semen from your grandfather's cock is thicker than water/дедушкина сперма гуще воды

Август стоит тихий и знойный. Заточенный в Боргин и Беркс, Том давно бы уже обливался потом, если бы не охлаждающие чары да не его свободная легкая мантия. Когда-то она, по всей видимости, принадлежала женщине, но несколько режущих заклятий и умение Тома обращаться с иглой — единственное, за что он был благодарен приюту Вула, — превратили ее во что-то вполне пригодное для работы. Мантия свободно ниспадает с его хрупких плеч — детское недоедание и последовавшие за ним годы на скудном пайке оставили на нем вечный след, — и во всем его облике есть что-то неуловимо андрогинное. Волосы — чуть длиннее, чем допускают маггловские приличия, но куда короче, чем того требует волшебная традиция, — вьются у ушей и лезут в лицо, пока он склоняется над прилавком, изучая коробку с кольцами и методично записывая, какими проклятиями отмечено каждое украшение. Проклято, — выводит он рядом с тщательно прорисованным серебряным кольцом, где кельтский орнамент переплетается с темно-синими сапфирами. Перо скрипит по пергаменту. Вызывает нестерпимое отчаяние. Доводит владельца до самоубийства. Колокольчик над дверью тихо звякает, и Том мельком поднимает взгляд. В магазин входит мужчина — чуть ниже его ростом, с копной совершенно неукротимых волос. Тот не здоровается, молча уходит в прохладную глубину лавки, и Том возвращается к своему занятию, не испытывая к посетителю ни малейшего интереса. Натянув перчатки, он подхватывает кольцо и убирает его в отдельную коробку за прилавком. Достает следующее, разглядывает под лупой пару секунд и принимается зарисовывать на пергаменте прямо под первым. При всей монотонности работа ему не наскучивает: каждое кольцо по-своему уникально, каждое требует отдельного рисунка, как и проклятия на них, а порой и их отсутствие. «И отличная практика», — заметил Каратак, ставя коробку на прилавок два дня назад; и хотя Том уже давно научился определять ювелирные проклятия, он не мог не признать, что работа идет ему на пользу. Он как раз вырисовывал замысловатые лозы и цветы, когда покупатель подошел к прилавку и смущенно кашлянул, призывая к себе внимание. Раздраженный такой беспомощностью, Том не торопится. Медленно — куда медленнее, чем нужно, — откладывает лупу, затем кольцо, стягивает перчатки — хотя никакой необходимости в этом нет, все — просто чтобы потянуть время — и наконец поднимает взгляд на посетителя. Яркость его глаз застает Тома врасплох — зелень соперничает оттенком с самим Авадой Кедаврой, — но лицо остается непроницаемым. — Чем могу служить? — произносит он с ленивым безразличием. Мужчина — судя по виду, ровесник Тома — морщится и заливается краской; красные пятна ползут по его шее, и проступают на щеках. Смущен, — отмечает Том про себя: смущен словами, а может, и внешностью собеседника — оружием, которым Том пользуется виртуозно, с легкостью чаруя таких дам, как Хепзиба Смит, и, по всей видимости, смущая покупателей. — Э-э, — произносит мужчина неуверенно. — Я хотел спросить... у вас есть волшебные палочки? Том не задает лишних вопросов, ни зачем ему другая палочка, ни почему он не идет к Олливандеру: не такого рода у них магазин. Но правую бровь все же позволяет себе приподнять: волшебники крайне редко меняют свою первую палочку. И существуют заклятия — достаточно сложные, чтобы знали о них лишь немногим (Том, разумеется, в их числе) — позволяющие скрыть магическую подпись. — Кажется, наверху кое-что найдется, — говорит он. — Прошу, следуйте за мной. Он ведет покупателя через анфиладу комнат, вверх по лестнице, поскрипывающей от старости, через еще два дверных проема. Помещение пыльное — здесь хранится то, за чем приходят реже всего. Том поворачивается спиной к посетителю, перебирая коробки на полке. Что, как выясняется, было весьма опрометчиво. Крепкие путы без предупреждения обматываются вокруг него; его закручивают, опрокидывают на табурет и прижимают к стеллажу. Сила, — понимает Том, глядя в глаза мужчины, того же восхитительно неестественного оттенка, что и смерть от определенного заклятия. В этом человеке есть сила, и ее немало. Заклятие брошено без слов и без палочки, неожиданно и безупречно: даже он не успел среагировать. Разум Тома заходится в восхищенном возбуждении. Кто этот человек? Этот талантливый, могущественный... Он проводит языком по зубам: раздражение растворяется, уступая место жгучему интересу. Незнакомец же смотрит на него с той особой ненавистью и решимостью, с которыми идут убивать; и, о, Том знает это выражение чрезмерно хорошо — видел его в зеркале не раз. Это одновременно удивляет и неописуемо привлекает. — Том Риддл, — цедит мужчина. Том улыбается — он совершенно очарован этим могущественным (и до безобразия красивым) наглецом, которому откуда-то известно его имя. — Кто вы? Мужчина на мгновение теряется, словно это совсем не тот ответ, которого он ожидал. — Ты убил моих родителей, — говорит он наконец, не разжимая челюстей. — Вздор, — лжет Том. — Я никого не убивал. — Лжец. Я знаю, что ты убивал людей. — Хорошо, — соглашается Том, не желая спорить с очевидным фактом. — Тогда скажем так: я не убивал никого, кто имел бы значение. Это, судя по всему, вступает в противоречие с моральными устоями человека — иронично, при том что он сам связал Тома веревками, — потому что на лбу его пролегает хмурая складка (у него такое выразительное лицо, это восхитительно!), рот приоткрывается в попытке возразить и снова закрывается. — Каждый имеет значение, — произносит он наконец. Тому жутко хочется рассмеяться, но вместо этого, поразмыслив, он спрашивает: — Вы мой брат? Единокровный? Мужчина смотрит на него с каким-то странным выражением. Да, признает Том мысленно, маловероятно, чтобы Томас Риддл умудрился произвести на свет второго ребенка с магическими способностями — тот, как оказалось, был человеком не особо... широких взглядов, когда Том навестил его летом перед шестым курсом. Да и вообще, если уж речь шла о самом Томе, то не особенно много он и «производил». — Нет, — отвечает мужчина, но как-то рассеянно; Том, меж тем, уже думает совсем о другом. — Ты мой кузен? — переходит он на парселтанг. — Сын Морфина? — Нет, — ошарашенно выдыхает мужчина, явно растерявшись от смены языка. Том улыбается. Попался. — О, так все и есть, — говорит он, все еще на парселтанге, и в глубине душе испытывает чувство отчасти двойственное: с одной стороны — восторг от того, что нашелся еще один человек, владеющий этим языком, да еще такой одаренный, совсем не в пример никчемным деду и дяде; с другой — легкое раздражение, ведь это его наследие. Он пробует слово на вкус: — Кузен. Как тебя зовут, кузен? Мужчина — его кузен! — мнется, запинается, а потом на его выразительном лице проступает смиренная покорность судьбе-злодейке. Глаза цвета убивающего заклятия закрываются, (Том мгновение размышляет не передалась ли ему по наследству та склонность к кровосмешению, которой из поколения в поколение предавались Гонты. Он приходит к неутешительному выводу, что, похоже, именно так все и есть), и он вздыхает. — Гарри, — говорит он наконец. Уголки его губ чуть опускаются; лоб снова хмурится. — Гарри Гонт. — Гарри, — повторяет Том, почти мурлыча. — Гарри, дорогой мой кузен. Не развяжешь ли ты меня? Новый покорный вздох — и легким движением палочки, которое Том теперь наблюдает с искренним восхищением, путы спадают. Том поднимается. Он разворачивается к Гарри, чуть склонив набок голову, и нагло вторгается в его личное пространство. С тщательно выверенной небрежностью берет его руку и пожимает. — Как я рад знакомству, — говорит он, не выходя из роли. Щеки Гарри алеют. Том с удовольствием наблюдает, как ходит кадык у него на шее. — Э-э, — произносит Гарри после паузы, которой явно не планировал. — Да. — Ты так убиваешься из-за смерти нашего деда и отца? Они ведь были чудовищными людьми, ты сам знаешь. Неужели тебе так необходимо убивать меня из-за этого? Скажи «нет», Гарри. Прошу. — Э-э. Нет? — говорит Гарри. Том улыбается. — Какая уступчивость! И где же ты живешь, дорогой кузен? Все в той жалкой лачуге? Скорее всего, нет — когда Том прятал там свой крестраж, под половицами, он поставил охранные чары и сигнальные заклятия, — но он бы не удивился, если бы Гарри сумел их взломать. Он достаточно сильный волшебник, достойный носить имя Тома. А то, что он пришел его убить — и едва не преуспел — делает его еще достойнее. — Нет, — отвечает Гарри. Щеки по-прежнему пылают, и под легким флиртом Тома он тает удивительно быстро. — Я снимаю комнату в Дырявом котле. Последнее звучит как вопрос, и Том качает головой с укором. — Ну-ну, мой дорогой кузен. Это никуда не годится! Он придвигается ближе, с удовольствием ощущая тепло тела Гарри. Рука того дергается вперед — оттолкнуть — но замирает на полпути, и Том торжествующе улыбается, скользя пальцами по крепкому запястью и дальше, по восхитительно мускулистому бицепсу. Интересно, остальное под стать?... — мелькает мысль, и тут же возникает желание проверить прямо сейчас. — Тебе следует переехать ко мне, — говорит он вместо этого. — Я немного зарабатываю здесь — не особо много, признаю, — и снимаю небольшую квартиру у Брайарсгейт. Гарри издает неловкий сдавленный стон, и Том, почти надувшись, проводит пальцами по полам его мантии, задевая застежку плаща. — Ну скажи «да», Гарри. Мысль о том, что ты останешься в этой ужасной дыре, мне просто невыносима! — Что ж... — начинает Гарри вполне рассудительно, но тут же умолкает: губы Тома прижимаются к его скуле. Том усмехается, когда руки Гарри резко хватают его за плечи. Он проводит языком по щетине на его щеке, пробуя на вкус кожу, и ища идеальное место, чтобы оставить след. — Мерлин, — хрипло выдыхает Гарри, и в его голосе, несмотря на прерывистость, звучит нечто твердое. — Ты можешь прекратить? — Скажи «да», — требует Том, отвлекшись на выступающие сухожилия на шее кузена. — Черт возьми, — стонет Гарри. — Да. Да, ладно, ты сумасшедший. Хорошо. Том довольно улыбается, не отрываясь от его шеи. — Не обещал, что прекращу. Но рад, что ты переезжаешь, кузен. Гарри смеется. — Чокнутый ты тип, — бросает он, очевидно, как оскорбление, но в голосе его звенят веселые нотки. Том тоже улыбается — лениво, спрятав лицо у него на шее, — а потом поворачивает голову и прижимается губами к губам кузена. Поначалу поцелуй осторожный, почти робкий, а потом ладони Гарри обхватывают его лицо и притягивают ближе, глубже. Том кладет руки ему на бедра, скользит ладонями под одежду по теплой коже, и поцелуй становится требовательнее. Дальнейшего, пожалуй, оставалось ждать недолго — Том уже готов был втиснуть колено между крепкими бедрами кузена — когда внизу звякнул колокольчик над дверью. Том отрывается от него с плохо скрытым раздражением, одергивает мантию, и незаметным жестом разглаживает ее заклятием. — Жди, — приказывает он, но потом чуть смягчается: — Пожалуйста. Гарри — его чудесный, восхитительный кузен, пунцовый до самых ушей — кивает. — Ладно, — произносит он, откашливаясь. — Иди. Быстро только. Том разворачивается и спускается по лестнице, твердо намереваясь избавиться от покупателя как можно скорее. Убийство, пожалуй, будет самым элегантным решением проблемы. Он ускоряет шаг.