O Abide with me

По всем законам жанра, эти двое не могли не встретиться.  Ливерпуль был городом далеко не маленьким, однако однообразные ряды террасных домов делали его похожим на бесконечный лабиринт. Дворовые мальчишки сновали между улицами, молниеносные, ловкие. Счастливые в своей безнаказанности. Через несколько минут они уже растворялись среди десятков таких же сорванцов, а прохожие лишь пожимали плечами: за пределами своего квартала мало кто мог поручиться, что узнает чужого ребёнка. В портовых городах большинство людей знакомы друг с другом. Это смелое утверждение, невзирая на свою абсурдность, является истиной, которую рано или поздно познают все жители города. Обыденность: поприветствовать новых соседей на своей улице, встречать их и связывать семьи узами дружбы. Обыденность – в любом другом городе, но именно Ливерпуль остается неприветлив к приезжим гостям.  Дело ли было в войне, последствия которой были разрушительны, оставившие глубокий отпечаток на городе или в недовольстве высших сил их народом – сказать сложно. Но их чудесный, кипящий жизнью Ливерпуль было не узнать: стены все обветшали, покрылись копотью, можно заприметить уродливые трещины даже на государственных зданиях… Всегда оживленные улицы поредели, никто уже не спешил занять свое место на доках, чтобы встретить новый корабль.  Пол Маккартни бессильно вздохнул.  Многие его друзья происходили из семей, где работа на доках была наследуемым делом. Его и самого туда приводили пару раз: помнится, дыхание замирало всякий раз, когда он видел гигантские корабли, омываемые водой и гордо причаливающие. А в какое же невообразимое восхищение его приводил неумолкающий шум! Тысячи людей трудились во благо общего дела, прибывали, гудя, всё новые суда, лязгали огромные цепи.  Но война и последовавший за ней кризис сделали своё дело. Ныне десятки подъемных кранов простаивали без дела, неподвижной горой возвышаясь над доками. Корабли стали редкими гостями, чей визит контролирует узкий круг уполномоченных людей. Склады, некогда ломившиеся заморским товаром, пустели. И вместе с ними пустели и карманы жителей Ливерпуля.  Деньги стали тяжелыми.  Кусок хлеба мог встать поперек горла, когда в голове щелкало, сколько за него заплатила мать, возвращаясь в рассветных лучах домой после изнурительной работы.  Руки дрожали, когда отец подарил его первый музыкальный инструмент – трубу. Старенькую, конечно: латунь всё ещё мягко поблескивала, радовала глаза, но в изгибах трубок годами копилась пыль, а вентили двигались туго. Первые звуки, вырвавшиеся из неё, были чудовищными. Он сам тогда взялся ей заняться, хотя папа был очень раздосадован, предлагал вернуть её обратно. Но Полу досталась чудесная черта личности от родителей – баранье упрямство. Он разобрал давно поломанный будильник в поисках подходящих пружин, разносил газеты с утра до вечера, чтобы купить новенькие пробки и масло для вентилей – и уже через месяц у него была весьма приличная трубочка. Он играл на ней в любое время суток, устраивая бесплатные (и, возможно, утомительные) выступления в кругу семьи.   Когда только начало казаться, что всё в жизни налаживается, мама стала пленницей неизлечимой болезни. Несмотря на это, продолжала работать, говорила, мол, что зараза такая подкосит здоровье только слабых духом. Кто не стал бы даже бороться против неё, покорно следуя течению «судьбы» прямо в гроб. И работала. Перенесла тяжелую операцию на груди – и вот теперь-то казалось, что все будет хорошо. Она вдохнула жизнь, словно бы вновь загорелась, расцвела, как цветок в засохшей пустыне. Пол малодушно радовался, даже когда она нарушала запреты врачей, думал: «ей самой виднее, главное, что здорова».  Теперь, оглядываясь назад, ему хотелось разбить самому себе лицо, чтоб мозги встали на место.  Но сделанного не воротишь. У матери развилась эмболия. В один из дней её увезли на карете скорой помощи перепуганные сотрудники, её коллеги. Жутко бледнели, когда записывали показания отца, глаза у всей бригады были на мокром месте. Сейчас он понимает, что им были знакомы симптомы, и что они, вероятно, сразу обо всём догадались.  Еще спустя сутки отец вернулся домой с неутешительными вестями.  Когда у сыновей умирают матери, они, обычно, плачут. Горюют и носят траур. У сыновей семьи Маккартни на это не было времени.  Всё произошло слишком быстро: ни Пол, ни Майкл не успели ничего осознать. Но вот – их встречают соболезнованиями знакомые лица, смотрят с жалостью безымянные глаза. Всё стерлось из памяти, смылось вместе с проливным дождем, который нещадно лил в тот день.  Он не помнил, как провожал мать в последний путь.  Не мог сказать, кто присутствовал на похоронах, кто подходил к нему высказать надлежащие слова. Не помнил даже, как оказался совсем рядом с гробом, ставшим вечным пристанищем мамы. Как целовал её замерзшие руки, всегда ласково его обнимавшие.  Но помнил, как неверными руками взялся за трубу. В его ушах по сей день набатом стучит трель мелодии, которую он играл, затесавшись с оркестром. Слова церковного гимна въелись в его память, кажется, навсегда. 

Abide with me: 

Fast falls the eventide;

The darkness deepens; 

Lord with me abide.

When other helpers fail 

And comforts flee,

Help of the helpless, 

O abide with me.

Звуки прорезали влажный воздух и над их головами держали зонты, чтобы капли не попали в инструменты, но Полу казалось, что он стоит не там. Он лежал в холодной земле на глубине шести футов, исхлестанный морозным дождем. С каждой вырвавшейся нотой он опускался глубже, заваливаемый рыхлой землей. Глухой к мольбам родных голосов встать. Слепой к их горючим слезам, стекающим до самого ядра земли.  Пальцы дрожат. Дыхание сбито. Он фальшивит, наверное, но в какой-то момент не может даже расслышать собственную игру. Глаза – неправильно сухие.  Он приходит в себя, когда видит опускающийся гроб. Осознает ясным умом: там, внутри, лежит его мама. Лучезарная, яркая, смешливая. Готовая на все и даже больше ради семьи. Все люди здесь собрались со всех концов страны за считанные часы, чтобы проститься с её памятью.  Его мама умерла. Она не придёт поздней ночью или с рассветными сумерками, не испечёт любимый пирог, больше никогда не похвалит его успехи в учёбе и музыке. Умер человек. Умер. Умер – и всё.  Она никогда не откроет свои глаза. Не встанет со своего места. Её сердце, такое открытое ко всем, больше не забьётся. И сама она никогда не рассмеется, сколько её не смеши.  Кажется, он начал играть совсем уж скверно. Его вывели из ряда, чьи-то руки, обрамленные в перчатки, прижали к себе крепко. Совсем не похоже на бережные объятия матери. Так, как она, его больше никто и не обнимет. 

Swift to its close 

Ebbs out life’s little day;

Earth’s joys grow dim,

Its glories pass away.

Change and decay 

In all around I see.

O Thou who changest not, 

Abide with me.

Он всё-таки плачет. Кидается было в сторону гроба, но его удерживают на совесть, почти как в тисках. Влепили, возможно, пощёчину, чтобы пришел в себя. Не последовало за этим никаких утешений, какими могли бы успокоить сердце какой-нибудь горюющей девочки. Всё, что он слышит, он уже знает наизусть с юных лет:  "ты же мужчина, ты должен подавать пример брату…"  "слёзы не красят парней, утри скорее!" "Пол, ты должен занять место матери и стать верной опорой отцу…" Мама никогда не любила эти стереотипы. Они с Майклом наперегонки бежали к ней, измазанные солеными слезами и носами, полными соплей. Знали, что несмотря ни на что, она будет на их стороне. Что она никогда не скажет прятать эмоции внутри себя или не велит быть сдержаннее. Пол чувствует запах сырой земли. Она забилась под ногти, въелась в ладони, размазалась по лицу. Одежда насквозь пропитана грязью и перепачкана тиной.  Он не может сказать, что именно делал для того, чтобы так перепачкаться в грязи. Папа отводил глаза, когда много дней спустя он задался этим вопросом. Майкл беззаботно пожимал плечами: дескать, и сам тогда был в не лучшем состоянии. Он помнит, как ночами после смерти мамы они забивались в одну кровать, грея замерзшие тела в объятиях. Утешая себя единственным доступным способом.  А тогда он не видел ничего. Даже лица людей были смазаны, как если бы начинающий художник испортил трафарет неаккуратными мазками. Он слышал чьи-то настойчивые голоса через раз, но даже сейчас не мог понять, кто его звал.  Единственное отчетливое воспоминание – как его, захлебывающегося от сдерживаемых всхлипов, ведут почти за шкирку к яме. Как он наклоняется, держась дрожащими ногами, берет горсть отяжелевшей под массой воды земли, и бросает поверх гроба.  Ощущения такие, будто он бросил сгусток грязи ей в лицо. 

I need Thy presence 

Every passing hour.

What but Thy grace 

Can foil the tempter’s power?

Who, like Thyself, 

My Guide and Stay can be?

Through cloud and sunshine, 

Lord, abide with me.

Их уводят раньше всех. Дядюшка, человек строгих нравов, впервые обращался с ними ласково. Звал добрым словом, утешал, обещал, что вся боль утихнет.  Домой их в тот день так и не отвезли. Это было бы опрометчиво и просто глупо: возвращаться туда, где каждая вещь пропитана ей. Куда бы взгляд не упал – все мысли возвращаются к ней. Даже самая незначительная мелочь пробуждала тысячи воспоминаний, о которых не вспоминаешь в обычные дни. И грызла за это страшная вина.  Пол корил себя, что повёл себя, как последний идиот. Ведь он видел всё. В его силах было отговорить мать от сверхурочных. В его силах было выйти на работу, чтобы её отдых не ударил по бюджету семьи. Это он мог, в конце концов, взять на себя ответственность.  Но он этого не сделал.  И теперь мама лежит под толстым слоем земли, соседствуя с падалью.   Сколько слов он должен был ей высказать, столько обещаний он не успел выполнить. Как же мало он её любил и каким же неблагодарным он себя чувствовал впоследствии.

***

Правила, выцарапанные кровью на пожелтевших листах, давно превратились в пережиток прошлого. Положенного траура продолжительностью в год, как раньше, уже не придерживались. Ныне это было пустой тратой ресурсов на поддержание никому ненужного образа. Проще говоря: всем было плевать. Ценности обрели материальные черты, сменив своей позолотой нравственность.  Им не дали отгоревать. На похоронах нельзя было давать слабину, а дома ждали близкие родственники – того требовал обычай – и перед ними эмоции показывать тоже нельзя. Они с братом провели ночь в доме бабушки Энни, но больше не позволялось. Тоже обычай, чтоб их.  У бабушки дома было тоскливо. Туда прибывали все родичи со стороны матери, знавшие её шкодливым ребёнком. Некоторые приехали из дальних городов и остановились здесь переночевать. Может, самые близкие останутся, чтобы бабушка не осталась одна со своим горем. Дяди, пусть и навещали её часто, утешить её не смогут – мало в этом смыслят.  Пол тогда проводил всё время с Майклом, плотно заперевшись за створками в бабушкиной спальне. Гладил по спине, обнимал за плечи, старался ласково проводить по волосам и шептал всякую неистовую чушь, лишь бы отвлечь.  Ощущения непередаваемые.  Они стали друг для друга спасательным кругом, не страшась быть открытыми. Откопали старые альбомы, беззвучно смеялись и рыдали. Шептали все то, что осело в голове тяжелым грузом за последние сутки. Обнимались так крепко, как никогда прежде, и засыпали только так. Сон тоже был беспокойный. Ночью вставали по несколько раз, чтобы выпить воды самому и принести другому.  На утро они отправились домой. Людей там было уже не так много, как могло бы быть, и за это стоило отдать должное отцу: тот умел быть категоричным. Завтракали они с братом отдельно, в своей комнате. Им не стали препятствовать, махнув рукой.  Они лежали на одной кровати. Слёзы давно высохли, а между ними повисла успевшая стать привычной тишина. Тогда Майкл, осипший на меньшее неделю, попросил его:  — Ты можешь сыграть мне на трубе?  И смотрел с такой надеждой, что шансов отказаться не было. Да что там, и мысли такой не возникло – ни в момент, когда вопрос только прозвучал, ни когда он уже регулировал инструмент для игры.  Все было привычно.  Он играл уже почти полгода, делал значительные успехи. Точно не ровня тому уровню игры, который у него был в первые недели.  И ничего сложного играть не станет: что-нибудь убаюкивающее, нерезкое. Поможет очистить разум. Глядишь, и заснут оба без кошмаров.  С такими мыслями он поднес Надир к губам, привычно расставил пальцы по вентилям. Обхватывает левой рукой корпус (что в первое время ему давалось крайне сложно! труба, пусть и доставляла удовольствие от игры, не была сконструирована для левшей) и выдыхает воздух.  Сначала он даже не осознает, что происходит что-то странное. Капля за каплей на него обрушивается промозглый дождь. Пол играет, попадает в ноты, даже не фальшивит.  А затем капля дождя всё-таки попадает в трубу: издается режущий слух звук. Настолько противный, что хочется закрыть уши руками. По щекам бегут соленые слёзы.  Он не понимает, что происходит.  Откуда бы потечь дождю внутри дома? Моргает. Перед глазами мельтешит лицо перепуганного брата, чьи губы бесконтрольно дрожали и, видно, шептали молитвы. Его крепко прижимали к себе. Щека горела от фантомного ощущения тяжелой ладони. Воздух он в себя втягивал, как после марафонного бега.  Что-то холодное потекло по его горлу, судорожно, резко. Пролилось по подбородку на шею, замочило одежду.  Так похоже на дождь. Но это не он.  — ..ол! Пол! Ты слышишь меня? Брат, пожалуйста… посмотри мне в глаза… Пол приподнимается рывком, закашливается от попавшей не в то горло воды и отчаянно трет глаза. Пытается сфокусировать взгляд.  Взглянул он на Майкла уже осмысленно. Бледный, потерянный, он весь дрожал.  Что же произошло?..  — Ты вдруг начал плакать, — отвечает на неозвученный вопрос Майкл. — И не откликался на мой зов. Я тебя тряс, тряс, а ты всё играл. Пришлось трубу выдергивать из рук, ты в неё будто намертво вцепился.   — Я не знаю, почему так вышло, — выдавливает из себя. Говорить тяжело. Горло словно сдавило.  Першит.  Брат заботливо подает наполовину пустой стакан воды. Пол хмурится: он ведь точно из него не пил.  — Выпей, пожалуйста. Твоя труба… она с таким треском грохнулась. Завтра посмотришь, ладно? Давай ложиться.  Того все еще потряхивало и от этого мигом сделалось тошно. Снова из-за него близкий человек страдает.  «Молодец. Утешил брата, так утешил…»  Совесть кольнула болезненно. Не этого он хотел. Совсем не этого. Да и стыдно стало за все те разы, когда он бранил дядей за неумение утешать.  — Прости.  — Бывает, — Майкл потушил свет. Кровать прогнулась, когда он устраивался на ней, выжидательно взглянув на брата.  Пол улыбнулся, наверное, вымученно. Самым краешком губ. Футболку, промокшую до последней нитки, он просто снял и кинул куда-то туда, за пределы своего восприятия. На пол.  Улёгся рядом, привычно расположившись в его объятиях.   К той ночи они больше не возвращались.  Да и сам Пол больше не брал Надир в руки. Запрятал её в недра шкафа, куда сам почти не заглядывал. И забыл.  Сначала – потому что пришлось вновь перестраивать свой мир. Выйти на связь с друзьями, вернуться к посещению школы, снова слушать любимые рок-группы за гаражами. И везде – ясно?! – везде игнорировать жалостливые взгляды, безапелляционно переводя любые разговоры на другую тему. Она стала табу для семьи Маккартни. После этого он перестал ходить и на церковный хор, и на подготовительный класс в школе. Это заметил один из школьных товарищей – мальчик с умными глазами и редкой въедливостью, непревзойденный гений математики. Ему, порой казалось, всё дается без труда; однако это ощущение пропадало всякий раз, стоило пересечь порог класса английского. Там-то Пол и оставлял его позади. Обнаружив, что сильные стороны одного приходятся на слабые стороны другого, они стали помогать друг другу с уроками. В итоге даже сошлись на общих интересах – настолько, что сейчас Пол мог бы назвать его хорошим приятелем.  Заметил и предложил уму непостижимую сделку. Пол, впервые заслышав, в ужасе отшатнулся, забормотав под нос о деньгах и о несоразмерности сумм.   — Ну, Пол, ну не в деньгах ведь дело! У меня гитара тоже не новая, от брата досталась. Совсем не прижилась у меня – все пальцы в кровь стираю. И родителей почем зря огорчаю: она ж пылится чаще всего без дела!  — А… Послушай… — Не дело огорчать музыкальные инструменты! Я свою уже огорчил и хочу это исправить. Ты свою небесную деву тоже не обижай безразличием. Если всё равно играть на ней не собираешься, почему бы не поменяться, а?  — Ладно-ладно, не наседай так. Послушай... Это был подарок. Давай я сначала спрошу, можно ли его обменять, и дам тебе знать, ладно?  — Замётано!  Отец, разумеется, дал добро. Пол не знал, смеяться ему или плакать, глядя на акустическую гитару немецкого производства. Рядом сиял счастливый Колин, разглядывавший трубу с каким-то диковинным интересом.  Пол невольно поёжился.  — Её зовут Надир. Я сам занимался её починкой, уж больно дряхлая была – но сейчас звуки издает достойные. Вентили не ржавые, конечно, но все равно обращайся бережнее. Смазывай регулярно и обязательно – перед игрой. Если надо, я тебе подскажу места, где можно купить масло… Колин стоял неподвижно.  Это напрягало. Тот обычно всегда был в движении и даже на ровном месте мог поскользнуться и упасть. Чудо, если не сломать себе что-нибудь между интервалами.  И будь Пол проклят, но что-то в выражении лица друга подсказывало о грядущей катастрофе так явно, что ему стало по-настоящему страшно. При всей услужливости и добродушии Колин порой бывал удивительно жесток – и Пол этого никогда не понимал. Не хотел понимать, точнее.  — Что? — Ты… назвал трубу… Надир?!  Вопрос был риторическим и Пол, не понимая его реакции, заторможенно кивнул.  Взрыв хохота был столь оглушительным, что ютившиеся в кронах деревьев птицы возмущенно повылетали из своих укрытий.  — Нет, серьезно? Ты правда дал имя дудочке?  — Эй! Побольше уважения! Кто вчера распинался о небесных девах, обделённых вниманием? — Я, — невозмутимостью Колина можно было лишь восхититься. — Это другое. Но хорошо, если тебе так нравится, можешь дать имя и гитаре. У неё его всё равно нет.  — Вот уж спасибо за разрешение, дружище, осчастливил.  — Не язви, тебе не идёт. Паинькой ты мне нравишься куда больше.  Пол знакомит ладонь с головой в знакомом жесте. Глаза, возведенные к небу, так и не выкатываются обратно: так сильно он их закатил.  — Сгинь с глаз моих.  — Есть команда сгинуть! — рапортует этот идиот, отдавая воинскую честь. Оглядывает ещё раз трубу и с блаженным видом удаляется прочь.  — Спасибо, Колин.  Он произнёс это тише, чем следовало бы. Вообще, друзей благодарят не так. Будь здесь мама, она наверняка бы пришла в праведное негодование. Пол беззвучно фыркнул: мама была страшна в гневе, заставила бы наверняка драить полы… Так сказать, думать над своим поведением… — Ага. Бывай!  Он удивлённо оглянулся. Колин прямо-таки искрился счастьем и Пол, зачарованный этим зрелищем, чувствовал, как фантомное ощущение дождевой воды медленно и неохотно сдаётся перед этим светом.  После произошедшего больше не хотелось делать никаких прогнозов. Но сейчас отчего-то подумалось: теперь всё непременно будет хорошо. ..Уже дома, он полномасштабно осадил гостиную. Устроил набег на школьную и городскую библиотеку, одолжил по несколько нотных страниц у знакомых и, в общем-то, ощущал себя разбойником.  Гитара казалась невесомой. После громоздкой трубы он ожидал, что и новый инструмент окажется таким же тяжёлым и неповоротливым. Однако его опасениям не суждено было сбыться. Всё равно что воздушная, гитара дарила поразительную легкость.  Струны были стандартными, стальными. В мясо сотрут пальцы зазевавшегося новичка.  Да… в мясо. Неудивительно, что Колин не управился с ними.  Пол бы с радостью позлорадствовал, однако смешок оборвался в ту же секунду, как осознал страшную истину: это ждет и его тоже.   Каким бы талантливым он ни был, гитару он в руках держал впервые, и даже не знал, с какой стороны за неё правильно будет схватиться.  Ощущалось это незнание странно.  Но не настолько странно, как когда он своей волей отказался от Надир. За полгода Пол настолько сросся со своей трубой, что в какой-то момент его попросту не воспринимали без неё.  Дело в том, что к ней он не привыкал: в день, как подарили, мигом напросился в церковный хор, а учитель оттуда согласился с ним заниматься время от времени. Словом, мучиться не приходилось, всё получалось интуитивно. Надир – она такая, с характером, всегда ластилась сама. Казалось порой, что сама и дополняет пробелы в песне. Пол мог сыграть с закрытыми глазами любую мелодию на ней и даже ни разу не сфальшивить.  А оттого было так больно, когда после того дня у него не получалось взять даже простейшую ноту.  Думать об этом тоже было странно.  Помотав головой, Пол вновь разглядывал гитару, будто она могла дать ему ответ. Хотя бы малейшую подсказку – он и на том был бы благодарен, ну!..  Солнечные блики, приглушенные из-за штор, играли на его рабочем столе, лениво поднимались выше. Заползали по стене и ковру. Дошли до гитары и проворным язычком осветили выгравированную надпись: "Framus Zenith…".  В его голове щелкнуло. Он издал задушенный какой-то смешок.  Это было слишком иронично. Даже для него, заядлого любителя черного юмора.  «Ну, значит, начнем с церемонии именования. Приятно с вами познакомиться, госпожа Зенит».