И больше никуда.

Там не замечалось ни холода, ни тепла. Было лишь бесконечное, пепельное пространство с упругим отливом дымчатого или мышастого. Не имелось ничего материального, что напоминало бы о том самом родном, забытом всеми посёлке, вокруг которого прорастал проклятый лес, а в его туше регулярно исчезали дети. Но отовсюду доносились исконные звуки, кровяной запах, с которым смешивалось собственное дыхание. Влажный воздух отдавал брызгами лизоцима, оставшегося после итогового обличия, в которое перемалывалась душа и личность. Но при всём том оставался неподвижным и не цепким — без запаха, без температуры, без движения. Видимо, чтобы не ощущать брызги, нужно было прекратить дышать. А серый, размытый свет простилался под ногами, не давя, не отражаясь, но и не грея, оставляя лишь обыкновенный фон, не меняющийся ни днём, ни ночью. В тех округах нельзя было различить хоть какую-то стену, хоть какой-то горизонт. Только чувствительную тишину — настолько густую, настолько плотную, что среди неё раздавался прилично слышный звук стучащей крови в висках, если она ещё вообще продолжала стучать. Или томный собственный выдох, который расползался слишком долго. Рома сидел на твёрдой беззвучной кромке, блёклый блеск которой напоминал окровавленный снег. Поверхность была обездвиженной, не издавала звуков, не ощущалась, не жила — но и не позволяла медленно прибывать на ней. Его тело было будто одеревеневшим, но ещё не настолько, чтобы не давать сидеть незыблемо. Шея была холодной, как фирн, и заштопанной на верхнем краю ключицы. Все остальные места были будто и не тронуты, и только эта — звонко и щемяще болела при каждом прикосновении. Рома какое-то время застыл в убегающей и стремительно падающей позе, когда оказался здесь, но спустя некоторое время раскрыл глаза — и понял, что та тяжесть в груди, те стекающие по щекам слёзы, та дрожь по всему телу — всё испарилось. Липкий страх изнутри, рычание извивающегося волка и бесноватый выжигающий мозги образ Полины… звериное дуновение леса, ударяющее прямо в спину, обдавая затылок ледяным паром — ничего из этого нет теперь. Даже той тупой боли в костяшках пальцев. Голова ощущалась очищенной оболочкой. Он находился посреди пустоты с размытым проблеском без тени. Рома медленно поднялся на ноги, осмотрелся вокруг и запрокинул голову наверх. Ни земли, ни опоры, ни неба он не увидел. Мигрень всё ещё не прекращалась, грудина словно кровоточила, брызги отстукали и отзывались мелкой рябью. Но он не ощущал уже той паники, страха и напряга, что творились с ним. В мыслях проскочило: «Где?» — и тут же запах юшки медленно побудил его пойти куда-то. Рома не знал, и знать не мог, куда ему идти теперь и для чего существовать здесь. Но ощущение того, что тут есть кто-то, ради кого он может быть, повело его, не зная зачем. И он пошёл. Потащил свои ватные звенящие ноги. Тронулся вперёд, не оглядываясь назад. Подобная привычка водилась за ним всегда — когда он немедленно врывался в драки, лез в чудовищный гараж, мчался за Полиной, а потом прикрывал её от тварей, даже если ноги едва не подкашивались от страха. Обстановка здесь посылала Рому куда подальше. Прежде всего он шёл, чтобы не думать. Двигался, чтобы не чувствовать. И вглядывался в далёкую мглу, осязая некую живую душу там. Только какую именно? И насколько ли живую, если они впредь окоченелы, подвержены гниению, высыханию… Дойдя до непонятной точки и резко учуяв лёгкую отдушку мускусной, амбрановой желчи, Рома остановился. Пришло осознание: это чьё-то чужое место. Если бы он вслушался в пространство вокруг ещё лучше, он бы услышал ужасно приглушённое овечье блеяние. И воздух начал испускать муцин с отголосками всякой мелкой дичи. Он решил подвинуться ещё дальше, не в силах стоять и чуять это. Грудина не прерывала кровяную тягость. А потом, в затемнённом дальнем уголке, он увидел его. Вдалеке гнездилась знакомая ему фигура, сидевшая и поджавшая колени. Игорь. Бяша. Маленький, ссутулившийся, в том самом дурацком, теперь уже потёртом лимонном свитере, со своей узнаваемой нелепой причёской, что покрылась белизной от висков до кончиков чёлки. Со своими худощавыми, торчащими ключицами, которые Рома смог пересчитать наощупь в своё время. И еле видными ссадинами на щеках, с потёкшей почерневшей кровью из губы. Фигура не двигалась. Просто нерасторопно сидела, прижавшись лицом к коленям. И вздрагивала от предчувствия кого-то другого, но не решалась подняться. Рома и без того понял сейчашнее выражение лица Игоря. Оно застыло в отчаянной гримасе печали от непонятного тому предательства, чувстве нарастающего страха и незащищённости. При этом — медленном, наверное, бессмысленном тогда — ожидании. Ожидании чего-то тёплого и близкого, которое оставалось таковым всегда. Всегда, даже когда Рома прогонял его с коридора школы, чтобы вершить какие-то свои дела. Всегда, даже когда Рома уворачивал свой вздор от него, уходил вслед за Полиной и обжигал башку насквозь только ею, даже не задумываясь о том, хочет ли она быть той, кем он обжигается. Всегда, даже когда он остался наедине с поедающим его безумием в лесу, а Рома вытеснил его из себя, опять помчавшись защищать Полину. И вот — после гибели, которая настигла их обоих. Это пространство, невидный горизонт, почти неживой, но продолжающий напоминать о прошлом воздух, стены, небо, поверхность… Игорь снова сидит на месте. Будто ждёт чего-то. Рома увидел его. Сердце — если оно ещё могло трезвонить — пропустило удар. Пепел вокруг перестал быть. Он опустил голову вниз, напряг плечи, сжал кулак. Ноги же были готовы подкоситься, расслабиться, упасть безжизненно. Он и не поверил сначала. Вдруг это просто лесная шумиха, просто напоминание, просто лицо, которое растает, стоит подойти к нему ближе? Но тот не растворился во мгле. Он не исчезал. Тогда Рома вздумал отвернуться, отступить назад. Сказать что-то резкое, чтобы разрядить воздух. Но он не мог. Потому что впервые за такое долгое время ему не хотелось бежать за кем-то, не хотелось добиваться чего-то. Тем более, попав теперь сюда. Он решил остаться. Поближе к нему. Рядом с ним. — …Бяш.. Игорь? Голос сорвался, хрипнул. В нём не было привычной резкой, грубоватой интонации, не было злости, не было ничего требовательного, вспыльчивого. Это было что-то иное. Что-то, что Рома редко когда выпускал наружу при жизни. Игорь шарахнулся. Он слегка разжался от неожиданности и раскрыл глаза, поглядев на источник звука. Он округлил свои опустошённые от страха глаза. В них блеснуло что-то мокрое, влажное, дрожащее, почти детское. Игорь не верил. Он похолодел, устрашился. Что, если то — очередная ловушка, воспоминание, которое занесёт его в бездну? Но Рома не угасал. Не насмехался, не упрекал. Он стоял здесь. Он. Тот самый Рома. «Я.. просто.. ребёнок!» — читалось во взгляде Игоря сейчас. Они вытарашенно смотрели друг на друга, не отводя глаз. Каждый из них был готов разрыдаться, но не мог выжать ни слезинки. И никто из них не мог найти подходящих слов, чтобы воссоединиться вкупе. Но пепел постепенно исчезал, оставляя мальчуганов в видении лишь друг друга. Тихие всхлипы. Ступор. Вцепившиеся взоры. Первым шагнул Рома. Неуверенно, вязко, тяжело, почти невесомо, в страхе потерять, разрушить этот миг. Каждая секунда растягивалась, как проба воздуха перед ним. Он ступил — и нога слегка дрогнула. Из-за чего так — непонятно. То ли от слабости, то ли от незнания того, выдержит ли он этот ход. Видно, из-за всего вместе. Он сделал второй шаг, третий… и шагнул последний раз. Шажок сделался более уверенным, хотя внутри сжималось всё. Но Рома знал, что он делает. И с каждой поступью он молча надеялся на то, что Бяша остался в своём уме. То есть, Игорь. Да. Просто Игорь. Никакого «Бяши» тут больше. Тот же на мгновение перестал дышать, чувствуя приближение Ромки. Он сжал колени сильнее, крепче, опустил голову вниз и смотрел исподлобья. Хоть и без паники, но смотрел. Настороженно. Думая: вряд ли этот шажок будет настоящим. Но когда товарищ опустил ногу в третий раз, поставив её на их общую комку, он неловко, боязливо попытался сделать то же самое. И, качнувшись всем корпусом так, будто его потянуло вперёд, плечи его подались, голова наконец чуток поднялась. Словно ему хочется встать прямо сейчас, но он к тому ещё не готов. Ещё не мог. И после всего — медленно и беззвучно отпустил воздух. Кажется, он сдерживал это внутри себя всю целую вечность. Игорь решился встать. Он разжал впившиеся в штаны пальцы, положил ладони по бокам, собираясь пуститься навстречу. Распрямил плечи, сбросил невидимый груз, поднял голову, прямо бросив взгляд на Рому. И… этого было достаточно, чтобы парни оказались напротив друг друга. Рома сорвался с места, даже не вспомнив того, как бежал. Он прильнул, резко оказался рядом, врезавшись в его плечо, обхватив его колючие лопатки, от чего Игорёк чуть было не качнулся и не отлетел назад, но остался на плаву у друга. В ответ на то он прижал Рому к себе с такой силой, что его собственные кости издали хруст. Тот почувствовал, как лязгает зубами бурятёнок, как впивается ногтями в кожаную куртку, как сжимает шкурку, словно умоляя, боясь, что Ромка опять отпадёт. Что они снова окажутся разлучны. Что что-то снова оторвёт их друг от друга. — Игорь, — выдохнул Рома, и голос его разбился об середину, став глухим, мокрым, путаным. — Ты.. всегда ждал, да? Ты всегда был? Всегда? Он не мог говорить, слова застревали в глотке, превращались в хрип, рвань, нестройные звуки. — ..Вот бы вспомнить твоё лицо.. Игорь молча дрожал. Как всегда, всем телом, неспособный говорить в этот час. Он только зажимал кончиками кожанку и утыкался всем лицом в плечо, ощущая мокрый след на колючей ткани от его струящихся слёз. Он рыдал беззвучно, жалко. Но эти слёзы были в порыве освобождения. А не очередного горя или ужаса. И Рома плакал вместе с ним. Игорь положил левую, трепещущую руку ему на спину. Слёзы текли по его лицу — горячие, злые, неконтролируемые. Он и вспомнить не мог, когда так ревел последний раз. Может, когда отец крякнул от передоза. Может, когда ловил затылком пар, пытаясь убежать и спасти Полину. Может, никогда и не ревел вовсе. Они обняли друг друга ещё крепче. Рома практически вдавил Игоря в себя, яко хотел спрятать его там, под рёбрами, туда, куда никто не сможет дотянуться. Он сквозь слёзы прошептал в макушку товарища — жёстко, хрипло, но искренне: — Мы больше никогда не отойдём друг от друга. Слышишь, блять.. Больше никуда! Слышишь.. Игорь закивал. Сбивчиво, мелко, так и продолжая дрожать — но давая понять, что услышал. Он не мог вымолвить ни слова, ибо слова тут вовсе и не нужны были. Они уже все сказали друг другу объятиями. Слезами. Рывками. Бегущей рябью, хрустами и сжатыми пальцами. Игорь прекрасно вякнул ему молчанием. Тем молчанием, с которым они сидели в его пыльной комнате. И тем ожиданием, которому он придерживался даже сквозь обиду, печаль, отчаяние. Которое, казалось бы, могло пробыть вечность. Так они стояли в этом бесконечном пепеле, в этой оставшейся серости, сцепившись так, будто это — всё, что им оставалось. И плакали — так, как способен плакать любой, кто слишком долго держал всё в себе. Всё это время. Там, за этой пустотой, не было ничего. Не было ни человеческой жизни в привычном смысле, ни какой-либо привычной боли, не было ничего, кроме полумрака. Не было даже времени. Было одно большое пепельное «НИЧЕГО». И только они — одни среди неё. С той тишиной, которая больше не была пустой.