирпичной трубе и поцеловал. Прямо когда услышали фейерверки и этого первого «Ура!» в 2018-м году. Марк отстранился, тяжело дыша, его кудряшки покрылись мелкими каплями растаявшего снега.                     — Ну чё, доктог- — ухмыльнулся он, стуча зубами от холода. — Пг-ошёл я твой питег-ский тест, да? Знаешь, а я полюбил этот твой Петег-буг-г. Кг-асиво тут. Сег-ьёзно.                     Женя улыбнулся и приобнял его за шею, прижимаясь ближе.                     — А я, знаешь... Я думаю, что смогу полюбить Москву, Маркуш. Но только если ты будешь рядом. Обещаешь?                     Марк театрально испуганно прижал руку к груди:                     — Ой, Семененко... Слышь, потг-огай. У меня походу пульс чисто двести удаг-ов. Г-еально, сег-дце сейчас из г-ебер вылетит!                     Женя, включив свой вечный режим паники будущего медика, мгновенно изменился в лице. Он нахмурился, схватил Марка за запястье, прижимая пальцы к радиальной артерии, чтобы посчитать частоту сердечных сокращений. Секунду стоял с абсолютно серьёзным, сосредоточенным лицом, пока не заметил, как серо-голубые глаза Марка искрятся от сдерживаемого смеха. Женя шумно выдохнул и толкнул Марка в плечо.                     — Ты дурак, Марк. Боже, какой же ты дурак... Но как же я люблю тебя…                     Их первое «я люблю тебя». Самое первое. За всё время.              Взгляд Марка мгновенно потемнел, и он резко шагнул вперёд, прижимая Женю к себе. Ладони сжались на Жениных бёдрах, фиксируя на месте, а сам он припал к его губам, почти больно, с голодным отчаянием кусая чужую нижнюю губу.                     — Жень... Ты хоть понимаешь, чё ты со мной делаешь, а? — прохрипел Марк прямо в его губы. — Я хочу сделать с тобой всё. Вообще всё, понимаешь? Пиздец как люблю тебя, Евгений. Но этот твой Петег-буг-г... Он слишком пг-авильный, слишком культуг-ный для этого. Вот вег-нёмся в Москву... Там, в моей комнате, по моим пг-авилам, я тебя сломаю, Жеееень, клянусь! Сломаю всю твою питег-скую пг-авильность к чег-тям.                     Женя снова залился густым румянцем, а сердце забилось на тех самых настоящих двухстах ударах в минуту. Его бросило в жар вопреки ледяному питерскому ветру, и он посмотрел на Марка сверху вниз, впервые в жизни поймав себя на мысли, что ему безумно, до дрожи в теле, не терпится поскорее вернуться обратно. В Москву.