Дети всё видят...

Петербург задыхался от жары, и даже в каменных стенах Зимнего дворца, воздух казался тяжёлым. Огромные окна были распахнуты настежь, но ветер почти не проникал в коридоры, лишь изредка колыхал тяжёлые портьеры. Александр Николаевич шёл по дворцу, шаги гулко разносились под высокими сводами. Ему только исполнилось пятнадцать, но он уже чувствовал себя взрослым. От него ждали многого: быть наследником, быть достойным своего великого отца, нести бремя будущей империи. И он старался. Учился, занимался, постигал военные науки, французский, немецкий, историю, географию. Он старался быть идеальным. Но в глубине души он оставался мальчишкой, который любил рисовать корабли, мечтал о море и хотел, чтобы его любили просто так, без условий. Сегодня он возвращался с урока французского. Мадам Дюбуа, строгая пожилая дама с вечно недовольным лицом, заставила его повторять спряжения глаголов трижды, а когда он ошибся, раздражённо постучала указкой по столу. Саша устал. Голова гудела, перед глазами всё ещё плыли строчки, которые он запоминал с трудом. В кармане сюртука лежал рисунок, фрегат с распущенными парусами, который он набросал на полях тетради, пока учительница отвлеклась. Он спрятал его, чтобы никто не увидел. Отец не одобрял его увлечения кораблями. Коридоры были пусты. В этот час дворец затихал. Только вдалеке слышались шаги дежурного офицера, но они быстро затихли. Саша наслаждался этим моментом тишины, когда можно было просто идти, не думая о том, что скажут, не боясь, что кто-то осудит. И вдруг он услышал голоса. Они доносились из отцовского кабинета. Дверь была приоткрыта, ровно настолько, чтобы сквозь щель можно было увидеть полоску света на паркете. Саша замедлил шаг. Голоса были тихими, почти шёпотом, но что-то в них было странным. Он должен был пройти мимо. Он знал это. Но ноги не слушались. Он остановился. Затаил дыхание. — Ты даже не представляешь, — говорил отец. Его голос был мягким, таким Саша никогда не слышал. — Как я ждал этого вечера. Как я ждал, когда наконец-то все уйдут, и мы останемся одни… Саша замер. Внутри него что-то ёкнуло. Он слышал этот голос раньше? Он знал, что отец умеет быть мягким с мамой, с детьми. Но в этом голосе было что-то иное… — Я тоже ждал, — ответил второй голос. Саша узнал его мгновенно. Это был граф Бенкендорф, дядя Саша. Тот, кто приносил им подарки, кто играл с Костей, кто учил Машу решать уравнения. Но сейчас голос звучал не как у начальника тайной полиции. Он звучал как у влюблённого. — Весь день. С самого утра. Я не мог сосредоточиться, всё время думал о тебе… — О чём же? — голос отца стал игривым. — Обо всём… О том, как хмуришь брови, когда слушаешь доклады. О том, как твои глаза загораются, когда ты видишь меня на пороге… — Ты слишком внимательный ко мне… — Я тебя слишком люблю, чтобы не замечать… Саша перестал дышать. Сердце его забилось так громко, что, казалось, его слышно во всём коридоре. Мир вокруг поплыл. Стены закачались. Он хотел убежать. Хотел забыть всё, что слышал. Но не мог. Ноги приросли к полу. — Подойди, — сказал отец. Голос стал низким, хриплым. — Боже, как я соскучился по твоим рукам. По твоему запаху. По тому, как ты касаешься меня… Саша услышал мягкие шаги, шорох одежды. И затем тихий вздох. Он не мог видеть, что происходит за дверью, но его воображение дорисовывало картину. Отец, обнимающий дядю Сашу. Их лица, почти соприкасающиеся. Их руки, переплетённые в объятии. А может и не только в нём… — Я люблю тебя, — снова сказал голос Бенкендорфа. — Я люблю тебя больше всего… — Мне никто не нужен, кроме тебя, — ответил отец. — Только ты… Саша не выдержал. Он сделал шаг назад. Потом другой. Ему нужно было уйти. Нужно было бежать. Он развернулся и почти побежал по коридору, но в темноте задел ногой напольную вазу. Она качнулась, издала тихий звон, он успел подхватить её, чтобы она не упала, но звук уже разнёсся в тишине. Голоса в кабинете стихли. — Кто там? — резко спросил голос отца. Старый, строгий голос, в котором не было и следа той нежности, что он слышал минуту назад. Саша замер. Холодный пот выступил у него на лбу. Он стоял как вкопанный, не в силах пошевелиться. — Я… я, pape… — выдавил он из себя, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я просто проходил мимо… Тишина. Потом быстрые шаги, дверь распахнулась. На пороге стоял Николай Павлович. Мундир был слегка расстёгнут, воротник сбит набок, а в глазах смесь гнева, страха и отчаяния. Пальцы его дрожали. — Александр, — сказал он. — Что ты здесь делаешь? — Я… шёл переодеться к обеду… — сказал Саша, опуская глаза. — Я не хотел мешать… — Ты слышал что-нибудь? Сердце Саши пропустило удар. Вопрос был прямым, как удар штыка. Лгать Императору было немыслимо. Но сказать правду… он не знал, что тогда будет… — Нет, папа, — сказал он тихо. — Я ничего не слышал. Я только подошёл и хотел постучать, но услышал, что вы заняты, и решил уйти… Николай смотрел на него долгую минуту. Во взгляде боролись сомнение и надежда. Он хотел верить сыну. Ему нужно было верить. Он пристально вглядывался в лицо наследника, пытаясь уловить признаки лжи. Но Саша стоял неподвижно, опустив голову. — Ступай, — сказал наконец Император. — И не забудь, впредь не ходи по этой галерее без нужды. Здесь часто бывают министры. — Слушаюсь, — сказал Саша и, низко опустив голову, пошёл прочь. Он не оборачивался. Боялся, что если обернётся, то увидит что-то, что сломает его окончательно. Но даже не оборачиваясь, он чувствовал на себе отцовский взгляд. Он почти бежал по коридору. Он не помнил, как добрался до своих комнат, как закрыл дверь, как упал на кровать. Он просто лежал, глядя в потолок, пытался осмыслить то, что произошло. Голоса отца и Бенкендорфа всё ещё звучали у него в ушах. «Я люблю тебя больше жизни…» Он закрыл глаза, но сны не приходили. Вместо них перед ним вставали образы: отец, обнимающий дядю Сашу. Их лица, обращённые друг к другу. Их руки, переплетённые в объятии. Он пытался прогнать эти видения, но они возвращались снова и снова. Стены комнаты были затянуты голубым шёлком. В углу стоял письменный стол, заваленный бумагами. Окно выходило в сад, и оттуда доносился запах цветущих лип. Всё было как обычно. Но мир вокруг него изменился. Саша встал и подошёл к зеркалу. Он смотрел на своё отражение, на бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на дрожащие руки. Он не узнавал себя. «Я ничего не скажу, — решил он. — Я никому ничего не скажу. Ни маме, ни Маше, ни Косте. Я сделаю вид, что ничего не видел и ничего не слышал». Но мысли не уходили. Он не мог перестать думать о том, что услышал. О том, что его отец любит другого мужчину. И этот мужчина — дядя Саша. Тот самый Бенкендорф, который играл с ними в детской. Который приносил им подарки. Который учил Костю стрелять из игрушечного пистолета. Который терпеливо выслушивал Машины жалобы на учителей. Тот самый, чей голос звучал с такой нежностью, что у Саши сжималось сердце… Он вспомнил, как смотрел на отца и Бенкендорфа раньше. Вспомнил их взгляды, жесты, улыбки. Раньше он не придавал этому значения. Теперь всё встало на свои места. Вспомнил, как однажды, два года назад, он вошёл в кабинет отца без стука: хотел спросить разрешения поехать в Царское Село. И увидел Бенкендорфа, поправляющего отцовский воротник. Увидел, как отец взял графа за руку, как их пальцы переплелись. Тогда он не понял. Просто не понял. А теперь понял. Он вспомнил, как на одном из балов, когда все танцевали, он увидел отца и Бенкендорфа в маленькой гостиной. Они стояли у окна и говорили о чём-то своём. Их лица были освещены светом, и Саша никогда не видел у отца такого выражения. Он помнил, как в тот вечер отец подошёл к маме, поцеловал её в щёку и сказал: «Я люблю тебя, моя дорогая». Но Саша знал, что эти слова были для мамы. А взгляд для Бенкендорфа. Воспоминания нахлынули на него. Он не мог их остановить. Они захлёстывали его, не давали дышать. — Почему? — прошептал он в пустоту. — Почему папа? Почему ты? Но ответа не было. Саша переоделся в парадный мундир, тёмно-зелёный, с золотыми эполетами, с орденской лентой через плечо. Он смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Глаза были красными от слёз, но он тщательно умылся, привёл себя в порядок. Никто не должен был заметить. Когда он вошёл в большую столовую, все уже были в сборе. Огромный стол был накрыт белоснежной скатертью, на которой сверкали хрустальные бокалы и серебряные приборы. В центре стояли канделябры с горящими свечами, отбрасывая тёплый свет на лица собравшихся. Запах жареного мяса, свежего хлеба и трав смешивался с ароматом цветов из ваз, расставленных по углам. Императрица Александра Фёдоровна сидела во главе стола, рядом с ней сестра Ольга. Она держалась с особой грацией. Её светлые волосы были заплетены в сложную причёску, платье из голубого шёлка шуршало при каждом движении. Она сидела прямо, как на уроках этикета, но в глазах её светился озорной огонёк. — Саша, ты опоздал, — сказала она, едва он появился в дверях. В голосе её звучало лёгкое осуждение, но глаза улыбались. — Прошу прощения, — сказал Саша, садясь на своё место. — У меня был долгий урок. — Мадам Дюбуа говорит, что ты рассеян, — заметила Ольга. — Что ты всё время рисуешь корабли. — Я не рисую корабли, — возразил Саша, чувствуя, как краска заливает его лицо. — Ты рисуешь корабли, — перебила Маша. Она сидела рядом с Ольгой и смотрела на брата с усмешкой. — Я видела твои тетради. На каждой странице — корабли. — Я хочу быть моряком, — сказал Саша. — Это… — Ты хочешь быть Императором, — строго напомнил отец, который только что вошёл в столовую. — Императору не положено рисовать корабли на уроках французского. Саша поднял глаза. Взгляд отца был строг, но в нём не было злости. Только усталость. И что-то ещё, то, что Саша теперь мог различить. Тревога. Напряжение. Страх, что наследник знает больше, чем должен. Николай прошёл к своему месту во главе стола и сел, поправив мундир. Его руки слегка дрожали, когда он взял салфетку. Саша опустил глаза. — Прости, папа, — сказал он. — Я буду внимательнее… — Надеюсь, — сказал Николай и взял в руки бокал с водой. Костя, которому было всего шесть, сидел рядом с Сашей и с нетерпением ждал супа. Он был непоседлив, постоянно ёрзал на стуле, вертел в руках салфетку, смотрел по сторонам. Светлые волосы были взлохмачены, а на щеке красовалось пятно от чернил, он, видимо, снова пачкался на уроках чистописания. — Саша, а можно я попрошу дядю Сашу научить меня стрелять из настоящего пистолета? — спросил он. Саша вздрогнул. Имя Бенкендорфа прозвучало как удар. Он почувствовал, как кровь отливает от его лица, а сердце начинает биться быстрее. — Не пристало великому князю стрелять из пистолетов, — ответил за Сашу отец. — У тебя для этого есть учителя. — Но дядя Саша лучше всех стреляет! — возразил Костя, сверкая глазами. — Я видел, как он на охоте попал в зайца с трёхсот шагов! — Костя, не перебивай отца, — мягко сказала Императрица. Её голос был тёплым, певучим, с лёгким немецким акцентом. — Дядя Саша очень занят. У него много государственных дел. — Но он всегда приходит к нам! — не унимался Костя. — Он всегда играет с нами! — Он приходит, когда может, — сказал Саша, чувствуя, как внутри него всё сжимается. — Не всегда. — Саша прав, — сказала Ольга, глядя на младшего брата. — Дядя Саша важный человек. Он не может всё время играть с нами. — А мне кажется, он просто не хочет, — надулся Костя. — Костя, — строго сказал отец. — Ешь суп и не болтай. Костя обиженно замолчал и принялся ковырять ложкой в тарелке. Саша смотрел на стол, на белоснежную скатерть, на хрустальные бокалы, на серебряные приборы. Он слышал, как сестра Ольга спорит с Машей о какой-то книге, как Костя капризничает, как мама успокаивает всех. Всё было как обычно. Всё было как всегда. Но внутри Саши всё изменилось. Он поднял глаза и посмотрел на маму. Она улыбалась отцу, который сидел во главе стола. Она была счастлива? Она знала о том, что происходит между отцом и Бенкендорфом? Если знала, как она могла улыбаться? Саша чувствовал, как его сердце разрывается от жалости к ней. Женщина, которая родила ему детей, которая была рядом в самые трудные моменты, которая делила с ним трон и жизнь. И он, Саша, знал тайну, которая могла разрушить её мир. Он перевёл взгляд на Ольгу. Она была умной, наблюдательной. Она заметила бы что-то, если бы что-то было. Но она просто ела суп и спорила с Машей о книгах. Маша была другой. Она была более чувствительной, более ранимой. Она часто смотрела на отца с любовью и обожанием. Если бы она узнала правду, это разбило бы ей сердце. А Костя… Костя был слишком мал, чтобы понять. Он просто любил дядю Сашу. Ничего не зная. Ничего не подозревая. Саша чувствовал тяжесть этой тайны. Она давила на него, не давала дышать. Он знал, что должен молчать. Но молчать было невыносимо. После ужина все разошлись по своим комнатам. Саша остался сидеть за столом. Он смотрел на пустые тарелки, на остывший чай, на догорающие свечи в канделябрах. В дверях появилась Маша. — Саша, — сказала она. — У тебя всё в порядке? — Да, — ответил он. — Просто устал. — Ты сегодня какой-то странный, — сказала Маша, подходя ближе. — Случилось что-то? — Ничего, — сказал Саша, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Иди спать, Маш. Завтра трудный день. Маша смотрела на него с тревогой, но не стала настаивать. Она поцеловала его в щёку и вышла. Саша остался один. Он смотрел в окно на темнеющее небо и думал о том, как много он теперь знает. И как мало может сказать.

***

На следующий день Саша сидел в детской комнате. Это была большая светлая комната с высокими потолками, на которых были изображены облака и ангелы. Стены были оклеены обоями с рисунками в виде маленьких цветов, на полу лежал мягкий ковёр, а у окна стоял большой стол, за которым дети рисовали и делали уроки. В углу стояла деревянная горка и качели, а на полках множество игрушек. Костя строил замок из кубиков, Маша рисовала, Ольга читала книгу. Всё было как обычно. Но что-то изменилось. Саша смотрел на Костю, который с восторгом рассказывал о том, как дядя Саша обещал принести ему новую игрушку, и чувствовал, как внутри него поднимается волна горечи. — Костя, — сказал он. — Дядя Саша не всегда может выполнять свои обещания. Он занятой человек. — Но он обещал! — сказал Костя, надувая губы. — Он всегда выполняет обещания! — Не всегда, — тихо сказала Ольга, не отрываясь от книги. — Помнишь, когда он обещал свозить нас в Царское Село и не приехал? — У него были дела, — заступился Костя. — Он сказал, что у него были дела. — У него всегда дела, — фыркнула Маша. — Он слишком занят для нас. — Маша, не говори так, — сказал Саша. — Он любит нас. — Откуда ты знаешь? — спросила Маша, поднимая голову. — Он почти не приходит в детскую. Он только с папой разговаривает. Саша почувствовал, как холодок пробежал по спине. Маша была слишком наблюдательной. — Он приходит, когда может, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты всегда говоришь «когда может», — сказала Маша. — А я хочу знать, почему он не может чаще! — Маша, оставь Сашу в покое, — вмешалась Ольга. — Он тоже устаёт от твоих вопросов. — Я просто хочу понять, — сказала Маша, и в её голосе послышались слёзы. — Почему папа с ним больше времени проводит, чем с нами? Почему он всегда с ним? Саша встал. Ему хотелось убежать. Хотелось сказать правду. Но он не мог. — Я пойду, — сказал он. — У меня уроки. — Саша! — крикнула Маша, но он уже вышел. Он почти бежал по коридору, стараясь не смотреть по сторонам. Внутри него всё кипело. Он не мог больше слышать этих вопросов. Не мог больше видеть, как его сёстры страдают от непонимания. Он знал правду. Но правда была тяжелее, чем их неведение.

***

Ольга часто замечала то, чего не замечали другие. И в последнее время она начала замечать странности. Бенкендорф приходил слишком часто. Слишком подолгу сидел в кабинете с папой. И когда он выходил, папа был другим мягче и счастливее. Ольга видела, как мама смотрит на них. Не с ревностью, не со злостью, а с тихой печалью, которую она прятала за улыбкой. Она видела, как Саша избегает дядю Сашу. Как он бледнеет при упоминании его имени. И она начала задаваться вопросами. Однажды, когда Ольга и Маша сидели в их общей комнате, уютной спальне с розовыми обоями, белыми кроватями с балдахинами и большим шкафом, полным нарядных платьев, Ольга сказала: — Маша, ты заметила, что дядя Саша стал реже приходить к нам? — Заметила, — сказала Маша, расчёсывая свои длинные волосы. — Он всегда с папой. — Ты не думаешь, что это странно? — спросила Ольга, откладывая книгу и поворачиваясь к сестре. — Думаю, — сказала Маша. — Но Саша говорит, что это нормально. — Саша что-то знает. Я вижу по его глазам… — Что он может знать? — удивилась Маша. — Не знаю, — ответила Ольга. — Но я хочу это знать… Ольга решила проследить. Она начала замечать, когда Бенкендорф приходит во дворец, сколько времени проводит в кабинете с отцом, когда выходит. Она видела, как они переглядываются, как их руки иногда касаются, когда никто не смотрит. Однажды она зашла в библиотеку, чтобы взять книгу, и увидела их. Отец и Бенкендорф стояли у окна. Их лица были так близко, что почти касались друг друга. Бенкендорф что-то тихо говорил, а отец улыбался. Ольга замерла. Ей стало страшно. Она не понимала, что происходит, но чувствовала, что это неправильно. Что-то неправильное, что-то запретное. Она выбежала из библиотеки, не взяв книгу. Она побежала в детскую, где Маша играла с Костей. — Маша, — сказала она, тяжело дыша. — Я видела их! — Кого? — спросила Маша, поднимая голову. — Папу и дядю Сашу. Они… они стояли очень близко. Они… Она не могла договорить. Слёзы душили её. — Ольга, что случилось? — спросила Маша, подходя к ней. — Что ты видела? — Я не знаю, — сказала Ольга. — Я не знаю, что это было. Но мне стало страшно! Маша обняла её. — Всё хорошо, — сказала она. — Всё будет хорошо… Но она тоже чувствовала страх. Страх перед тем, что не могла понять. А вот Костя ничего не замечал. Он был слишком мал, чтобы видеть то, что видели старшие. Он просто любил дядю Сашу: того, кто всегда приносил ему подарки, того, кто учил его стрелять из игрушечного пистолета. Когда Бенкендорф приходил во дворец, Костя бежал к нему и кричал «Дядя Саша!», обнимал его за ноги, тянул за руку. Бенкендорф всегда улыбался ему, гладил по голове и говорил, что он молодец. Однажды, когда Бенкендорф пришёл в детскую, Костя подбежал к нему и спросил: — Дядя Саша, ты нас любишь? — Конечно, люблю, — ответил Бенкендорф, приобнимая мальчика. — Я очень вас люблю. — А почему ты так редко приходишь? — спросил Костя, хмурясь. — Ты всегда с папой, а с нами нет. Бенкендорф замялся. В его глазах промелькнула тень боли. — У меня много дел. Но я всегда думаю о вас. — Ты думаешь о папе? — спросил Костя. Бенкендорф улыбнулся. — Думаю, — сказал он. — Очень много думаю. — А о нас? — спросил Костя. — Конечно, о вас, — отрезал Бенкендорф. — Я всегда думаю о вас. Костя улыбнулся и обнял его. — Я тебя люблю, дядя Саша, — прощебетал он. — Ты хороший… Бенкендорф посмотрел на него с облегчением. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — Очень люблю… Он подбросил Костю в воздух, поймал и прижал к себе. Костя засмеялся, звонко и счастливо. Саша, стоявший в дверях, смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри него всё разрывается. Он видел, как Бенкендорф любит Костю. Как Костя любит Бенкендорфа. И он понимал, что эта любовь искренняя. Но он также понимал, что эта любовь не может быть открытой. Что они должны прятаться. Что мир не примет их такими. — Костя, — сказал Саша, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пойдём, мне нужно с тобой поговорить… — Потом, — буркнул Костя. — Я с дядей Сашей! — Костя, — повторил Саша, чувствуя, как внутри него нарастает раздражение. — Это важно. Костя нехотя отпустил Бенкендорфа. — Хорошо, — напомнил он. — Но ты обещал, что мы достроим замок, дядя Саша! — Мы достроим. Обязательно. Саша взял Костю за руку и вывел из комнаты. В коридоре он вздохнул и присел, чтобы быть на одном уровне с братом. — Костя, — сказал он. — Ты должен понять, что дядя Саша не всегда может быть с нами. — Почему? — спросил Костя, глядя на него с недоумением. — Потому что у него есть важные дела, — сказал Саша. — И мы не должны мешать ему. — Я не мешаю, — надулся Костя. — Я просто хочу, чтобы он был с нами. — Он будет, — сказал Саша. — Но не всегда. Ты должен это понять. Костя кивнул. — Ладно… Саша обнял его и прижал к себе. Ему хотелось плакать. Плакать от того, что он не может защитить брата от правды. Плакать от того, что эта правда когда-нибудь его настигнет. Но он молчал…

***

Прошло несколько дней. Саша старался избегать Бенкендорфа, но судьба, казалось, нарочно сталкивала их. Он видел его в коридорах, за обедом, в кабинете отца. И каждый раз, когда он видел графа, внутри него поднималась волна гнева и боли. Однажды, когда Бенкендорф пришёл к ним в детскую, Саша не выдержал. Он подошёл к нему и сказал, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Дядя Саша, я хочу с вами поговорить. Наедине. Бенкендорф посмотрел на него. В его взгляде мелькнула тень тревоги, но он кивнул. — Хорошо, Ваше Высочество, — сказал он. — Где? — В библиотеке, — сказал Саша. — Через час. Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Через час они сидели в библиотеке. Огромная комната, залитая вечерним светом, казалась ещё более величественной. Тени от портьер падали на паркет, создавая причудливые узоры. В воздухе витал запах старой бумаги, пыли и воска. Саша сидел за дубовым столом, уставившись на свои руки. Бенкендорф стоял у окна, глядя на сад. — Я знаю, — сказал Саша наконец. — Я знаю про вас и отца… Бенкендорф медленно повернулся. Его лицо было бледным, а в глазах застыла боль. — Что вы знаете? — спросил он. — Всё, — сказал Саша, глядя ему прямо в глаза. — Я слышал ваш разговор. Я знаю, что вы… любите друг друга… Бенкендорф замер. Он долго смотрел на Сашу, потом опустился на стул напротив него. — Ваше Высочество, — сказал он, голос дрогнул. — Я… мы никогда не хотели, чтобы вы узнали… — Но я узнал, — сказал Саша. — И я не знаю, что с этим делать… Бенкендорф помолчал. Он смотрел на свои руки, потом снова поднял глаза на Сашу. — Вы злитесь на меня? — спросил он. — Я не знаю, — сказал Саша честно. — Я злюсь на вас. Я злюсь на отца. Я злюсь на себя за то, что подслушивал. Но больше всего я злюсь на то, что вы скрывали это. — Мы скрывали, — сказал Бенкендорф. — Потому что боялись. Боялись, что вы отвернётесь от нас. Что вы осудите нас. Что вы не поймёте. — Я не понимаю, — сказал Саша. — Я не понимаю, как можно любить не маму, а другого человека. Бенкендорф громко вздохнул. — Ваше Высочество, — сказал он. — Я не могу объяснить вам, как это работает. Это просто есть. Это как дышать. Как жить… Как видеть свет. Я люблю вашего отца не потому, что я хочу этого. А потому, что я не могу иначе… — Но это неправильно! — выкрикнул Саша, ударив кулаком по столу. — Это запрещено! Это разрушает нашу семью! — Разрушает? — переспросил Бенкендорф. — Или, может быть, делает её сильнее? Ваш отец счастлив, когда я рядом. Он становится лучше. Он становится мягче, добрее, терпимее. Вы видели его таким раньше? Саша задумался. Он вспомнил отца до того, как понял правду. Строгого, сурового, требовательного. И отца сейчас: более спокойного, более улыбчивого. — Нет, — признался он. — Не таким. — Вот видите, — сказал Бенкендорф. — Я делаю его счастливее. И я делаю вашу семью счастливее. Даже если это кажется неправильным… Саша молчал. Он смотрел на свои руки и не знал, что сказать. — Я не прошу вас принимать меня, — продолжил граф. — Я прошу только об одном, не судите нас. Не судите вашего отца. Он любит вас. Он любит вашу маму. Он любит всех вас. И он заслуживает быть счастливым. — Но мама… — сказал Саша. — Она же страдает… — Она не страдает, — сказал Бенкендорф. — Она приняла это. Она понимает, что любовь не бывает только одной. Она может быть разной. И она предпочла сохранить семью, чем потерять вашего отца. Саша поднял глаза. В них стояли слёзы. — Она знает? — выдохнул наследник. — Да. Александр молчал. — Я не хочу, чтобы папа уходил, — процедил он. — Я не хочу, чтобы вы уходили… Но я не могу смотреть на вас и не чувствовать боль… — Я знаю, — сказал Бенкендорф. — Это нормально. Боль проходит. Остаётся только любовь. Он встал и направился к двери. — Я буду ждать, — сказал он, обернувшись. — Сколько потребуется. И я всегда буду рядом, если вы захотите поговорить. Он вышел. Саша остался один. Он сидел в тишине, чувствуя, как по его щекам текут слёзы. Внутри него боролись два чувства — гнев и понимание. И он не знал, какое из них победит…

***

Маша тоже замечала. Однажды она решила поговорить с Сашей. Они сидели в библиотеке — огромной комнате с высокими потолками, уставленной шкафами с книгами в кожаных переплётах. Здесь пахло старыми страницами, кожей, воском и едва уловимым запахом лаванды: Императрица любила ставить на столах сухие букеты. Шкафы с книгами чередовались с массивными колоннами, между которыми висели портреты предков. В центре стоял большой дубовый стол, покрытый зелёным сукном, с тяжёлыми чернильными приборами. Саша сидел у окна и рисовал корабль. Маша сидела напротив, с книгой, но не читала. Она смотрела на брата и ждала, пока он заговорит. — Саша, — сказала она, закрывая книгу. — Я хочу тебя кое о чём спросить… — О чём? — спросил Саша, не поднимая головы. — О папе и дяде Саше. Я вижу, что что-то происходит. Я вижу, как они смотрят друг на друга. И я вижу, как ты смотришь на них. Ты что-то знаешь… Саша поднял голову. Его лицо побледнело. — Маша, — сказал он. — Есть вещи, которые тебе пока рано знать. — Мне не рано! — воскликнула Маша, вставая. — Я уже не маленькая! — Ты ещё ребёнок, — сказал Саша. — А ты на год старше! — выкрикнула Маша. — Если ты знаешь, значит, и я могу знать! Саша вздохнул. Он знал, что она не отступится. — Хорошо, — сказал он. — Но ты должна поклясться, что никому не скажешь. Ни Ольге, ни Косте, никому. — Клянусь, — сказала Маша, садясь напротив и скрестив руки на груди. Саша помолчал. Он собирался с мыслями. Он не знал, как сказать правду… — Папа и дядя Саша любят друг друга, — сказал он. — По-настоящему. Как мужчина и женщина… Маша застыла. Её глаза расширились. — Что? — переспросила она. — Это невозможно… — Возможно, — сказал Саша. — Я видел. Я слышал. Это правда. Маша сидела неподвижно. Её лицо побелело. — Но это же грех! — сказала она. — Может быть, — сказал Саша. — Но это их жизнь. Они счастливы. И мама знает. Она приняла это… Маша не нашла слов. — Мама знает? — удивилась Маша. — Как она может это знать? — Она знает с самого начала, — сказал Саша. — Она приняла это, потому что любит папу и хочет, чтобы он был счастлив… Маша встала. Её руки дрожали. — Я не могу в это поверить, — воскликнула она. — Я не хочу в это верить! — Маша, — сказал Саша. — Я знаю, что это трудно. Но это правда. Ты должна принять это. — Я не могу, — сказала Маша. — Я не могу принять, что папа любит не маму. — Он любит маму, — сказал Саша. — Он любит её по-своему. Но он любит и дядю Сашу. Это не уменьшает его любви к маме. Это просто… — Я не хочу это слышать, — сказала Маша. — Я не хочу об этом знать. Она выбежала из комнаты, и Саша услышал, как она плачет. — Другое… — договорил наследник. — Это просто другое… Он остался сидеть один.

***

Кабинет Императора был залит мягким светом. За окнами уже давно стемнело, только редкие огни Петербурга мерцали в ночи, отражаясь в тёмных водах Невы. Тяжёлые портьеры были задёрнуты, в камине догорали поленья, отбрасывая тёплые отблески на лица двух мужчин, сидевших в креслах друг напротив друга. Николай снял мундир. Белая рубашка была расстёгнута на верхнюю пуговицу, тёмные волосы слегка растрёпаны. Бенкендорф сидел напротив, в своём обычном мундире, но без аксельбантов. Он смотрел на Императора с той особенной теплотой, которую прятал от всех остальных, но не мог спрятать от Николая. — У тебя усталый вид, — сказал Бенкендорф, наклоняясь вперёд. — Ты опять не спал всю ночь. — Спал, — ответил Николай, но улыбка была виноватой. — Немного. — Ты должен беречь себя, — мягко сказал Бенкендорф, касаясь рукой плеча. — Ты нужен империи. Ты нужен мне. Николай накрыл его руку своей, переплетая пальцы. — Знаешь, о чём я думал сегодня? — спросил он. — О чём? — О том, как мы встретились. Как ты тогда вошёл в этот кабинет, молодой, дерзкий, уверенный. И как я понял, что пропал. Бенкендорф улыбнулся. — Ты был величественным, — сказал он. — Я помню, как зашёл и увидел тебя, такого строгого, такого серьёзного. И вдруг ты улыбнулся… — Я люблю тебя, — сказал Николай, в голосе звучала та самая нежность, которую слышал только один человек. — Я люблю тебя так сильно, что иногда боюсь собственных чувств. — Я тоже боюсь, — сказал Бенкендорф, сжимая его руку. — Но я не хочу бояться. Я хочу просто быть с тобой. Здесь и сейчас. Николай встал и подошёл к нему. Он опустился на колени перед креслом Бенкендорфа и посмотрел ему в глаза. В его взгляде было столько любви, что у графа перехватило дыхание. Бенкендорф наклонился и поцеловал его в лоб. — Я никогда не уйду от тебя, — сказал он. — Что бы ни случилось… Николай поднялся и сел на подлокотник кресла, прижимаясь к Бенкендорфу плечом. Тот обнял его за талию, притягивая ближе. — Саша знает, — вдруг сказал Бенкендорф. Николай замер. Его тело напряглось. — Что? — переспросил он. — Твой сын, — сказал Бенкендорф. — Он знает о нас. Я говорил с ним сегодня в библиотеке… Николай побледнел. — О чём вы говорили? — спросил он со страхом. — Он сказал, что слышал наш разговор, — ответил Бенкендорф, сжимая его руку, чтобы успокоить. — Он знает, что мы любим друг друга. Он сказал, что не понимает, но хочет понять. Николай закрыл глаза. Он чувствовал, как внутри него всё сжимается от страха. — Я так боялся этого дня, — ответил он. — Я не хотел, чтобы они знали. Я хотел защитить их от этой правды… — Они уже знают, — сказал Бенкендорф. — Не все, но Саша знает. И он не отвернулся от нас. Он сказал, что не против. Николай открыл глаза. И положил голову на плечо графу. — Он сказал это? — спросил он. — Да, — сказал Бенкендорф. — Он сказал, что видит, как ты счастлив рядом со мной. И что это самое главное. Николай выдохнул. Он чувствовал, как тяжесть, давившая на его сердце много лет, начинает отпускать. — Я не заслуживаю… — сказал он. — Ты заслуживаешь, — перебил Бенкендорф, обнимая его. — Ты заслуживаешь всего самого лучшего. Ты хороший отец. Ты хороший человек. И твои дети это видят. — Но другие… — начал Николай. — Другие тоже знают, — мягко сказал Бенкендорф. — Маша догадывается. Ольга видит. Даже Костя чувствует, что между нами что-то особенное. Они не говорят об этом открыто, но они знают. — Что мне делать? — спросил он. — Как мне смотреть им в глаза? — Так же, как всегда, — сказал Бенкендорф. — С любовью. Они не требуют от тебя объяснений. Они просто хотят, чтобы ты был счастлив. — Я счастлив, — сказал Николай, прижимаясь к нему. — Я счастлив, когда ты рядом…

***

Маша не могла смириться с правдой. Она злилась на отца, на Бенкендорфа, на Сашу, на себя. Она не знала, как справиться с этими чувствами. И она начала делать подлости. Сначала она подложила кусочек мыла на стул Бенкендорфа во время обеда. Он испачкал свой мундир и удивлённо посмотрел на неё. Она сделала вид, что ничего не знает. Потом она подсыпала соль в его чай. Он поморщился, но ничего не сказал. Потом она написала анонимное письмо отцу, в котором говорилось, что Бенкендорф тайно встречается с врагами империи. Это было глупо, по-детски, но так рьяно, что любой агент бы позавидовал… Отец не поверил письму, но он понял, что кто-то хочет навредить Бенкендорфу. Он начал расследование. И выяснил, что письмо написала Маша. Николай удивился, но уже начинал понимать, что происходит… Страх снова сковал горло. Он вызвал дочь на серьёзный разговор. — Маша, — сказал он, когда она пришла в его кабинет. — Это твоих рук дело? — он положил перед ней письмо. Маша молчала. Она смотрела в пол и не поднимала глаз. Её руки дрожали. — Я знаю, что ты сделала, — твердо громыхнул Николай. — Мыло, соль, письмо. У меня один вопрос: зачем ты это делаешь? — Потому что я хочу, чтобы он ушёл, — сказала Маша, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я хочу, чтобы вы больше с ним не встречались. Николай вздохнул. Она тоже знает… — Маша, — начал он. — Ты не понимаешь… — Я всё понимаю! — воскликнула Маша. — Я знаю, что вы любите друг друга! И знаю, что это грех. И я хочу, чтобы это прекратилось! — Маша, — сказал Николай, подходя к ней. — Это не прекратится. Я не могу изменить свои чувства. Я люблю его… Маша зарыдала в голос. — А мама? — выкрикнула Маша. — А мама? Вы её любите? — Я люблю её, — сказал Николай. — Я люблю её по-своему. Но моя любовь к нему не умаляет моей любви к ней. Это разные любви. Они могут существовать вместе. — Я не хочу, чтобы они существовали вместе, — прошептала девочка, захлёбываясь слезами. — Я хочу, чтобы вы были только с мамой… — Маша, — сказал Николай, присаживаясь рядом с ней. — Я понимаю твою боль. Но ты должна принять то, что я не могу изменить. Я люблю его. И я буду любить его, пока жив… Маша уткнулась в мощное плечо отца. — Я не хочу, папа, — сказала она. — Я не хочу… Николай обнял её. — Я знаю, — сказал он. — Я знаю, что тебе больно. Но я прошу тебя: не делай больше подлостей. Дядя Саша не заслужил этого. Он всегда любил тебя. Он всегда заботился о тебе. Не причиняй ему боль… Маша плакала в его объятиях. Она чувствовала, как её гнев уходит. Осталась только боль. И пустота.

***

Прошло несколько месяцев. Маша перестала делать подлости. Она избегала Бенкендорфа, но уже не злилась на него. Просто не знала, как вести себя. Однажды она сидела в детской комнате и смотрела на замок, который они строили с Бенкендорфом и Сашей. Он всё ещё стоял на столе, почти достроенный. Солнечный свет проникал в комнату, играя на деревянных кубиках. Костя играл с солдатиками в углу, Ольга вновь читала книгу. Вошёл Бенкендорф. Он увидел Машу и остановился. — Ваше Высочество, — сказал он. — Можно ли мне войти? Маша кивнула. Бенкендорф сел рядом с ней на пол. — Я знаю, что ты злишься на меня, — сказал он, мягко перейдя на «ты». — И ты имеешь на это право. Маша молчала. — Я хочу, чтобы ты знала, — продолжил он. — Я никогда не хотел причинить тебе боль. Или твоей семье. Я просто люблю твоего отца. И я люблю тебя. Ты для меня как дочь. Маша подняла на него мутные глаза, которые снова стали наполняться слезами. — Правда? — спросила она. — Правда, — сказал он. — Я всегда считал тебя своей дочерью. И я всегда буду любить тебя, что бы ни случилось. Маша заплакала. Она не знала, почему плачет. От облегчения. От усталости. От того, что кто-то сказал ей правду. — Простите меня, — сказала она. — За всё, что я сделала. За мыло, за соль, за письмо… — Я прощаю, — сказал Бенкендорф. — Я всё понимаю… Маша обняла его. Она чувствовала, как её боль уходит. Как гнев тает. Остаётся только любовь. Настоящая, тёплая, искренняя. — Ты простишь меня, дядя Саша? — спросила она невинным голоском. — Я уже простил, — сказал он. — Я тебя никогда не винил. Они сидели так, пока в комнату не вошёл Саша. — Ого, — сказал он. — Вы помирились? — Да, — сказала Маша. — Мы помирились. Саша улыбнулся. — Я рад, — сказал он. — Давайте достроим замок, — сказала Маша. — Мы так и не закончили. Они начали собирать кубики. Маша подавала детали, Бенкендорф соединял их, Саша помогал. Они работали в тишине, но это была тишина понимания. Костя прибежал через полчаса. — Дядя Саша! — закричал он. — Ты пришёл! — Пришёл, — сказал Бенкендорф, повернулся к нему. — И мы достраиваем замок. — И без меня! — закричал Костя и присоединился к ним. Они сидели все вместе и строили замок. За окнами темнел Петербург, в коридорах играла музыка, и этот момент был самым тёплым за последние годы… В прочем, Костя по-прежнему ничего не знал. Он просто любил дядю Сашу и не понимал, почему он так редко приходит. Однажды он спросил у Маши: — Маша, почему дядя Саша не живёт с нами? Он же всё время с папой! Маша замялась. Она сидела на ковре с куклой и не знала, что сказать. — Он живёт в другом месте, Костя, — сказала она. — Но я хочу, чтобы он жил с нами, — возмутился Костя. — Тогда он был бы всегда рядом. Маша улыбнулась. — Я тоже очень хочу, — сказала она. — Но так нельзя. — Почему? — спросил Костя. — Потому что он не член нашей семьи, — пожала плечами Маша. — А мне кажется, он член, — ответил Костя. — Он же нас любит! — Любит, — согласилась Маша. — Очень любит. — Тогда почему он не живёт с нами? — упрямо повторил Костя. Маша не знала, что ответить. Она взглянула на Сашу, который стоял в дверях. — Костя, — сказал Саша. — Дядя Саша очень важный человек. Он работает в правительстве, он должен быть рядом с Императором. Он не может жить здесь. — Но он же всегда рядом с папой, — буркнул Костя, поджав губы. — Он мог бы жить здесь… Наследник Саша тяжело вздохнул и подошёл ближе: — Костя, — сказал Саша, присаживаясь рядом с ним. — Ты ещё маленький. Когда ты вырастешь, ты поймёшь, что не всё так просто. — А ты понимаешь? — спросил Костя. — Понимаю, — сказал Саша. — И я хочу, чтобы ты тоже когда-нибудь понял… Когда вырастишь. Костя нахмурился. Он поднял бровь и очень попытался уловить суть. Но это не увенчалось успехом… — Ладно, — выдохнул он, понурив голову. — Я подожду… Саша улыбнулся и обнял его. — Ты молодец, Костя, — сказал он. — Ты очень хороший брат.

***

Эпилог

Прошло два года. Вся семья собралась в Зимнем дворце, чтобы сделать портрет к годовщине коронации. Художник писал их с натуры: Императора, Императрицу, их детей. Бенкендорфа тоже пригласили. Он стоял рядом с Николаем, их руки почти касались друг друга. Саша смотрел на портрет и думал о том, как много изменилось за эти два года. Теперь они все знали правду. И все приняли её. Маша перестала злиться. Ольга научилась понимать. Костя ещё не знал, но он был слишком мал, чтобы понять. Но Саша знал, что когда-нибудь и Костя узнает. И он надеялся, что Костя тоже примет эту правду… По-другому быть не может… Когда художник закончил работу, все посмотрели на портрет. На нём были изображены все члены семьи: улыбающиеся и настоящие. Бенкендорф стоял рядом с Николаем. Его рука была почти на плече Императора. Ну, если всмотреться… — Это замечательный портрет, — оценила Александра Федоровна с улыбкой. — Да, — согласился Николай. — Настоящая семья. Саша посмотрел на маму, на отца, на дядю Сашу, на своих братьев и сестёр. И понял, что они действительно семья. Необычная, но настоящая… Он улыбнулся и подошёл к Бенкендорфу. — Дядя Саша, — сказал он. — Вы знаете, что я вас люблю? Бенкендорф улыбнулся в ответ. — Знаю, — кивнул он. — Я тоже вас всех очень люблю… Это была любовь, которая не знает границ. Любовь, которая делает их сильнее. И они знали, что эта любовь будет жить вечно…