Осмелиться дважды // Dare You Twice

Три года после расставания Илья справлялся. Новость о свадьбе вскрыла старые раны. Светлана позвонила четыре месяца назад. — Илюша, мне нужно кое-что тебе сказать, и я хочу, чтобы ты был счастлив за меня. Илья в ту же секунду понял, что не будет счастлив — точно не в первые тридцать секунд и, вероятно, не в первые полчаса. Уж точно не по пути домой из клиники. Там, на ее подземной парковке, сидя в машине, он и принял звонок, потому что до следующего пациента оставался еще час, ему не нужно было никуда спешить, и он просто не знал, как переварить эту информацию. Она встретила кое-кого. Бизнесмен. Канадец. Очень высокий — очевидно, она упомянула это дважды, — и Илья решил не думать об этом слишком долго, потому что у него все было в порядке. Он был взрослым человеком, который не испытывал сильных чувств к высоким бизнесменам из Канады. Полгода отношений, помолвка и неизбежное: — Ты должен приехать, Илюша. Я серьезно. Я жду тебя здесь. Ты очень важен для меня. Если ты не приедешь, я никогда тебя не прощу. И позвоню твоей маме. Она точно позвонит маме. Это не блеф. А мама неизбежно позвонит ему, и это будет куда хуже свадьбы. Он подтвердил, что приедет. Купил костюм. И точно решил, что он в полном порядке. Забронировал перелет из Москвы в Хельсинки, а оттуда в Дубровник, где Светлана решила сыграть свадьбу. Наверное, потому что Хорватия была красивой. А еще потому, что Светлана отдавала себя по максимуму всему, за что бралась. Именно это — одна из причин, почему Илья ее любил. Одна из причин, почему у них ничего не получилось. И одна из причин, почему он сейчас тащил ручную кладь в аэропорт Хельсинки в десять вечера, спеша на следующий рейс, с бутылкой минеральной воды в руке и отточенным, выработанным годами ощущением спокойствия. Аэропорт Хельсинки в десять вечера не представлял собой чего-то особенного. Все еще ходили люди, звучали объявления, и аэропорт был окутан той особой вечерней атмосферой, когда день подходит к концу, хочешь ты этого или нет. Магазины наполовину опускали жалюзи. В ресторанах закрывалась кухня. Свет люминесцентных ламп светил по-прежнему, хотя казался более тусклым. Или, может, дело в том, что Илья просто устал. Перелет из Москвы в Хельсинки занял два часа — два часа с застоявшимся воздухом на месте у окна, за которое он заплатил, чтобы смотреть на облака. У выхода 14С было тише, чем в основном терминале. Илья нашел его, опустился на одно из сидений и начал делать то, что и обычно: смотреть, запоминать, оценивать. Привычка педиатра. Ты изучаешь помещение до того, как оно понимает, что его изучают. Потому что в помещениях находятся люди, а в людях — вещи, о которых они молчат, — и их почти всегда полезно подмечать. Еще до того, как кто-то скажет что-то вслух. В десять вечера у выхода 14С были обнаружены: одна семья с младенцем, который устроил полноценную эмоциональную встряску еще где-то на выходе у багажа и теперь держался лишь на одних перекусах и упрямстве; два бизнесмена, которые выглядели смертельно заскучавшими; одна пожилая женщина с бумажной книгой, которую действительно читала — это Илья уважал; подросток за стойкой у ближайшей кофейни, которая формально была открыта, но бариста уже считал минуты до окончания смены. И еще один мужчина в дальнем углу. Он сидел совершенно неподвижно, изображая расслабленность.  Илья заметил его так же, как замечал детей в своей приемной: тех, кто сидел очень тихо, был очень хорошим и абсолютно молча напуган. Эта неподвижность была намеренной, тщательно выверенной. У него была ручная кладь. Телефон лежал экраном вверх на колене, но он на него не смотрел. Рядом стоял стакан с кофе, из которого он не пил. Он смотрел на табло вылетов с сосредоточением человека, который мыслями находился где-то в совершенно другом месте и использовал табло, как прикрытие. Илья знал этот взгляд. Возможно, он и сам выглядел так же. Осознание не делало ситуацию лучше. Она просто была более искусно замаскированна. И еще… веснушки. Это нормально. Веснушки — совершенно обычная вещь для человека. Более того, с точки зрения длительного воздействия ультрафиолета это была небольшая дерматологическая особенность, и Илья отметил их исключительно в профессиональном ключе. И решил больше об этом не думать. Он отвел взгляд. Затем посмотрел снова. Освещение у выхода творило что-то невообразимое. Веснушек оказалось гораздо больше, чем он отметил сначала. Они рассыпались по носу и скулам так, будто говорили о годах, проведенных на улице, и о полном, почти вызывающем равнодушии к солнцезащитному крему.  Как врач, Илья имел по этому поводу свое мнение. Как профессионал, держал его при себе. Как мужчина, сидящий в финском аэропорту в десять вечера по пути на свадьбу к своей бывшей девушке, он вообще не имел права думать о каких-либо веснушках. Он перестал. Вместо этого перевел взгляд на табло вылетов. Хельсинки — Дубровники: РЕЙС ЗАДЕРЖАН. Без объяснения причины. Без нового времени отправления. Просто эти два слова, мигающие перед ним. Blyat. Илья долго смотрел на экран. А потом тихо, по-русски, произнес что-то такое, что заставило подростка в кофейне поднять голову с выражением человека, который не знает ни слова по-русски, но прекрасно понял общий смысл сказанного. «Da, —  подумал Илья. — Именно». Он взял ручку чемодана. Ему нужно было выпить и занять следующие несколько часов, сколько бы их теперь ни оказалось. Через проход все еще работал бар. На данный момент этого было достаточно для плана. Он пошел вперед, потащив чемодан за собой. Когда он прошел мимо выхода на посадку, мужчина с веснушками вдруг вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, сказал что-то про табло. Это вышло сухо и устало. И, несмотря ни на что, довольно забавно. Илья остановился. Ответ вырвался раньше, чем он успел его обдумать. В этом был весь Илья: в большинстве сфер своей жизни он был очень обдуманным. Не говорил, не подумав. Не принимал решений, не прокрутив их в голове, не проверив все возможные варианты и не выбрав тот, который казался наиболее разумным. Врачебная привычка. И все же. — Finnair, — сказал Илья, повернув голову к мужчине, — очень извиняется за неудобства. Они всегда так говорят. Но мне что-то подсказывает, что им совсем не жаль. Мужчина повернулся. Вблизи веснушки были… Да, они были. Илья заметил их и снова заставил себя не думать о них, что уже начинало получаться довольно хорошо. — Они всегда так говорят? — спросил мужчина. Его английский звучал по-канадски. Эта особая ровность произношения. Гласные звучали немного иначе, чем в британском английском, и немного иначе, чем в американском. Где-то под этим угадывалось французское влияние. Возможно. — Каждый раз, — подтвердил Илья. — Я четыре раза летал через Хельсинки с пересадкой. Всегда задерживают. Всегда очень извиняются, — он склонил голову в сторону табло. — Сегодня им даже не так сильно жаль. Совсем обленились.  Мужчина посмотрел на табло. Затем снова на Илью. Что-то в его выражении было нечитаемым — что-то больше, чем просто усталость в десять вечера в аэропорту. — Сколько обычно? — уточнил незнакомец. — По вашему опыту. — В последний раз? Три часа, — Илья поправил сумку. — До этого два. Еще раз до этого, — он сделал паузу для пущего эффекта, — они полностью отменили рейс. Им было очень, очень жаль. Мужчина посмотрел на него. — Я шучу, — сказал Илья. — Насчет отмены. — Точно? — Почти, — он кивнул в сторону терминала. — Тут есть бар. Все еще открыт. Я пойду туда. Вы можете продолжить ждать здесь и смотреть на табло, которое не обновят, как минимум, час или… — он пожал плечами, словно конец этого предложения был очевиден. Мужчина посмотрел на табло. Посмотрел на Илью. Посмотрел на холодный, нетронутый кофе. — Да, — сказал он после паузы. — Хорошо.

***

Они оказались в углу бара — месте, которое, как показалось Илье, словно специально было создано в аэропорту для этого случая. Бар еще работал — пусть и еле-еле, — у стойки скопилась кучка других путешественников, которые держались друг от друга на расстоянии людей, явно не хотевших начинать разговор. Освещение было теплым — таким, какое бывает в местах, где умеют создавать атмосферу вечера: вместо холодных флуоресцентных ламп мягкий янтарный свет, делавший все вокруг чуть красивее. Подошел бармен. Илья заказал виски, даже не глядя в меню. Он уже знал, что хотел — какой смысл притворяться. Мужчина рядом с ним смотрел в меню ровно четыре секунды, а затем сказал: — «Московский мул», пожалуйста. Илья поднял на него взгляд. — Что? — спросил незнакомец. — Ничего. — Вы корчите гримасу. — Я не корчу гримасу. Я русский. У нас одна гримаса. — Он взял стакан с виски, поставленный барменом. — Вы летите в Хорватию и заказываете коктейль, названный в честь города, откуда я родом. Просто отмечаю любопытное совпадение. — Он так называется не из-за города. Просто там есть имбирный эль, а я люблю имбирный эль. Вот и все. — Очень подозрительное предпочтение. — Ничего не подозрительное, это просто коктейль… — Ладно-ладно. Верю, — сказал Илья тем тоном, который ясно давал понять, что он ничуть не поверил, и сделал глоток. Мужчина несколько секунд молча смотрел на него, пытаясь изобразить раздражение, но так и не справился с задачей. А потом вдруг не выдержал и тихо рассмеялся. Илья это заметил. — Я Шейн, — сказал мужчина. — Илья. Они не стали пожимать друг другу руки. Для такой формальности было уже слишком поздно. Или, может, бар сделал свое дело.  Шейн взял свой «Московский мул», слегка покрутил бокал в руке, разглядывая его так, как разглядывают что-нибудь, зная, что за ними наблюдают, и пытаются сделать вид, что вовсе этого не замечают. — Итак, — сказал Шейн. — Уже четвертый раз летишь этим маршрутом? — Четыре раза, да. — Откуда ты? — Из Москвы. А ты? — Монреаль, — сразу же ответил он. — Долгий день. — Это уж точно, — согласился Илья. За стенами бара терминал заметно притих. Семья с малышом перебралась куда-то к ресторанной зоне… или просто окончательно выдохлась — трудно сказать. Бизнесмены ушли. У выхода 14C почти никого не осталось.  Илье еще предстояло дождаться стыковочного рейса, а до тех пор ему все равно было некуда идти. Шейн оставил холодный стакан кофе у выхода, а сам он выглядел как человек, который долго нес какой-то груз и сейчас на секунду позволил себе расслабиться. — Итак, — сказал Илья. — Дубровник. — Дубровник, — подтвердил Шейн. — Ты там уже был?  — Нет, — Шейн покрутил бокал. — А ты? — Тоже нет, — Илья ненадолго задумался. — Смотрел фотографии. Очень красиво. Очень, — он попытался найти нужное слово, — нарочито красиво. Город будто старается произвести впечатление. Шейн взглянул на него. — Ты правда думаешь, что город может слишком стараться? — Я думаю, кто угодно может слишком стараться. — Очень своеобразный взгляд на мир.  — А я очень своеобразный человек, — Илья наклонил голову вбок. — Почему Дубровник? Сам выбирал или кто-то выбрал за тебя? — Кто-то другой, — ответил Шейн таким тоном, который мягко, но совершенно недвусмысленно закрывал тему. После короткой паузы, словно решив, что все-таки стоит быть справедливым, добавил: — На свадьбу. — Ах, — кивнул Илья. — Я тоже. Шейн посмотрел на него. — Ты едешь на свадьбу в Дубровник. По лицу Шейна что-то промелькнуло — едва заметно, словно тень. — Кто… — начал он, но тут же передумал. — Ты… ты хорошо знаешь пару? Илья покрутил стакан в руке. — Невесту. Мы старые друзья. — Он произнес это так, как давно привык: легко, без особого назначения. — Она… что ж, мы давно друг друга знаем. Она пригласила, и я согласился. Так обычно и бывает, когда Света о чем-то просит всерьез. На лице Шейна снова мелькнуло то выражение. На этот раз уже не просто мелькнуло.  — Света… Светлана Ветрова? — спросил Шейн. — Ты знаешь ее? — уточнил Илья, хотя у него уже начинала вырисовываться картинка происходящего. — Я… — Шейн поставил бокал. Снова взял. — Я знаю Риса. Жениха. Я его… Мы знакомы с восьми лет, — пауза. — Я его шафер. Бар по-прежнему тонул в ярком янтарном свете. Где-то за ними замигало табло вылетов. Илья посмотрел на Шейна. Шейн — на него в ответ. Одна и та же свадьба. Двадцать минут они сидели здесь, разговаривая ни о чем, и все это время они собирались лететь на одну и ту же свадьбу, даже не подозревая об этом. Теперь знали оба. Илья сделал глоток виски. — Мир тесен, — сказал он. — Ага, — ответил Шейн. В голосе появилось что-то осторожное, чего еще полминуты назад не было. — Мир тесен. Несколько секунд они смотрели друг на друга дольше, чем требовала вежливость. Затем Илья сказал: — Ну что? Монреаль против Москвы. Где зима хуже? Защищай свой город. У меня по этому вопросу очень строгое мнение, а спорить не с кем. Шейн моргнул. Потом улыбнулся, и та настороженность на лице начала немного рассеиваться. — Прошу прощения, но зимы в Монреале… — Уже неправильный ответ, — сказал Илья. — Продолжай. Спор о зимах Монреаля и Москвы продолжался сорок пять минут. Объективно говоря, это было слишком долго для разговора о погоде между двумя незнакомцами в аэропорту Финляндии. Никто из них этого не признал. Оба были слишком заняты тем, что с увлечением доказывали друг другу чужую неправоту. И, как с некоторым удивлением обнаружил Илья, это было веселее, чем быть правым в одиночку. — Ты просто не понимаешь, — сказал Шейн в третий раз с пылом человека, который дважды все идеально объяснил, но так совершенно не мог взять в толк, почему до собеседника еще не дошло. — Ветер идет со стороны реки Святого Лаврентия, и это… это совершенно особый холод. У него злой умысел. — Умысел, — повторил Илья. — Да. — У ветра есть умысел. — У Монреальского ветра, да. Илья задержал на нем взгляд. — Шейн, — сказал он. — Я из Москвы. В январе там бывает так холодно, что дыхание замерзает еще до того, как успевает вырваться изо рта. Не потом. До этого. Воздух перед твоими губами уже лед, — он поднял стакан виски. — У твоего ветра есть умысел. У моего — жертвы. Шейн открыл рот. Закрыл. На его лице происходило что-то странное: выражение изо всех сил старалось оставаться несогласным, но постоянно мелькало что-то иное. — Это… — начал он. — Знаю. — Я вообще-то не собирался сдаваться. — Это я тоже знаю. — Я вообще-то хотел сказать, что это другая категория холода, и сравнивать их несправедливо… — А-а, — серьезно кивнул Илья. — Так ты признаешь, что в Москве холоднее. — Это не… — Шейн ткнул в него пальцем. — Я этого не говорил. — Но имел это в виду. — Абсолютно не это я… — он осекся. Поджал губы. На секунду посмотрел в потолок — так смотрят люди, которые проводят ревизию собственных слов. Изо всех сил подавил улыбку и наконец с величайшим достоинством произнес: — Мне определенно понадобится еще один коктейль, прежде чем я продолжу этот спор. Илья подозвал бармена. — Мудрое решение, — сказал он. — Во время проигрыша в споре важно поддерживать водный баланс. — Я не… — Шейн вздохнул. — Ты невыносим. — Тоже вероятно, — с неприкрытым удовольствием согласился Илья. Принесли второй раунд напитков. Шейн ухватился за «Московский Мул» так крепко, словно ему нужно было за что-то держаться. От взгляда Ильи это не ускользнуло, но комментировать он не стал. Некоторые вещи лучше просто оставить как есть. — Итак, — после паузы сказал Шейн. — Врач. — Да. — Какой? — Детский. — Илья заметил, как лицо Шейна смягчилось, как и у всех, кто слышал этот ответ. Словно эта информация что-то меняла. Он перестал удивляться. — Педиатр. В Москве. Уже почти восемь лет. — Тебе нравится? Не «должно быть, очень благодарная работа» или «ой, как мило», а простой вопрос, заданный так, будто человеку действительно важно получить ответ. Илья на мгновение задумался. — Да, — сказал он. — Это… — он ненадолго задумался, подбирая слово. — Работа трудная. Дети болеют, часто чего-то боятся. Родителям тоже бывает страшно, что еще хуже, но… — он покрутил стакан. — Дети честные. Они ничего не изображают. Если им страшно — они говорят. Если чувствуют себя лучше — они говорят. Там нет… — он неопределенно повел рукой, словно охватывая все сразу: аэропорт, людей вокруг, весь этот вечер. — Нет этого притворства. В этом есть что-то… — он сделал паузу. — Успокаивающее. Шейн несколько секунд молча смотрел на него. — Неожиданное слово. — Ты спросил, нравится ли мне. А не легко ли это. — Справедливо, — тихо ответил Шейн. Он произнес это особым тоном, который появлялся всякий раз, когда разговор поворачивал в неожиданное русло. Он посмотрел на свой коктейль. — Я играю в хоккей. Илья приподнял брови. — Профессионально? — Да. — За Монреаль? На лице Шейна мелькнуло что-то едва уловимое — настороженное, быстро исчезнувшее. — Я играю за одну команду в МХЛ,  — он сказал это так, как говорят люди, привыкшие выдавать подобную информацию небольшими порциями, сначала проверяя реакцию собеседника и лишь потом решая, стоит ли говорить больше. — Я играю с четырех лет. По сути, никогда больше ничем другим не занимался. — Тебе это нравится. Это не вопрос. Шейн взглянул на него. — Да, — сказал Шейн. — Нравится. — Пауза. — Чаще всего. Илья услышал это «чаще всего», но ничего не сказал. Просто взял виски и позволил этой фразе повиснуть между ними. Некоторых вещей лучше не касаться. Эта — одна из таких.

***

К моменту, когда они заказали по третьему напитку, бар заметно опустел. Остальные пассажиры ушли — кто к выходам на посадку, кто в туалет, кто на поиски места, где можно прилечь. Бармен уже занимался привычными делами к концу смены, протирая барную стойку и расставляя все на места, — та маленькая хореография, с которой заведение готовится закрыться, хотя формально еще открыто. По сути, остались только они в этом мягком приглушенном свете помещения. Через вход в бар виднелось мигающее табло с надписью РЕЙС ЗАДЕРЖАН. И никаких новостей. Finnair совсем не торопился. Разговор успел пройти путь от пустой болтовни к чему-то менее поверхностному, от шуток — к чему-то более настоящему, а потом снова вернулся к шуткам, пока никто из них не заметил, как далеко они ушли. Они успели обсудить унизительное качество самолетной еды — у Ильи по этому поводу было особое мнение. У Шейна — даже сильнее. Поговорили о том, как правильно ориентироваться в незнакомом городе. Илья считал, что надо «просто кого-то спросить», Шейн — что нужно «изучить все заранее», и они переглянулись с тем мгновенным взаимопониманием, которое возникает между людьми, сразу замечающими, насколько они разные. Шейн, словно раскрывая постыдную тайну, признался, что ведет таблицу с кофейнями, ранжированными по профилю обжарки и близости к аренам команд-соперников. А потом сразу же принялся защищаться, едва заметив выражение лица Ильи. — Это эффективно, — сказал Шейн. — Я ничего не сказал. — Но лицо у тебя было. — Я же сказал. У меня одно лицо. Русское. Очень постоянное. — Нет, ты скорчил гримасу. — Просто подумал о таблице, — сказал Илья. — С глубочайшим уважением. — Ты снова это делаешь… — Это очень организованно, — продолжил Илья. — Очень четко. Я впечатлен. Искренне. И ведь правда. Наличие таблицы сказало об этом мужчине по имени Шейн больше, чем последние два часа разговора. — Ты настолько любишь кофе? — Мне нужно заранее знать, во что я ввязываюсь. — Еще до самого события. — Да. — Так ты всегда… подготовлен. Шейн взглянул на него. — Это была критика? — Нет, — ответил Илья просто, без шутки, и уже это само по себе было высказыванием. — Мне кажется, ты просто такой. Повисла пауза. На лице Шейна отразилось что-то сложное, но быстро это спрятал, словно надел броню раньше, чем Илья успел до конца увидеть, как она исчезает. — Да, — сказал Шейн. — Думаю, так и есть. За окном медленно проехал самолет, ярко освещенный на фоне ночи. Они оба молча проследили за ним взглядом. Это было молчание людей, чей разговор уже нашел собственный ритм. Затем, не отводя глаз от окна, Шейн сказал: — Она, наверное, очень близкая подруга. Раз ты летишь туда один. Илья задумался. Вопрос звучал непринужденно. И ответ он дал такой же: — Да. И это потому что она попросила, — сказал он. — И я согласился, — он поднял стакан с виски. — Все просто. Шейн тихо хмыкнул — не то в знак согласия, не то наоборот. — Тебе так не кажется, — сказал Илья. — Я думаю… — Шейн сделал паузу. — Я думаю, что полететь на свадьбу из Москвы в Хорватию — это не пустяк. Для этого нужно очень большое «да».  Илья несколько секунд смотрел на него. Шейн все еще не отрывал взгляда от окна, от темноты и медленно движущихся в ней самолетов. Он вроде бы говорил о чужой ситуации, но думал явно о своей. — Она важный для меня человек, — сказал Илья. — Когда важный человек о чем-то просит, ты делаешь, — он наклонил голову вбок. — Рис просил тебя? — Да, — Шейн покрутил стакан в руке. — Еще пять лет назад. Еще до того, как он встретил… — он запнулся. — Он попросил пять лет назад. Сказал, что, когда бы он ни женился, хочет, чтобы я был его шафером, — пауза. — Я еще тогда сказал «да». — До того, как узнал, что свадьба будет в Хорватии. — До того, как узнал о многих вещах, — легко сказал Шейн, очевидно имея в виду что-то другое. Илья это понял, но не стал спрашивать. — Финляндия — самая счастливая страна в мире, — вместо этого сказал Илья. Шейн посмотрел на него. — Что? — Семь лет подряд. Очень стабильный результат, — Илья обвел рукой бар, пустой терминал за его пределами и место, где должен был быть бармен, но куда-то отошел. — Может, это потому, что они закрываются в полночь и идут спать. Знают, когда нужно остановиться, — он закончил свой виски. — Кажется, в этом секрет счастья. Не говорить о своих чувствах. Просто… идти спать.  Шейн долго смотрел на него. А потом — неохотно, беспомощно, словно смех вытаскивали из него клешнями, — рассмеялся. — Удивительно, но это самая депрессивная вещь, которую я сегодня слышал. — Мы посреди ночи застряли в Хельсинки. Бар закрывается. Твой стандарт «депрессивного», может быть, не очень высокий прямо сейчас. Шейн открыл рот. Закрыл. Посмотрел на напиток. Посмотрел на Илью. — Ладно, — сказал он. — Справедливо. Илья спрятал улыбку в стакане.

***

Все началось, как и большинство вещей между ними, с фразы Ильи. Табло отправлений не обновлялось почти три часа. Бармен переместился куда-то в угол бара и, кажется, вошел в медитативное состояние. Шейн почти осушил третий стакан «Московского Мула», виски Ильи тоже подходил к концу. Хельсинки за окнами оставался в своем репертуаре, ни капли не переживая о том, что двум людям нужно было куда-то лететь. Шейн медленно крутил свой стакан. Это не выглядело нервным движением — скорее, он глубоко ушел в свои мысли. Илья уже начал замечать за ним эту привычку: если Шейн крутил стакан, значит, в голове у него запустился мыслительный процесс. Илья смотрел на него какое-то время. — Давай поиграем в «Правду или действие», — сказал он. Шейн поднял взгляд и закатил глаза. — Мы взрослые люди. — Да. — В аэропорту. — Тоже верно. — На улице глубокая ночь. — Шейн, — Илья поставил рокс на стойку. — Правда или действие? Шейн посмотрел на него с выражением человека, который тщательно взвешивал все «за» и «против». Затем взял свой «Московский мул».  — Правда, — сказал он. — Конечно же. — Конечно же, — согласился Илья. Шейн бросил на него нечитаемый взгляд, но он уже произнес: — Самая неловкая история на работе. Поехали. Шейн даже не колебался. — Я как-то потерялся на собственной арене. Илья уставился на него. — Новый сезон, — объяснил Шейн. — В феврале полностью переделали систему коридоров. В итоге перед разминкой я оказался в раздевалке гостей. Меня увидели трое игроков команды соперника. — И что ты сделал? — с интересом спросил Илья. — Я сказал, что проверяю трубы. — Трубы… — Я запаниковал…  Илья опустил стакан и громко рассмеялся. Шейн попытался выглядеть оскорбленным, но сразу же провалился. — Твоя очередь, — сказал Шейн, указывая на него пальцем. — Ладно. Баш на баш, — Илья взял себя в руки. — У меня был пациент, мальчик шести лет. Очень серьезный пацан. Очень… — он поднял ладонь, показывая что-то маленькое и чрезвычайно важное. — Очень солидный. Приходит, я здороваюсь, спрашиваю, как он себя чувствует. Он смотрит на меня и начинает рычать. Как динозавр. Очень по-настоящему, от души.  Шейн молча уставился на него. — Я сказал, что он очень страшно изображает динозавра, — продолжил Илья. — И он сразу же начал плакать. Потому что он не изображал динозавра. Он просто здоровался. У него болело горло, — он покачал головой. — Все, мы это не обсуждаем. Шейн еще несколько секунд смотрел на него, а потом расхохотался. — Ты сам мне только что рассказал. — И ты больше никогда об этом не вспомнишь, — сказал Илья. — Правда или действие? — Правда, — ответил Шейн и, прежде чем Илья успел что-то возразить, продолжил: — Не начинай. — Я ничего не сказал. — Ты собирался сказать, что это предсказуемо. — Я собирался сказать «конечно». А это совсем другое слово. С совсем другой энергией, — заключил он. — Ладно. Тайный навык. Тайное хобби. Что-то, о чем никто не знает.  Шейн покрутил коктейль в руках. — Я составляю плейлисты, — сказал он, словно признаваясь в чем-то незначительном. — Для всего. Для разминок, для заминок, для вождения, под разное настроение. У меня есть один, который называется «Утро вторника», куда я добавлял треки четыре года. Я никогда не слушал его от начала до конца. Илья окинул его взглядом. — Почему бы и нет. — Он не закончен. — Сколько там треков? — Двести сорок семь. — Шейн. — Он не закончен, — повторил Шейн с большим достоинством. Взгляд Ильи остановился на нем. Плейлист, который он собирал четыре года и еще не закончил. В этом была особая нежность и трепетность, с которой делаешь что-то, необязательно стремясь довести до конца. Илья проникся этой нежностью и все же продолжил разговор. — Цинга, — сказал он. Шейн моргнул. — Что, прости? — В прошлом феврале. Я думал, что у меня цинга, — сказал он тоном человека, который давно оставил прошлое позади. — Я вымотался. У меня заболели десны, и я начал искать симптомы в интернете. — Ты смотрел собственные симптомы. — Я переживал… — Ты врач… — Да, поэтому это и было так неловко, — сказал Илья. — Я знаю. Я поставил себе диагноз цинги в два часа ночи. Пошел в аптеку и накупил себе витамина С. Фармацевт смотрел на меня с большим опасением, — он сделал паузу. — Понятное дело, я просто ел недостаточно фруктов. Вот и вся история. Шейн рассмеялся, и Илья смотрел на него с особым удовлетворением, которое испытываешь, когда шутка попадает точно в цель. — И витамин С помог? — смеясь, спросил Шейн. — Да. Сразу же. Три дня, и я был здоров, — Илья снова взял свой виски. — Вероятно, никакой цинги. Но я на всякий случай стал есть больше фруктов. Теперь я гораздо здоровее. Есть цитрусовые очень полезно, — отметил он.

***

Бар почти прекратил существование. Другие пассажиры ушли с концами. Бармен исчез и решил, что они сами как-нибудь справятся. Было в этом что-то очень доверительное. Или очень финское.  Еще три лампы совсем погасли. Теперь свет оставался только в этом уголке бара — мягкий, приглушенный, почти интимный. За стеклом пустовали выходы на посадку. Табло все так же терпеливо мигало словами РЕЙС ЗАДЕРЖАН, обращенным в пустоту. Два часа ночи. Хельсинки жил своей привычной жизнью. Шейн сидел, опершись локтями о стойку. От той тщательно выверенной позы, в которой он сидел у выхода на посадку, не осталось и следа — исчезла сразу после второго круга напитков. Он смотрел на Илью с выражением лица, которое становилось все труднее читать. Не потому, что Шейн вдруг стал лучше скрывать свои чувства. Наоборот — потому что скрывал все меньше. И от этого становилось только сложнее. — Правда, — сказал Шейн. И после паузы добавил: — Задай мне настоящий вопрос. Илья посмотрел на него. Настоящий. Будто цинга, трубы и плейлист не были настоящими. Были же. Просто не теми настоящими вопросами, которые действительно имеют значение. Не теми, что лежат глубже. До которых нельзя добраться сразу — сначала нужно пройти через поверхностные разговоры, прежде чем человек напротив тебе доверится. — Ладно, — ответил Илья. Он задумался всерьез, что с ним случалось нечасто. Это заняло больше времени, чем обычно, потому что Шейн развернулся к нему на барном стуле, а вместе с ним словно приблизились и его веснушки. Веснушки, которые Илья весь вечер старался отмечать только с профессиональной точки зрения. Но делать это с каждой минутой становилось все труднее. — Чего ты хочешь? Что-то, что ты никому не рассказывал, — Илья поднял взгляд. Шейн замер. К этому моменту Илья понял: когда Шейн замирает вот так, значит, внутри происходит что-то настоящее. Он поднял стакан виски, давая Шейну столько времени, сколько потребуется. — Я хочу перестать быть таким осторожным, — тихо сказал Шейн. Сказал это не Илье, а скорее, барной стойке. — Все время. У меня в сумке лежат четыре варианта речи для свадебного тоста, который мне нужно произнести в эти выходные. Четыре. Я уже знаю, чем буду заниматься в следующие четыре месяца. У меня есть плейлисты на все случаи жизни, таблицы с кофейнями, и я… — он замер. — Я очень устал. Он поднял взгляд. — Вот, — сказал он. — Вот такой ответ. Илья несколько секунд смотрел на него. — Это хороший ответ, — произнес он без какого-либо намека на шутку. Шейн выдержал его взгляд еще мгновение. Потом отвернулся — плавно, почти машинально. Броня снова приобрела свои привычные очертания. — Твоя очередь. Илья собирался ответить чем-нибудь смешным. У него даже был готовый ответ. Что-то легкое, что-то, что вернет их разговор в прежнее русло. Но вместо этого… Он открыл рот. — Я поехал на эту свадьбу, — сказал он, — просто потому что подумал, что смогу что-то исправить, — он покрутил стакан. — Не знаю, что именно. Я думал, что, может, если увижу ее счастливой, увижу их… то смогу наконец поставить точку, — он сделал паузу, — вместо того, чтобы оставить… — он неопределенно махнул рукой. Оставить эту дверь приоткрытой. Уйти и убедить себя, что это и есть точка. Шейн посмотрел на него. "Старые друзья" — сказал Илья ранее. Что-то изменилось в выражении лица Шейна. Там не было ни жалости, ни сочувствия. Скорее… узнавание. Узнавание человека, который понимает, знает изнутри, что значит — сказать такое легко и непринужденно. Хотя на самом деле это не так. Он не стал копать глубже. — Как думаешь, — осторожно сказал Шейн, — это поможет поставить точку? Илья честно задумался. — Спроси меня еще раз в конце выходных. — Хорошо. Пауза. — Хорошо, — сказал Илья.  Он посмотрел на Шейна. На веснушки, еще различимые в проблеске мягкого янтарного света. Подумал о четырех вариантах свадебной речи и вот этом повисшем, теплом, с ноткой опасности: «Я хочу перестать быть таким осторожным». Подумал о том, как весь вечер взгляд Шейна неизбежно соскальзывал к губам Ильи, пока тот говорил, будто Шейн думал, что это незаметно. Илья, конечно, заметил. Посмотрел на руки, сжимавшие почти пустой стакан. Пальцы едва заметно напрягались, потом расслаблялись и напрягались снова. Конечно же, Илья заметил и это, но ничего не сказал. Оставил как есть. — Правда или действие, — продолжил Илья. Шейн посмотрел на него. На его лице что-то заметно изменилось. То самое выражение сосредоточенности, когда он что-то обдумывал. А затем, словно удивившись самому себе, сказал: — Действие. Теперь смотрел Илья. — Действие, — повторил Шейн. Более уверенно на этот раз. Словно сверился с ответом внутри себя и понял, что он не изменился. Погасла последняя лампа. Теперь свет исходил только от самого бара. За окном темнела взлетная полоса. Хельсинки давно перевалил за полночь, и ему было совсем не жаль. Бармен исчез окончательно, как и другие пассажиры. Только они, тихий пустой выход на посадку и табло, терпеливо мигающее РЕЙС ЗАДЕРЖАН. Илья посмотрел на Шейна в полумраке. На веснушки, ставшие мягче в этом свете. На челюсть, уже не такую напряженную, как у выхода 14С. На то, как привычная собранность его отпускала — маленькими, почти незаметными шагами.  Илья подумал о том, как он произнес «действие» во второй раз — гораздо более уверенно. Словно Шейн принял окончательное решение и был ему верен. Хочу перестать быть таким осторожным. Da, — подумал Илья. — Я знаю. Посмотрел на него еще мгновение. — Тогда твое действие… — сказал Илья, — поцеловать меня. В баре стояла почти абсолютная тишина. Шейн смотрел на него не отрываясь. Илья видел все. Видел, как мысли проносились одна за другой. Что это все значит?  Какой правильный ответ? Чего он хочет? Чего я… Он видел, как внутри Шейна происходили сложные мыслительные процессы, и уже хотел отмахнуться. Забудь. Шутка. Прости. Но… Шейн крепче сжал бокал. Взгляд упал на губы Ильи и задержался там на несколько слишком долгих секунд. — Хорошо, — сказал Шейн. Очень тихо. Словно это слово уже давно ждало нужного момента, чтобы сорваться с губ. Он наклонился ближе. Где-то в этом движении Илья успел предположить, что поцелуй будет быстрым и сдержанным. Ответственным исполнением «действия». Доказательной галочкой, что вызов принят. Игра завершена. Шейн сократил расстояние между ними. Его губы нашли губы Ильи. И вдруг совершенно неожиданно Шейн тихо выдохнул — едва уловимый звук где-то в глубине горла. Совсем тихий, крошечный, не предназначенный ни для кого. В нем было облегчение. Облегчение человека, который долго нес что-то хрупкое, а потом, всего на одно беззащитное мгновение, позволил себе это отпустить. Илья его услышал. Он замер. А потом перестал сдерживаться. Может, всему виной были три бокала алкоголя, или закрывающийся бар, или чертовы веснушки. Он не мог описать, почему. Первым двинулся Илья. Или Шейн. Это не имело никакого значения. Они оба. Рука Ильи скользнула в волосы Шейна, другая легла ему на щеку. Под большим пальцем оказались веснушки. Bozhe moy. Эти веснушки. И Шейн снова издал тот тихий звук. На этот раз он звучал иначе — менее удивленным, более… Илья не мог подобрать этому слова. Не мог подобрать слова ничему из этого. Впервые за долгое время он существовал вообще без языка. Рука Шейна поднялась между их телами. На долю секунды Илья подумал: Вот сейчас. Сейчас остановит. Нам не стоит… Но ладонь Шейна легла ему на воротник и осталась там. Ах. Поцелуй стал глубже. Шейн целовался совсем не так, как ожидал Илья: без игры, без привычной защиты. Его губы были теплыми, уверенными, слегка отчаянными — так целуется человек, который слишком долго запрещал себе чего-то хотеть и вдруг в одно простое мгновение это получил. Ладонь Ильи соскользнула со скулы Шейна к линии челюсти, слегка запрокинув его голову, и этот новый угол опьянял. — Da, vot tak, — тихо, низко, совсем себя не контролируя, простонал Илья. Шейн будто проглотил эти слова и прижался ближе. Его колено оказалось между коленями Ильи, а вторая рука соскользнула с воротника ему на бок, крепко сжимая.  Илья притянул его к себе. Шейн подался ему навстречу без малейшего колебания, издав тихий, почти отчаянный звук, который осел у Ильи где-то под ребрами и остался там. Пальцы Ильи крепче обхватили его волосы. У Шейна сбилось дыхание. Они оба окончательно соскользнули с барных стульев.  Вообще-то они все еще были в баре. Технически. Илья чуть отстранился. Шейн тут же потянулся следом. С его губ сорвался тихий, почти умоляющий звук, когда он снова потянулся к губам Ильи. Его руки сжались сильнее, притягивая ближе, не позволяя даже этому крошечному расстоянию между ними существовать и секунды. — Ty… — мягко сказал Илья. Не по-английски. А значит, Шейн не мог понять. Наверное, поэтому Илья и произнес это. — Что? — спросил Шейн. Его голос стал ниже, чем за весь вечер. Взгляд затуманился, помутнел от невысказанного желания. Рука все еще лежала у Ильи на боку. — Ничего, — сказал Илья. — Иди сюда. То, что произошло в следующие несколько минут, технически все еще было в баре. Технически. Илья начал медленно теснить Шейна назад. По пути они опрокинули один из барных стульев и даже не обратили на это внимания. Шаг. Еще шаг. Пока спина Шейна не коснулась стены в небольшом промежутке между баром и входом в служебную комнату. Там они были полностью скрыты от посторонних глаз. Ладонь Ильи соскользнула с челюсти Шейна на затылок и мягко притянула ближе. Он коснулся губами его шеи, и голова Шейна тут же откинулась назад. Он прикрыл глаза, и с приоткрытых губ слетел тихий стон. От того осторожного человека, которого Илья встретил у выхода 14С, не осталось и следа. Илья невольно улыбнулся ему в кожу. Затем поцеловал шею еще раз и почувствовал губами, как Шейн сглотнул. — Не останавливайся, — сказал Шейн тихо и решительно. — Ne sobirayus, — ответил Илья. Не собирался. Ни на секунду. Он медленно двинулся ниже — от шеи к ключице, неторопливо, намеренно, каждые несколько секунд оставляя поцелуи и чувствуя, как дыхание меняется: становится менее сдержанным, все более сбивчивым, а сам он — менее настороженным. Затем Илья медленно провел языком вдоль всей его шеи снизу вверх. Шейн вздрогнул всем телом — от места соприкосновения до кончиков пальцев. Илья поднялся выше. Нашел чувствительное место за ухом Шейна, прижался к нему губами, едва заметно коснулся зубами — ровно настолько, насколько нужно… Шейн содрогнулся. У него перехватило дыхание. Его руки тут же легли Илье на спину, крепко вцепившись, словно ему было жизненно необходимо за что-то держаться.  Илья повторил движение снова, потому что привык все делать основательно. И потому что реакция Шейна того стоила. — Bozhe moy, — пробормотал Илья ему в шею. — Ты все время это повторяешь, — выдохнул Шейн. — Da. — Ладонь Ильи крепче сжала его талию, притягивая к себе. — Потому что ты… — он не закончил предложение. Вместо этого снова поцеловал его, глубоко и жадно, и Шейн издал звук — тот самый звук, как в первый раз, тот, с которого все началось, — и его бедра снова подались вперед, а в голове Ильи пронеслось: Мы в баре. Пустом публичном баре. В Финляндии — самой счастливой стране на свете. Может быть, вот он, настоящий секрет счастья: двое людей в закрывающемся баре в аэропорту после полуночи принимают очень спорные решения… Шейн нежно прикусил его нижнюю губу. Илья мгновенно забыл о Финляндии. Руки Шейна пришли в движение: сначала скользнули по его спине, потом по талии и уверенно опустились ниже. Обе ладони легли Илье на ягодицы, притягивая его вплотную, всем телом сразу, и Илья глухо простонал ему в губы. Шейн прижал его ближе, медленно и намеренно подавшись бедрами вперед — движение получилось таким неспешным и сокрушительным, что Илье стало сложно дышать. Илья ответил тем же. Они начали двигаться, потираясь медленно, отчаянно, все сильнее прижимаясь друг к другу, ловя это ощущение близости. Их тела безошибочно ощущали друг друга. Между ними не оставалось ни малейшего расстояния. Уже невозможно было притворяться, будто это не ясно, чего они оба хотели дальше. Илья подался вперед. Шейн выдохнул ему в губы тяжело, бессильно. Его голова откинулась к стене, а бедра снова потянулись навстречу Илье, снова пытаясь вернуть то найденное ощущение. Илья не стал его этого лишать и прижался ближе.  Шейн снова издал тот звук — тихий и надломленный, — и обеими руками уцепился Илье в спину, будто готов был вот-вот упасть. Ладони Ильи скользнули по груди Шейна. Под пальцами быстро и неровно билось сердце. Затем ниже — по ребрам, к краю футболки. Пальцы скользнули под ткань, коснувшись теплой кожи, ощутили напряженные мышцы живота и медленно двинулись дальше, к линии пояса. Кончики пальцев остановились у края брюк, легко зацепились за него, едва заметно потянули, просто достаточно, чтобы… ... Чтобы в это мгновение в аэропорту раздалось объявление. — Вниманию пассажиров. Рейс Finnair HR1221 в Дубровник готов к посадке у выхода 14С. Приносим извинения за задержку. Они разорвали поцелуй, тяжело дыша. Объявление сделало свое дело — прорвалось через все остальное. Сквозь жар, темноту и бар, который давно перестал быть просто баром. Теперь они снова стали лишь двумя людьми, прижавшимися друг к другу в закрытом баре аэропорта посреди ночи, пока холодный флуоресцентный свет из терминала безжалостно освещал происходящее, возвращая ему истинный вид. Илья отступил назад, опустив руки. Кончики пальцев все еще горели теплом чужой кожи. Шейн выпрямился. Они посмотрели друг на друга. Вот эта часть. Вот это «после». Вот это «а что дальше?» Холодный свет из терминала падал на них со стороны выхода, над которым табло уже показывало ПОСАДКА. К этой части они были не готовы. Рубашка Шейна выбилась из штанов. Губы были красными, припухшими. Его волосы были… Илья создал это творение вселенной сам, своими руками. На табло не прекращало мигать слово ПОСАДКА. Шейн посмотрел на него, перевел взгляд на пол, а затем на Илью — коротко, мимолетно — как смотрел на вещи, которых не планировал, — будто его голова была заполнена цифрами, которые никак не сходились. Он прокашлялся. — Ну… — сказал он. — Ну… — сказал Илья. Пауза между ними не была очень уютной. Уютной она была до этого: в приглушенном свете, в игре, в пяти часах, проведенных вместе, когда происходящее казалось естественным и понятным. Шейн потянулся за курткой, затем за ручной кладью выверенным движением человека, который дал слабину, но мог быстро собрать себя по частям с отточенной годами привычкой. Куртка. Осанка. Выражение лица. Челюсть снова напряглась. Броня с тихим щелчком встала на место. На все ушло пятнадцать секунд. И это были самые грустные пятнадцать секунд в жизни Ильи. А ведь он работал с больными детьми. Он хорошо знал, как выглядят пятнадцать секунд человека, который собирает себя по кусочкам. Шейн открыл рот. Закрыл. Попытался снова. — Нужно идти на посадку. У меня бизнес-класс, — сказал он, как будто это было так важно сказать. — Хорошо, — кивнул Илья. Никто из них не сдвинулся с места. Шейн еще несколько секунд стоял с ручной кладью в руке, с тем самым тщательно выверенным выражением лица. Только в глазах мелькало что-то — что-то, что он еще не успел спрятать. Что-то, что можно было поймать, если всмотреться. Илья всматривался. Но Шейн отогнал и это, возвращая лицу невозмутимый вид. — Увидимся там, — сказал он, отводя глаза и пытаясь избежать взгляда Ильи. — Увидимся там, — сказал Илья. Шейн не оглядываясь двинулся в сторону выхода. Илья еще немного посидел в темном, уже закрытом баре. Свет внутри давно погас; только холодное флуоресцентное освещение из терминала заливало помещение — ровное, яркое, беспощадно честное, заставляющее все выглядеть именно таким, каким оно было на самом деле. Он поднял свой стакан. Пустой. Опустил. Подумал о том звуке, что издал Шейн. Поправил куртку, взял ручную кладь и направился к выходу 14С. Это было разумно. Единственное, что оставалось сделать. Очевидный следующий шаг в цепочке событий, которая — от табло вылетов до бара, от игры в «Правду или действие» до тех пятнадцати секунд — целиком и полностью выходила за пределы всего разумного. Он поднялся на борт. Нашел свое кресло. У окна — он всегда доплачивал за место у окна, — хотя сейчас не мог даже вспомнить, почему. Где-то в этом самолете был Шейн. В бизнес-классе, отделенном занавеской, двадцатью рядами и тем, что случилось между ними в баре. Тем, чему Илья еще не нашел названия. И уж точно не собирался искать на высоте тридцати футов над Адриатическим морем.  Он посмотрел на темноту за окном. Хельсинки исчезал за облаками. Он подумал о веснушках. Он подумал о том звуке. Он вставил наушники. И закрыл глаза.