the sandwich means 'i love you'

Когда Кими был маленькой девочкой, то любил играть в онлайн игры про преображения. Он искал привлекательные глазу игры на Фрив или случайных сайтах, о которых они говорили, выполняя задания, — те самые сайты, которые никто не мог понять как заблокировать, ведь это всего лишь начальная школа Болоньи, и самое близкое, что они могли себе позволить — это учитель информатики, который не знал ничего, кроме замечаний. Эти сайты были наградами. Он выбирал персонажа, делал короткую прическу, как всегда хотелось самому, размазывал помаду по всему лицу, ведь не мог управлять мышкой так же филигранно, как другие девчонки, а тени и подводка выходили схоже. Измазанно и грязно. Кими искал игры, которые сделаны специально под тебя, где все шаблоны надо заполнить мышкой, а границы нельзя пересечь. Игры в ногти. Его любимая была «Идеальный салон красоты 4». Тебе всегда надо было подрезать кутикулу в начале. Иногда это была бутылочка с надписью «для удаления кутикулы» и тебе нужно было нанести это средство, иногда это был нож, иногда странный скребок. Это была типичная, это была очевидная часть игры для того, чтобы перейти к веселой части, где ты преобразовываешь ногти в что-то безумно непрактичное и, — теперь оглядываясь назад, — безумно уродливое. Но это было рутинно и быстро. Кими никогда не видел, как кто-нибудь убирает их в реальной жизни; господи, он все еще понятия не имеет, зачем это было. Он спрашивал маму, и она сказала, что никто так не делает, не стоит и задумываться. Сейчас, сидя в своей комнате после Монако, после пятой победы подряд — почти предопределенной после субботы, — Кими знает зачем. Его пальцы кровоточили. Он украл булавку и решил разобраться со всеми чертовыми вопросами, хоть раз в своей жизни. Вместо магии бутылочки или гладкого ножа, или скребка, у него были булавки и ногти, и, когда те больше не удовлетворяли, зубы. Он отгрызал кожу вокруг ногтевых пластин, и мозоли оказались странно хрустящие во рту. Он тянул за кожу вокруг ногтей, делал отверстия булавками и затем, царапая, оттягивал ее руками или захватывал зубами. Делал ли он подобное раньше? Да. У всех есть заусенцы и кусочки кожи по сторонам от ногтей, даже у самых талантов. Но он никогда не становился таким увлеченным. Он понял, что совершил ошибку, когда отошел назад и посмотрел вниз на красные пальцы. Боль стала четким сигналом, искрилась от его ладоней, и выглядело так, словно он — точнее его пальцы, — кровоточили сильно. Паника подступала к горлу, ведь у него не было пластырей, и он не мог оставить пятна по всей комнате. Он не мог позволить людям начать волноваться из-за ничего. кими: олли, можешь прийти в мою комнату пж кими: и возьми пластыри кими: пожалуйста? Через мгновение Олли ответил. Он, наверное, был уже дома, раз здесь живет, и это было бы неудачно для Кими, ведь кровь останется на всех поверхностях. В конце концов, аптечка на этом уик-энде — черная, и она не покажется там, где ему не хочется, чтобы она показалась. олли: сейчас олли: ты сделал что-то? кими: не то что ты думаешь кими: не мог остановиться кими: я раньше играл в эти игры где ты убираешь кутикулы кими: я попробовал кими: кровь везде олли: а олли: лучше чем я думал Кими сморщил брови от прямоты; он думал, что стал лучше прятать херню по типу этой. Но не от Олли, никогда от Олли. Олли читал его как открытую книжку задом наперед и сверху вниз. Плюсы от сокомандика, который старше тебя на год — ты связываешь себя с ним так сильно, что не можешь отличить любовь от дисфории, которая заставляет тебя так поступать. Он выучил много всего. Ведь Олли был хорошим. Не просто мальчиком, но и гонщиком. Человеком. Он приходил после гонки и, наверное, жалел сразу же после, принося пластыри победителю, который разорвал все свои ладони без причины. Кими тошнило от осознания того количества запросов, что он просил Олли сделать, и тошнило еще больше от того, что он сделал без его просьб. Он опирался на Олли годами — частично оправдано, все-таки он старший, — но затем он заполучил место в Мерседесе, и должен был остановиться. Просить помощи у кого-то, кто проходит через очевидно худшие времена, чем ты — жестоко. К несчастью, даже место в лучшей команде было необязательным условием, чтобы Кими вырос. Он только хотел написать Олли «Да забей», как услышал стук и узнал кто это, ведь у них был особенный. Они придумали его в Преме, чтобы знать кого впустить после очередной дерьмовой гонки, а кого нет. Стук сохранил свое значение. Кими открыл дверь и заметил, как кровь сочится из пальцев. Олли стоял в дверном проеме, улыбаясь и держа коробочку пластырей. У него всегда были хорошие шутки про нужды Кими — вот что делало их таким хорошим дуэтом. — Доктор Берман пришел на помощь, — сказал Олли, отдавая честь, и Кими разошелся смехом, прикрывая руками лицо. Он заметил проблему, когда Олли провел пальцем по крови на его щеке; это вышло, скорее, липче, чем должно было быть, и это определенно не тот контекст, в котором он хотел, чтобы Олли его касался. — Как боевой раскрас, — сказал Олли, наполовину хихикая; было такое недоверие, в которое люди окунаются, когда ранят себя нарочно, и Кими научился распознавать его. Кими посмеялся в ответ, открывая дверь и закрывая снова, когда Олли зашел внутрь. Он не хотел держать ее открытой дольше, чем нужно,  по той же причине, почему он не хотел впускать людей. Олли оглянулся, замечая: диван, стол, испачканные в крови булавки, которые Кими решил не убирать; он взял их и засунул в карман, краснея. Булавки были такими детскими, даже если выполняли свою работу. Олли старался понять, что он должен сказать или сделать. Кими закатил глаза и сказал: — Просто скажи уже, ладно? — и его прямота сняла напряжение с плеч. — Кими...Ты уверен, что сделал только– ну, знаешь, кутикулы? — спросил Олли мягко, нет, скорее осторожно, обхватывая чужие руки своими, исследуя их глазами. — Многовато крови для такого. Кими тут же вернулся на пару лет назад — назад на два года, впервые с ранами, которые гоночный костюм мог спрятать, а футболка нет; назад в Австрию, когда он хотел перерезать вены, но вместо этого переместился на верх бедер; назад, когда он показал Олли старые шрамы, о которых тот не знал, и его единственным ответом стало «Ох» и объятие, такое сильное, словно он хотел выжать саму жизнь из него. Адреналин все еще бился в его груди, даже с учетом того, что он не солгал. Олли ни черта не знал о селфхарме и поверил бы на слово, хотя Кими врал ему уже множество раз. Хоть это и были одни кутикулы, и он не знал почему было столько крови — везде, она только начала свертываться. Может, ему стоит начать с кутикулами на постоянной основе, соотнося риск с наградой. Но они отрастали чересчур быстро, были недостаточно стойкие. Это было шрамом столько, сколько кровью, столько, сколько болью. — Только кутикулы, — сказал Кими, кивнув. — Ты принес пластыри? — смена темы вышла совсем неуверенной — он никогда не был хорош в игнорировании слона в комнате. Его родители и школа так и не узнала. Его физиотерапевт знал, учитывая шрамы на очевидных местах, но никогда не говорил об этом. Маленькие сострадания. Олли, благослови его бог, не стал допрашивать дальше. Они оба сели на диван, и Олли молчаливо взял чужие ладони — трясущиеся от адреналина сказанной правды, — и обернул каждый кровоточащий палец пластырем. Это была быстрая рутина. Сердце Кими останавливалось каждый раз, когда пальцы соприкасались, от всей этой нежности. — Почему пластыри такие длинные? — похихикал Кими, а затем притих. — Ты оборачиваешь их столько раз! Такие странные. — Я взял первую пачку, которую увидел. Я не думал, что они такие длинные, мне раньше не доводилось такое делать, — Олли отплатил шуткой в ответ, прижимая последний пластырь, — и, возможно, Кими показалось, но он точно почувствовал, как чужие пальцы задержались на мгновение. Но было не время надумывать всякое дерьмо. Олли не захотел бы стать его парнем, который делал подробное; и, затем, это станет его ответственностью следить за ним, и он правда не хочет, чтобы такое повторилось. — Всё, — сказал Олли. — Нужны еще пластыри? — его голос не поменялся, но Кими знает, что он имеет ввиду. Они продолжат кружить возле темы, пока Олли ему не поверит. — Нет. Спасибо, — ответил Кими, вставая. Олли поравнялся рядом с ним. — Ты можешь– спасибо. Можешь не оставаться, все в порядке. — Ты не в порядке, — прямо сказал Олли. — хочешь, чтобы я ушел или остался? — Ага, — сказал Кими. Хотел ли он этого? Имело ли это значение? Он устал от осуждения. Олли даже не пытался его осудить — он мог увидеть в его взгляде. — Тогда отдай булавки, — сказал Олли, и сердце Кими упало в пятки, ведь теперь ему придется разбираться с подобным «актом доброты». Парень, который думал, что сможет починить его, или хотел починить. Парень, который видел проблему в булавках и порезах, а не в самом желании. — Я не отдам их тебе, просто уйди, пожалуйста, — Кими тихо вздохнул, ведь хотел сохранить долю вежливости. — Кими, отдай мне булавки, — сказал Олли более приказно, чем имел на то право. Кими вспыхнул от злости. — Только, блять, посмей, — выплюнул он. — Не пытайся снова. Это не работает и это унизительно, ладно? Даже не пытайся. Олли выставил руки перед собой, стоя в другом конце комнаты от двери. — Ты себе все руки расцарапал, Кими, а это после победы. Что ты будешь делать, если что-то случится в Барселоне? Еще хуже? Я не– я не смогу простить себя, если с тобой что-то случится, а я мог это остановить. — Это же твоя, блять, ошибка, не так ли, — отрезал Кими. — Думаешь, что сможешь остановить меня. Никто не сможет, если я этого не захочу. — А что мне еще, блять, сделать? Ты выиграл! Тебя выкинули в чертов порт за это! У тебя столько фанатов, которые восхваляют тебя, и ты все еще это делаешь, я не могу просто ждать и смотреть! Отдай мне булавки! — Ох, ну прости, — передразнил Кими, сарказм выходит острым, а слезы появляются в уголках его глаз. Это была самая девчачья черта — как легко он плакал, и он ненавидел это. — Я просто поломанный, да? Глупый маленький Кими, который не может разобраться со своими же эмоциями. Ну спасибо, что рассказал. — Кими, я, — Олли, зажатый в угол, старался окружить. Кими не позволил закончить ему предложение. — А что стоило бы, Олли? Сход? Вне очков? Давай, выведи меня из себя, чтобы я понял, когда нормально. Или мне не звать тебя, потому что у меня все слишком хорошо? Ты не можешь понять, что я чувствую, когда спадает адреналин? Ну, — сказал Кими, чувствуя жестокость слов на вкус до того, как ответить. — Думаю, ты и не поймешь. Вряд ли они льстят четвертому месту. Он вынес все презрение, которые мог, через слова. Олли не было стыдно за свои результаты, но сход? Кими знал, что это причинит боль. Вот, почему он это сказал — надавить на самое больное место до тех пор, пока Олли не сможет сосредоточиться ни на чем, кроме собственной открытой раны. Слезы стали непрошенными, и он надеялся, что они не выйдут через голос. — Это так низко, Кими, — сказал Олли. Он не кричал. Наверное, увидел это именно тем, чем оно и являлось — отчаянный бред встревоженного ребенка, который хочет, чтобы он отвел взгляд. Боже, иногда Кими казался таким юным рядом с ним, таким незрелым. Его защитный механизм уже предал его, как грустную, одинокую девочку-подростка — ему всегда нужно вести себя как девчонка при любой возможности? — И необязательно. — Ну, ты же уже думаешь, что я тупой ребенок, нет? — Кими презрительно усмехнулся. Он подобрал пластыри и ткнул ими в чужую грудь. — Дай собаке дурную кличку, и все ее так и запомнят, — какая странная идиома. Откуда она пришла? — Я не думаю, что ты глупый, и не думаю, что ты ребенок, — сказал Олли, перехватывая пластыри и убирая их на массажный столик. Его голос становился громче и развязнее, злость проникала сквозь. Это работало. — Я думаю, что ты ранишь себя и тебе нужно остановиться, и ты– ты говоришь, что сможешь справиться сам, но прошло два блядских года, и ты не остановился, так что прости, что я не могу поверить тебе на слово! Кими стоял, замерший. — Так ты думаешь, что я тупой, — сказал он, уже тише. Это подводило к жалости — очевидно, делая его злей, не выведет его из комнаты без острых предметов с собой, но заставить его почувствовать жалость может сработать. С грустным взглядом на лице, он переубедит Олли. — Я буквально только что сказал, что так не считаю, — пренебрежно сказал Олли. — Ты можешь уже просто, блять, меня послушать? — Нет, ты сказал, а потом такой: «Кими, ты такой глупый, ты что не знаешь, что творишь?». Я не глупый, ладно, Олли? Если бы хотел обойтись без этого, я бы давно это сделал! — Олли сморщил брови из-за крика или собственного бессилия. План Кими уже разбился в прах. — И если я хочу ранить себе, то никто не сможет меня остановить! — Откуда ты это знаешь? Это я знаю, нет? Никто даже не пытался тебя остановить. Дай мне булавки и посмотрим, что случится. Кими почти рассмеялся на подобную наивность. — Ты думаешь, я не выкидывал их раньше? К твоему сожалению, я могу купить их где угодно. И если я захочу, то куплю. Ты никак не сможешь меня остановить, если я этого не захочу, а я хочу, так что мне плевать, что ты хочешь. — А если бы ты знал, что разочаровываешь меня каждый раз, когда покупаешь новые? Это не поможет? Совсем? — Олли уже умолял, явно. Кими не понимал почему; в конце концов, это всего лишь порезы — едва ли глубокие, — на его коже, даже не видимые, которые исчезали слишком быстро. И это не было чрезвычайно — вряд ли именно следующий убьет его. — Ты думаешь, я не чувствую? — Кими подошел и развернул его спиной к двери, чтобы взглянуть на Олли по-другому. —  Ты думаешь каждый раз я не думаю о всех тех людях, которых разочаровываю? Это не помогает, и я чувствую себя плохо от этого, и, — он замолкает. Продолжать этот спор бессмысленно — Олли никогда не получит, чего желает, если не превратит это в свою привычку, и Кими скорее умрет, чем позволит этому случиться. — Я ничего не делал в этот раз, — пробормотал он, и напряжение спало с плеч. Он опустил голову, присаживаясь на диван. — Типа, я думал, что мне не придется с этим справляться, когда я просил твоей помощи со всем остальным. А потом ты пришел и решил ослепить меня этим рыцарским поступком, когда я ничего не делал. Это не справедливо, ладно? — Это не рыцарский поступок, Кими, это– я, блять, просто о тебе волнуюсь, ладно? — Олли сел рядом с ним и больше не повышал голос. — Я просто не хочу, чтобы ты себя ранил. — И ты все делаешь не так, — Кими звучал недовольно; он был недовольным. — Ладно, тогда, — сказал Олли, игнорируя чужой тон. Он звучал немного рассудительнее, чем все прошлые разы. — как правильно? — Не злись на меня. Не пытайся заставить меня чувствовать себя плохо, только чтобы я остановился. На самом деле– ты сосредоточен на боли слишком сильно. Это не работает так, — Кими не сводил глаз с их сцепленных ладоней. Периферийным зрением он заметил, как Олли придвинулся ближе. — Как это тогда работает, если не– я не понимаю, как это может быть не про боль? Как может быть боль быть не про боль? — голос Олли оставался спокойным на этот раз. Кими до сих пор не мог посмотреть на него. — Это про чувство, само действие значения не имеет. Эта– эта штука с порезами, это скорее симптом, который происходит в ответ на плохие чувства. — Но порезы и есть проблема! Ты всегда будешь чувствовать себя плохо иногда, ты не можешь остановить это, я не могу– я не могу ничего поделать. — Есть разница между чувствовать себя плохо, как нормальный человек, и чувствовать себя настолько плохо, — говорит Кими. Это слишком запутанно, он не поймет. — И я просто– тебе не нужно понимать, ладно? Я могу звонить тебе? Когда все плохо? Или видеть тебя? Я не буду раниться вместе с тобой. Это нормально, если тебе не хочется, это не станет причиной, не будет твоей виной– — Я приду, — твердо сказал Олли. — Я могу– да, я могу звонить тебе. Тебе нужно только это? Нет, это даже не малейшая часть того, что он хочет. Он хочет распутать то, как его мозг видит наказания, хочет, чтобы машина ехала немного медленнее. Он хочет чувствовать тяжесть, хочет чувствовать то, как заслуживает этого, хочет чувствовать то, как борется с машиной. Он хочет борьбы с Джорджем, хочет, чтобы он взял несколько побед. Он хочет видеть семью каждый день, вместо украденных моментов между гонками. И больше всего он хочет– Не сейчас. — Да, — говорит Кими, размазывая липкие слезы по всему лицу. — Просто– дай мне тебе звонить. Может, если он сможет убедить Олли звонить ему, он сможет убедить любить его в один день. Это была мечта незрелой подростковой девочки, но все же Кими. — Я буду звонить, — обещает Олли. И встает. Половина Кими кричит не отпускать его, а другая говорит, что у Олли есть жизнь, медиа обязанности, команда, которая рассчитывает на него. Обычные, разумные вещи. Взболтанный мозг Кими не хотел выслушать этого. — Куда ты уходишь? — глупо спрашивает он, сидя на диване и смотря на Олли снизу вверх так, что чувствовалось метафорически. Не отпускай меня. — Медиа. Мне нужно– я отложил кое-что и попросил Эстебана прикрыть меня, но он не сможет делать это вечно. Прости, я хотел бы– — Все в порядке, — перебивает его Кими, ведь он не сможет вынести ту часть, в которой Олли извиняется и говорит больше и больше, а в итоге все равно уходит, ведь никто никому ничего не обещал. — Я– я понимаю, у меня тоже много всего, я наверное пойду прямо сейчас. Олли мягко улыбается, его глаза падают на чужие руки — старые шрамы, новые мускулы, — и затем к пальцам, обмотанными свежими пластырями. Он потянулся к ним, взял ладони Кими в собственные, и провел по пластырям большим пальцем. — Надеюсь, они заживут быстро, — бормочет он. — Если тебе нужно будет больше пластырей, скажи мне. Пожалуйста. — Скажу, — ответил Кими, в первый раз за день вглядываясь в чужие глаза. — Ну, у меня теперь целая коробка есть, но... Я скажу тебе, — он говорил не про пластыри, что осознал это только на середине предложения. Олли выдохнул, опустил плечи и переставил все свое окружение за одно движение, и Кими потребовалось мгновение, чтобы понять. Олли втянул его в объятие: интуитивные и сильные руки, и запах шампуня. Сандал, слово, которое он выучил, чтобы пахнуть так же — он не поменялся с того момента, когда они обнимались в последний раз. За несколько дней до конца сезона 2025 года, после Абу-Даби, когда они не были уверены, что увидят друг друга за целую неделю до Барселоны. Кими все еще помнил ту безопасность, которую ощутил, даже если он ее переписал в голове новой. — Просто, что я не могу помочь, — пробормотал Олли в его волосы. — И прости, что злился на тебя. Это не твоя вина. — Спасибо, что пришел, — ответил Кими, заглушенно в ткань на плече. — И за пластыри. И за всё. Они отпустили друг друга через силу, ведь по-другому просто не расстались бы. Словно пластырь, словно кутикула — всё одновременно, или больно и кроваво.