Господин Чон

Одинокая карета медленно продвигалась по извилистым улочкам. Ее колеса мерно постукивали по булыжной мостовой, а сидящий внутри господин, облаченный в элегантный камзол из тончайшего сукна синеватого оттенка, не мог оторвать взгляда от проплывающего за окном зрелища. Каждый поворот открывал новые картины: вот промелькнула старинная церковь с островерхой крышей, украшенной искусной резьбой; там, впереди, виднелась площадь, где бойко торговали ремесленники; а слева — величественный особняк с колоннами, хранящий в своих стенах множество потаенного. В воздухе витал неповторимый аромат главенствующего времени: пряности из лавки аптекаря, свежеиспеченный хлеб из ближайшей пекарни, дым из труб и едва уловимый запах конского пота. Все это сливалось в удивительную симфонию запахов, которую вряд ли бы смог оценить простой человек, но господин был омегой, с рождения способный гораздо сильнее других ощущать окружающее. Уши улавливали множество звуков: звон кузнечных молотов, доносящийся из ближайшей мастерской, смех играющих детей, приглушенные разговоры прохожих, ржание лошадей. Частенько мимо проносились другие кареты, и тогда воздух наполнялся грохотом колес и цокотом копыт. В то ясное весеннее апрельское свежее утро, когда Чонгука разбудило солнце, щедро разливающее свои золотые лучи по пыльным уголкам его студии, создавая какой-то неповторимый образ вечного творчества и непримиримого хаоса, в нем созрело решение. Решение было спонтанное, но все же за прошедший месяц вдоволь обдуманное и приведшее к четкой мысли, тяжелой и одновременно легкой, освежающей, как утренняя роса: пора остепениться. Все эти годы, проведшие в относительном одиночестве, копившемся опыте, наслаждении накрахмаленной тишиной, теперь давили тяжелым грузом на его хрупкие плечи, хотя думалось, — а, быть может, только казалось, — что все это только к лучшему, но доктор после последнего осмотра слишком недовольно качал головой. Врачеватель только вернулся из долгого путешествия в туманный и неприветливый Лондон и спешил, вероятно, к семье, но был вынужден в срочном порядке посетить дом одного уважаемого человека и по совместительству старого друга. — Все серьезнее, чем ты думаешь, Чон, — его речь была быстрой, тихой, но уверенной, пока он вытирал руки подготовленным полотенцем, — холодное чрево готово остаться таким навсегда. Тебе необходим крепкий альфа с сильным семенем, способным его оживить. Иначе течки и вовсе не вернутся. — Ты всерьез мне это рекомендуешь по медицинским показателям? — Чонгук не заметил, как скакнула в скептичном жесте наверх его бровь. — Посидеть на узле? — Похоже, что я шучу? — усмехнулся бета, аккуратно раскладывая приборы в маленький, но вместительный кожаный чемоданчик. — Твоя следующая течка может оказаться последней. Нужна сцепка. — Когда расписывал планы на год, кажется, не предусмотрел в нем появление парочки оглоедов на следующее рождество, — закатил глаза омега, вытирая с внутренней стороны бедра липкую холодную жидкость. — Тебе двадцать восемь, Чон Чонгук, — вдруг строго проговорил Сокджин, продевая руки в рукава пальто, поданным заботливой управляющей, и надевая шляпу, — можешь упрямиться сколько угодно, но меня не обманешь: если бы не хотел детей, не трясся бы так сейчас в страхе оказаться бесплодным. — Но… — А теперь прошу прощения, но я бы хотел увидеться с семьей. Чон Чонгук вовсе не был альфоненавистником, в отличие от его гиперопекающего и душащего своей заботой папы, который растил сына в абсолютном одиночестве и обратился к альфе только один раз в жизни, чтобы зачать ребенка. Конечно, он и в жизни бы не пошел на брак с ним, ограничившись походами в бордель. Всю жизнь Чон Кечхоль внушал единственному сыну, что альфы — глупы, просты и ограничены, при том эмоциональны и импульсивны, — существ, в которых нет ни ума, ни души, даже людьми назвать сложно. Так он говорил. Чонгук, конечно, так не считал, особенно когда подружился с Пак Чимином — отвязным соседским пареньком, который, в отличие от Чонгука, рос в полной семье, отличался почти нимфоманским влечением к противоположному полу и с пятнадцати лет сбегал из дома по ночам, чтобы лобызаться с бордельскими альфачами, пока, наконец, про это не пронюхали его родители и не сослали в закрытый частный духовный пансионат для юных омег в надежде привить сыну манеры и воспитание. Конечно, Пак действительно вернулся изменившимся, повзрослевшим, но на его отношение к альфам это мало повлияло. Ему нравилось «покупать» себе мальчиков на время, вешать на них ошейник и водить их на всевозможные светские мероприятия за поводок. Этой болезнью страдали в принципе многие омеги, но Пак никогда не переходил границы: относился с большим уважением, дарил много подарков, не доходил до рукоприкладства и в принципе болезненного физического воздействия, ценил только обоюдное честное удовольствие. Кто знает, сколько еще бы сгорал от стыда его бедный папенька, если бы в какой-то момент Чимин… не влюбился. — Какую, говоришь, цитадель лучше выбрать? — осторожно поинтересовался Чонгук, с недоумением осматривая порядком округлившегося друга, который с большим остервенением набросился на поданную румяную индейку. На завтрак. Его фигура, окутанная нежным платьем пастельного оттенка, казалась особенно изящной и грациозной. Да, безусловно беременность придавала его облику особое очарование. — Если хочешь холеного образованного альфика, который будет подавать тебе ручку из кареты, да томно читать сказочки перед сном, можешь смело посетить Сельскую. Но это все херня, Чонгук-а, — проговорил Пак с полным ртом, с трудом прожевывая большой кусок мяса. Наконец, он махнул рукой, и юный служка тут же метнулся к нему, пополняя стакан со свежевыжатым гранатовым соком. — Ты чего не ешь, кстати? — Да как-то… не очень хочется, — сглотнул Чонгук, оглядывая плотно накрытый стол, буквально ломившийся от изобилия мясных яств. Здесь были и румяные, истекающие соком мясные пироги, и ароматные колбаски, искусно украшенные зеленью, и сочные отбивные, источающие пряный аромат специй. На большом блюде возвышалась гора румяных котлет, а рядом расположились миски с салатами, где свежие овощи гармонично сочетались с кусочками отварного мяса. Чтобы не обижать друга, омега положил в рот кусочек сочной помидорки. — Как хочешь, — пожал плечами Пак, присматриваясь к аппетитным пирожкам, после чего, видимо, не найдя в них того, чего хотел, откинулся на спинку кресла, поглаживая живот, — а мне вот кажется, что я скоро умру. Живот лопнет. Либо от переедания, либо от того, что этот маленький говнюк разорвет меня изнутри. Ну точно альфа растет. Так вот… на чем мы остановились? — На том, какую цитадель выбрать, — вздохнул Чон, все же намазывая себе на свежий хлеб немного утиного паштета. — А, так вот! — подскочил на кресле омега, будто вспомнив о нечто важном. — Тебе, Чонгук-а, нужен нормальный альфа, а не эти педерасты, потому советую не беречь времени и скататься до Ичхонской. Только там воспитывают настоящих мужиков. — Это та, откуда отбирают альф в армию? — нахмурился омега. Он был наслышан о ней, будто там делают ставку не на образование, а на военное дело, изучение боевых искусств и взращивание альфьей воли. Альфы там жестоко конкурируют друг с другом на пути к долгожданной свободе. — Разве это лучшее место для поиска мужа? — Конечно, — хмыкнул омега, наконец, видимо, пресытившись своим гастрономическим изобилием, — тебе нужен альфа, который сможет взять над тобой контроль, нормально трахнуть и в дальнейшем быть тебе поддержкой и опорой, а не малодушный молокосос, которому ты до конца своих дней будешь сопли подтирать. Они неженки там все, в Сеульской. Только и знают, как кончать в штанишки, пока омега не прикажет их снять. Чонгук тогда только закатил глаза. Но сейчас величественное здание из серого камня возвышалось перед ним неприступной крепостью. Его массивные колонны, украшенные искусной резьбой, словно стражи, охраняли вход в судьбу неведомую, незнакомую. Высокие окна с витражными стеклами отбрасывали причудливые тени на мостовую, а тяжёлая дубовая дверь, окованная железом, казалась непреодолимым барьером между будущим и прошлым, там, где папа на смертном одре, мучаемый тяжелым раком, сознается, что его отец на его собственных глазах изнасиловал мать, когда та отказала ему в постели, и извиняется, долго извиняется, прежде чем окончательно уйти в мир иной. Чонгук никогда не был альфоненавистником, но слепая папина вера и вбитые в голову с самого детства идеи так и не позволили ему до сих пор отпустить себя и даже подумать о том, чтобы лечь с альфой в одну кровать. Однако он все же здесь. И пусть еще вчера он был уверен в своем решении, сейчас застыл перед этим монументальным сооружением, чувствуя, как сердце бьется в груди, словно пойманная в клетку птица. Руки слегка дрожали, а пальцы нервно перебирали складки камзола, выдавали внутреннее смятение. В глазах залег немой вопрос и затаенный страх перед тем, что ждало его за этими стенами. Ветер играл с кудрявыми локонами, выбившимися из прически, принося с собой запах дождя и влажной земли. Этот свежий аромат немного отрезвлял, но не мог заглушить тот внутренний трепет, который охватывал все его существо. Он чувствовал, как кровь приливает к щекам, а во рту становится сухо от волнения. Уже отсюда, с крыльца, он ощущал легкие оттенки тяжелых незнакомых ему ароматов, которые пробуждали в нем древние инстинкты: страх, вожделение, желание подчиниться. Эти эмоции были для него непонятны, не изучены, а потому жутко нервировали. Да, именно жутко. Он никогда не видел перед собой столь большого количества альф, молодых крепких непомеченных альф, раздувающих ноздри от желания разложить перед собой наконец нежное тонкое тело. Неосознанные пугающие картинки невольно вторглись в сознание, напоминая о страхе давно забытом, но все еще живущем в нем подобно надоедливому паразиту, неспособному покинуть организм хозяина и кормящимся его негативными эмоциями. Он попытался дышать, но уже чувствовал, что задыхается. Пришлось впиться коготками в изящную кожу на ладонях, чтобы отпугнуть от себя страх, но горечь в его собственном аромате уже начала ощутимо проскальзывать сквозь ноты шоколада. Все нормально. Он справится. Чон Чонгук всегда побеждает. *** — Стоит признаться, господин Чон, — хлопнул в ладоши услужливый управляющий, раскрывая перед ним двери большой приемной комнаты. Чонгук подал знак двум бетам, шагающим за ним тенью, что он в порядке, и те встали по обе стороны от двери, пропуская хрупкое тело вперед. Конечно, омега позаботился о собственной безопасности, когда собирался в такое место. Альфы… Помня слова своего папы, он не мог отбросить страх полностью, — ваш визит мы ждали с особым нетерпением. — Неужели? — хмыкнул омега, проваливаясь в огромный кожаный диванчик. Чопорный служка появился как будто из ниоткуда, держа в руках серебряный поднос, который отливал радужными оттенками из-за падающего на него сквозь стекла окон солнца, и принялся расставлять угощения на резном столике. Сначала появились изящные фарфоровые чашки, украшенные тонким золотым узором, затем — молочник с белоснежным молоком, сахарница, наполненная золотистыми кубиками сахара, и свежие круассаны, источающие восхитительный запах выпечки. Последним штрихом стал чайник, выполненный в форме китайского дракона. Из его ноздрей струился ароматный пар, наполняя комнату чарующим запахом бергамота. Служка с поклоном удалился, оставив после себя привлекающую атмосферу гостеприимства. — Прошу вас, — произнёс управляющий, господин Мун, с искренней улыбкой, — позвольте угостить вас этим великолепным чаем. Надеюсь, он поможет нам сделать наше общение еще более приятным и плодотворным. Медленно, с почтительным поклоном, он начал разливать напиток. Чайный лист, насыщенный ароматом бергамота и жасмина, уже успел раскрыться, наполнив комнату чарующим благоуханием. И только после того, как омега отпил, с удовольствием прикрыв глаза, продолжил: — Вне всяких сомнений, господин Чон, такому омеге, как вы, нужен настоящий альфа. Наша цитадель располагает лучшими воспитанниками страны. — Я слышал, вы делаете ставку на изучение военного дела. — Это действительно так, господин, военные дисциплины и боевое искусство имеют большее влияние среди остальных, но, смею заверить, что альфам также преподают этикет, грамматику, арифметику и языки. — Хорошо… А как вы… учите подавлять эмоции? — осторожно поинтересовался Чонгук, надеясь, что дрожь в его голоса не стала откровенно очевидной. — Мы не учим подавлять эмоции, господин, — все с той же улыбкой, но уже серьезно ответил управляющий. — Мы отрицаем практику подавления и считаем, что сдержанность погубила не одну сотню душ. Наоборот, мы стремимся развивать силу воли и выпускать весь гонор, какой только есть в альфе, через суровые тренировки и тяжелое обучение. Таким образом мальчик оказывается в ситуации столкновения с собственными слабостями и медленно, но упорно развивает свой дух. В дальнейшем это приводит к возможности подчинения и остальных демонов. Власть пока отрицает эту систему обучения, но все равно каждый год нас покидают лучшие воспитанники для отбора в военную полицию. Когда дело касается политики, важно уметь подавлять волю противника, и это возможно сделать, только обладая незаурядным духом. Цитадель «Энхоль» располагает знаниями, как этого добиться. Чонгук глубоко вздохнул: у него задрожали под столом коленки. Доктор прав, как же невыразимо сильно ему нужен альфа, раз даже от малейшей мысли от того, настолько тот может быть силен, ему становится дурно. — Я понимаю, как это пригодно для военного дела, но разве для брака не нужна обратная модель воспитания? Управляющий вдруг беззаботно улыбнулся, словно в этот самый момент ему стала понятна вся скрываемая суть естества омеги. Ему, бете, наверняка удается видеть это каждый день: омеги альф боятся. Пусть первые много лет назад и отринули данный факт, занимая главенствующую семейную позицию, инстинкты всегда будут требовать свое. Предки заполучили внимание и роль добытчика, даже просто родиться омегой — уже значило добиться успеха. Перед омегами открывались все двери, острый ум и умение расположить к себе собеседника, открывшиеся после освобождения времени от бытовых дел, мигом подняли на передний план развитие промышленности, культуры, образования, инфраструктуры, а с течением времени альфы уподобились простым игрушкам, стали лишь источником семени для возможности продолжить род. Но до сих пор омега нуждается в альфе физически и ментально, всячески игнорируя сей факт. — А разве супружеская жизнь — это не война? — уверенно спросил он. Чонгук только поджал губы. Он не знал. Отца у него не было. — Знаете, — мужчина вдруг закивал, словно понял, что им необходимо в данной ситуации, — сейчас у воспитанников проходит борьба. Вы можете прийти посмотреть. — Разве я могу? — испуганно вжался в диван омега. Идея оказаться рядом с большим количеством потных агрессивных альф его абсолютно не прельщала. — Не уверен, что по навыкам боя я смогу определить, подходит мне альфа или нет. — Не беспокойтесь. Борьба проходит во дворике, со всех сторон он огорожен сеткой. Вы в полной безопасности. А насчет последнего: погодите немного, и вы все поймете. Прошу, — омега позволил себе схватиться за представленный локоть и поднялся с насиженного места, к которому он за беседу почти успел привык. Пока они шли, минуя длинные бесконечные коридоры, господин Мун продолжал рассказывать о системе обучения, о том, как и в каких условиях проходят тренировки (омега не готов был услышать, что с малых лет уроки проводят в горах, и каждый из воспитанников научился выживать в дикой природе), о том, что мальчики были лично отобраны лучшим из учителем, Пак Бёнхолем, о котором даже Чонгук был наслышан, и что все они из разных социальных слоев. Кого-то отдали сюда родители, кого-то отловили на улицах города и отправили на обучение, были и те, кто пришел самостоятельно. Многих новорожденных оставляют прямо в корзинках на мостовых, не желая мириться с участью родителя альфы, и таких случаев много. Чонгук знал обо всем этом, но все равно слушал с замиранием и болью в сердце: как можно бросить собственного ребенка? Чем ближе они подходили к концу коридора, тем тяжелее было дышать. Омега старался не обращать внимание на тяжелые мускусные ароматы, которые подавляли, душили изнутри, заставляли маленького беззащитного омегу с тоской заскулить, ведь ему было незачем бояться, тот уже давно просил своего нерадивого хозяина отпустить его на волю. И тот, наконец, мог позволить себе проявить себя. Хвоя. Бергамот. Кедр. Петрикор. Слива. Гренадин. Озон. Гранат. Снежные вершины. Этих запахов так много, но все они тяжелые, наделены невероятной мускусной поволокой, а сейчас — сейчас действительно ощущалось, что они до восхищения напряжены. «Бой» идет. Номинальный, конечно, тренировочный, но по мере приближения ароматы становились гуще, сильнее, слаще, ведь они тоже чуяли. Начинали чуять. Живого, настоящего омегу. Омегу, который нуждался в альфе. — Господин Мун, вы уверены? — невольно спросил Чонгук, схватившись дрожащими от возбуждения пальцами за хлопковую ткань на локте рубашки. Тот мотнул головой, улыбнувшись: — Абсолютно уверен. Мы просто посмотрим, а затем вы решите, хотите ли продолжать выбор или же перенести на следующий день. Лживый образ номинального выбора. Но так действительно проще. Чонгук заставил себя поверить в эту иллюзию. Как будто он сможет решиться на подобное еще раз. Боев он, в общем-то, не боялся. Он тоже учился в военном училище, изучал боевые искусства и мог за себя постоять. Папа не жалел своего состояния, чтобы обучить сына, видя его политиком или лидером мнений, но Чонгук, с детства довольно чувствительный и эмпатичный, решил заниматься скромным семейным бизнесом, поднимать и развивать его дальше. Но он боялся того, что не сможет справиться с наплывом собственных эмоций: уже сейчас неприятное вожделение и желание статься совсем маленьким и беззащитным заполоняли его изнутри. Стыдно. Он же омега, черт возьми. Едва двери раскрылись перед ним, он замер, не в силах отвести взгляд. Всего через десять метров от него, словно древнегреческие воины, боролись молодые мужчины, их торсы были обнажены, демонстрируя совершенство человеческих форм. Тела, отливающие бронзой в лучах солнца, спадающего на них сверху, казались высеченными из мрамора. Каждая мышца, каждый изгиб вызывали характерное вожделение. Широкие плечи, узкие талии, мощные бедра — все это сливалось в гармоничное целое, вызывая невольное восхищение. Капли пота, сверкающие на смуглой коже, пока чужая кожа проверялась на прочность чьим-то кулаком, притягивали взгляд. Воздух был пропитан напряжением. Оно витало в каждом движении, в каждом вздохе, в каждом ударе. Парни двигались с грацией хищников, их движения были точны и расчетливы. В глазах горел огонь соперничества, а в воздухе звенела негласная агрессия, готовая в любой момент перерасти в настоящее сражение. Его взгляд скользил по их телам, впитывая каждую деталь: как перекатываются мышцы под кожей, как напрягаются сухожилия, как блестят от пота литые торсы. Управляющий что-то рассказывал, но он плохо слышал: в ушах звенело от концентрации мускуса в воздухе, от напряжения, охватившего его после того, как альфы осознали, что рядом находится свободный немеченный омега, смотрящий на них и критически оценивающий. Вперед вышли несколько парней и, поклонившись друг другу, впились друг в друга кулаками, взглядами, выпадами; омега задрожал, — те начали испытывать волю друг на друге. И пусть она направлялась не на него, он все равно ощущал эту мощь. — Как вы понимаете, бой не столько физической, сколько волевой. Вы сейчас для них как спусковой крючок. Чонгук сглотнул. Пусть так, но ему все равно непонятно, на что конкретно ему сейчас стоит обратить внимание. Все эти альфы мощные, сильные… и опасные. И вдруг взгляд зацепился за силуэт мужчины, сидящего на ступеньках в отдалении. Что-то изнутри потянулось к нему, и омега, невольно задержав дыхание, оценивающе впился в него: даже отсюда были видны широкие забитые бедра, облаченные в тонкие кальсоны, которые не скрывали выпирающего объемного достоинства; по напряженным рукам струились ручейки выступающих вен, по которым тут же захотелось провести пальцами и желательно прямо сейчас. Дыхание сперло окончательно, сладость шоколада в его аромате начала сгущаться. Чонгук едва не припал к ограждению в желании впиться взглядом, но чудом удержал себя в руках. Отсутствие разрядки сильно влияло на умение сдерживаться и все же он заставил себя мотнуть головой, отгоняя непрошенное наваждение. Альфа полулежал на ступеньках и смотрел на небо, выглядя довольно скучающим, пока, наконец, не опустил глаза, почувствовав, что на него смотрят. На мгновение, показавшееся омеге вечностью, их взгляды встретились. В воздухе словно заискрило, а Чонгук будто окатили из ушата с ледяной водой. Он не посмел и пошевелиться. Внутренний волчонок заскулил, поджав уши и хвост, признавая силу в твердом теле в опасной близости. — А тот альфа… почему он… не участвует? — едва проговорил омега сухими губами, по которым тут же прошелся влажным языком. А хотелось бы не своим. Управляющий, проследив за его взглядом, нахмурился. — Боюсь вас расстроить, господин Чон, но этот альфа отобран за отличные лидерские качества и прекрасное стратегическое мышление важными лицами государства для военной карьеры и уже дал свое согласие на скорый отъезд и продолжение обучения. Сердце пронзил ледяной кинжал, а горло словно кто-то невидимый сжал железной рукой. Так больно и неприятно бывает только от накатывающего разочарования и следующей за ним жалости к себе. — Понятно, — горько прошептал Чонгук и заставил себя отвести взгляд. «Зачем ты смотришь на меня? — кричал внутренний голос. — Зачем так смотришь, если уже все решил?». А альфа продолжал смотреть. Не мигая. Омега, не в силах сопротивляться, вернулся к его глазам и невольно сжал ладони в кулаки. Что-то продолжало с ужасающей силой тянуть его к нему. У альфы были внимательные глаза, широкий нос и острая, как бритва, линия челюсти. Пожалуй, о подобную косу бьются волны на берегу, разрываясь на миллиарды капель, как и нервы в теле омеги сейчас. Он казался участливым, серьезным и приятным, как первый луч июльского солнца, брошенный ранним утром на плотную ткань штор. Почему-то невыразимо желанным. — Вы чувствуете связь, господин Чон? — удивленно заметил управляющий. — Такое нечасто встречается в моей практике. — Чувствую, — прошептал омега, все же разрывая зрительный контакт, — если это она. И тут вперед вышли несколько парней. Они вежливо поклонились и разошлись в стороны, тут же приближаясь, чтобы напасть друг на друга. Омега вздрогнул, когда чью-то щетинистую щеку вспорол чужой крепкий кулак. В отместку тот отклонился, чтобы в эту же секунду пригнуться и локтем врезаться в челюсть соперника. — Что… происходит? — испуганно спросил он. В воздухе как будто уменьшилась концентрация кислорода, стало невыразимо тяжело дышать. — Инстинкты альф, — поджал губы управляющий. По тому, как похлопывает пальцами по бедру, было понятно, что он не очень доволен сложившейся ситуацией, но уже никак не мог на нее повлиять, — не поддаются простой логике. Вы активировали их нутро, и теперь они готовы биться за вас. Посмотрите, как сияют их глаза. — Но… — омега напряженно переводил взгляд то на одного, то на другого. Они действительно были великолепны, но природная эмпатия заставляла чувствовать и их отчаяние и боль от пропущенных ударов. Однако внутреннего омегу это уже не смущало: почувствовав чужое влияние, он дал о себе знать, раскрывая в округе на тончайшие ноты аромат омеги; словно маленькие быстрорастущие побеги они танцевали в воздухе, распуская бутоны: вот цветочный оттенок, вот приторно-сладкий, омежий, концентрированный шоколадный, говорящий о возбуждении и вожделении. Взгляд снова упал на того альфу. Тот вдруг замер, вперившись в него двумя бездонными черными глазами. В нем внутри сейчас словно боролись несколько решений, которые он никак не мог принять. Как на весах судьбы оказались две чаши: одна, наполненная блестящими перспективами, обещаниями успеха и признания, другая — теплом любимых глаз, нежностью прикосновений, счастьем быть рядом? И нет верной меры, чтобы определить, что тяжелее, что важнее. И все же принял. Поднялся уверенно вдруг с места, и тяжелая аура мгновенно расползлась по уголкам помещения. Чонгук едва удержался на ногах, пошатнувшись, когда в нос ударил невероятно мощный ягодно-пряный аромат, опьяняя и развращая разум. Пьяная градусная вишня. И мускус. Альфы зарычали на него, уставшие, потные и уже порядком побитые, но он даже не обратил на это внимание: встал в боевую позицию, концентрируясь на ситуации. В воздухе повисла обременяющая, вязкая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и глухим стуком сердец. Парень стоял в центре образовавшегося круга, словно гладиатор перед разъяренной толпой. Три пары глаз сверлили его насквозь, в них читалась решимость и жажда победы. Мышцы были напряжены до предела, руки готовы к молниеносным ударам. Каждый мускул в теле пел от напряжения, кровь стучала в висках, а адреналин бурлил в венах, словно расплавленный металл. Противники наступали с разных сторон, их движения так же расчетливы и опасны. И альфа был начеку каждую секунду, не позволяя себе ни на мгновение ослабить внимание. Один неверный шаг, одно промедление — и это будет стоить ему многого. Если решил — значит надо сжигать за собой все мосты. Удары посыпались со всех сторон, быстрые, точные, сокрушительные. Каждый блок требовал неимоверных усилий, каждое парирование отнимало силы, но и его кулаки врезались в чужие тела с такой силой, что казалось, что под ней крошатся кости. Он двигался, словно хищник в окружении стаи волков — стремительно, расчетливо, беспощадно. Тело работало как отлаженный механизм: уклоны, контратаки, мощные удары в уязвимые точки. Но силы таяли с каждой секундой, а альфы все наседали, не давая передышки. Одним точным ударом с подсечки он вырубил одного, но оставалось еще двое. Время замедлилось, превращаясь в тягучую патоку. Каждый миг растягивался в вечность, где каждый вздох мог бы стать последним, а каждый удар — решающим. Руки альфы работали как молоты, отбивая атаки и нанося ответные удары с такой силой, что кажется, будто земля дрожит под ногами. В конце концов, ему это все надоело: ударив кулаком со всей силы о землю, он зарычал, и этот рык пронесся сквозь маленькое и беззащитное сейчас тело Чонгука, достигнув самых краев его души. И он окончательно понял. Он больше не представляет из себя ничего. Он глубоко и невыразимо упал. Погрузился в какую-то сладкую, темную патоку, и из нее ему не выбраться. Воля этого альфы достигла душ и его оппонентов. Они вдруг, тяжело вздохнув, отступили, низко поклонившись. Низко поклонился и альфа и тут же бросился на помощь тому, которого сам же и вырубил. — Прости, братан, — тяжело дыша, проговорил он и притянул тело к себе, помогая ему встать. — Не рассчитал. Но и ты меня пойми. — Я все понял, — прошипел тот, вправляя себе окровавленную челюсть, — иди уже давай, воин хренов. И так тошно. И тот, улыбнувшись, пошел. Альфы позади с улюлюканьем гоготали, торжественно приветствуя чужую, хоть и горькую, победу. Чонгук замер, прикованный к тому месту, на котором стоял, не в силах даже тронуться с него, не чувствуя сейчас ни доли страха. На секунду ему показалось, что альфа сейчас просто разорвет прутья решетки, разделяющей их, но тот остановился в опасной близости, но все еще по ту сторону, протягиваясь сквозь широкие отверстия собственную руку ладонью вверх. Это означало только одно: предложение. Трясущимися пальцами он схватил ее, чувствуя, настолько та тяжелая по сравнению с его собственной. Не удержался от того, чтобы провести ими по широкому запястью, ощущая крепкие мышцы и выступающие сексуальные венки. Даже не мог смотреть в глаза, наверняка тот ухмылялся, упиваясь своей силой и победой. Управляющий восторженно наблюдал за происходящим, он не имел права прерывать священный обряд совершения выбора. Чонгук медленно подвел запястье к своему носу, в который тут же ударил концентрированный гвоздичный мускус. Прижаться к нему губами почти ничего не стоило, он даже не заметил, как быстро это произошло. Другой рукой потянулся сквозь прутья к альфе, который, недолго думая, схватил ее, в эту же секунду утыкаясь носом в чужое запястье, прикрывая от удовольствия глаза. Чужие губы, коснувшиеся его кожи, ощущались как свежий ожог, полученный от прикосновения к раскаленному железу, только вместо боли — столь сильная же вспышка вожделения, ударившая под дых и почти лишившая возможности стоять. За спиной словно выросли крылья, а ступни будто оторвались от пола, и омега поднял голову, сталкиваясь с нежным, но опасным взглядом напротив. Ничего «хорошего» он не предвещал. Но все это было так желанно… — Момент выбора засвидетельствован. Четырнадцатое мая девятьсот восемьдесят четвертого года, одиннадцать тридцать. Господин Чон, прошу в мой кабинет обсудить все детали, а ты, — недовольство во взгляде промелькнуло всего на секунду, тут же сменившись одобрением, — отправляйся собирать вещи. Я тобой доволен. *** Ким Тэхён, он же Тэхён, стоил ему двадцать пять миллионов вон. По нынешнему курсу целое состояние, но для омеги это была позволительная сумма. Более того, он был готов отдать даже больше, ведь альфа действительно был хорош, но он и так испытывал невероятное чувство вины и отвращение, покупая его как какую-то игрушку, в то время как это все еще был человек — со своими интересами, мечтами и прошлым, будущее которого выбирали за него. Быть может, он ухватился за политику как возможность выбраться из болота, в котором увязался по праву рождения? Редко, но иногда бывает. Не все альфы хотят прислуживать омегам как какие-то щенки на выгуле с поводком. Ночью, в день совершения выбора, омега весь изворочался в постели, осознавая, что уже совсем скоро, через несколько дней, эта кровать потенциально может оказаться общей. Чонгук не собирался принуждать альфу к чему-то, хоть и был уверен, что тот будет совершенно не против, ему и так было совестно. Что, если он не понравится? Что, если ему не понравится? Смогут ли они сойтись характерами? Он ведь толком ничего о Тэхёне и не узнал, кроме того, что он один из лучших воспитанником цитадели, ему двадцать шесть, и до восемнадцати лет он скрывался на улицах бедного городка, выживая среди таких же брошенок, как и он сам? Только это и послужило тому факту, что до недавнего времени он в принципе не допускался к демонстрации омегам. А что он любил, какой он на самом деле? Невероятно дико было брать в мужья незнакомого человека, но его обязывал обычай. На следующий день ему пришлось составить брачный договор, прописав все условия, и поставить в конце красивую витиеватую подпись, а уже вечером — получить его подписанным с обеих сторон, что означало: альфа не передумал, он был готов уехать, уехать к своему омеге. Осознание, что он теперь замужний омега, заставляло его трепетать. Он не знал, что ему делать, как ему поступить. Дождаться официальной красивой свадьбы или ничего не ждать? Альфа ночью, да наедине с немеченным омегой: в девяносто девяти процентах случаев это заканчивается соитием. И, конечно, это не порицается, чего толку хранить невинность, когда рядом есть привлекательные горячие самцы? Но Чонгук хранил девственность по многим причинам: из-за убеждений папы, страха, принципов… в общем и целом, он просто не знал, как отреагирует его слабое тело, а что, если он запаникует, что будет, если он начнет сопротивляться, и это подстегнет альфу отреагировать агрессией? Но, прикрыв глаза и восстановив в памяти красивые уверенные глаза, глядящие на него с какой-то невыразимой теплотой, он почему-то успокоился, чувствуя нарастающий болезненный прилив возбуждения. Течка… сдерживать внутреннего омегу было опасно по многим причинам, вплоть до потери всякого плодородия. Последние течки причиняли такую боль, что он уже не мог подняться с кровати, застывая в позе эмбриона, и давно перестали жажду подчинения. Все, что он мог, это стонать от боли и часами отпаивать себя лекарственными чаями, но и это перестало приносить облечение. Нутро не обманешь. Ему нужен альфа. Теперь и он это понимал. При взгляде на Чимина в последнюю встречу, такого счастливого, безгранично влюбленного, и его прежде строптивого избранника, а теперь сдувающего невидимые пылинки со своего омеги, у Чонгука что-то засосало под ложечкой. Что-то отчаянно поверило в то, что ему может повезти. Должно же. Так? И теперь Чонгук чувствовал вожделение, что не успел позабыть, бегущее закипающей кровью по жилам, стоило приблизить к носу собственное запястье, хранившее след чужих пальцев и легкий вишневый флер. Смазка едва тронула края входа, когда он все же провалился в сон, будто альфа уже сейчас, будучи на расстоянии, оберегал его от всего мира. *** Тэхён скучающе наблюдал за мелькающими мимо домами, парками и вечно занятыми людьми. Он давно не бывал в центре города. После того, как он целиком сосредоточился обучение, совершенно стал оторванным от цивилизации и даже успеть заскучать по этой серости города, всегда недовольного и требовательного. Чертов Сеул. Копыта лошадей звонко перестукивались о камень на дороге, успокаивая и расправляя натянутые нервы. Он не хотел признавать, но волновался. Собственный омега. Подумать только. С самого детства ему претила роль послушной собачки, которую дрессируют и воспитывают, чтобы та потакала желаниям своего хозяина. Ненавистна была сама мысль, что чьим-то родителям приходится нехило заплатить, чтобы их сын имел возможность стать воспитанником в цитадели, а не простым работником заводов или плантаций, где здоровье истончается так же быстро, как и выдержка. Немногие альфы имеют шанс обзавестись собственным домом, теплым телом под боком и самыми настоящими наследниками, но все это просто патетика, иллюзия выбора, в котором древний ритуал выбора альфой омеги превратилось в дешевый фарс, где священный момент рушит звон монет в кошельке и занесенный кнут над головой. Тэхён не считал себя консервативным, но да, он считал, что свобода — это то, что определяет человека. И у него были свои мечты. Мечты, осуществление которых зависело от слабых немощных существ, которые тряслись перед видом альф. Словом, да, Тэхён был консервативным и не видел в этом ничего постыдного. Он не ненавидел омег, он в принципе не любил людей: ни омег за их тщедушность, жадность и простоту, ни альф за глупость, агрессию и вечное желание что-то кому-то доказать. Возможно, будь они более дальновидными, не оказались бы у обочины этого мира. Кучер повернул налево, и альфа удивленно моргнул, рассматривая изящный склон элитного района. Он, конечно, знал, что купивший его омега был крайне обеспеченным, но не предполагал, что настолько. Чем дальше они заезжали вглубь района, тем шикарнее становились особняки, гуще — сады. От воспитанников строго скрывается их собственная стоимость, но Тэхён знал, что стоит немало. Наверняка он влетел омеге в копеечку. Послышалось ржание лошадей, небольшой толчок, — и они становились напротив большого ухоженного дома, далеко не самого крупного на улице, но тем не менее и при виде такого становилось понятно, что его хозяин — не обычный человек. И здесь он будет жить?.. Дверца карета распахнулась в приглашающем жесте. Тэхён спустился вниз, не забыв про маленький чемоданчик. При нем ничего не было, вся одежда, обувь и остальные части туалета считались собственностью цитадели, которая переходит следующего владельцу. После продажи он переходит в полное распоряжение и собственность купившего его омеги, поэтому «господин Чон», как того назвал дубина Мун, должен будет озаботиться его внешним видом. Господин Чон… в тот день он едва смог уснуть, чувствуя на запястье нежный аромат омеги, и он мог поклясться, что аромат этот девственный, чистый, как первый снег. Это буквально сводило с ума альфу внутри. Нельзя сказать, что омеги его никогда не интересовали, конечно, это не так, но еще никогда он не чувствовал такого сильного желания подчинить себе. Этот омега располагал к себе своей доверчивостью, и Тэхён никак не мог понять, кто он такой и как достиг своего богатства, раз млеет перед каким-то альфой в вонючей бойцовой зоне цитадели. Он почувствовал легкий ненавязчивый аромат перед собой и все же опустил взгляд, заканчивая с восхищением оглядывать особняк. — Добро пожаловать, господин Ким, — альфа поклонился в ответ седовласой миловидной женщине в годах, когда та склонила голову. Вежливость — залог всего, — меня зовут Сохи, прислуживаю дому Чон уже много лет, — когда она выпрямилась, альфа с трудом насчитал несколько морщин, настолько молода та выглядела, — господин Чон с большим сожалением просил передать, что ему пришлось в срочном порядке отлучиться по важным делам, — вздохнула та, — поэтому я буду тем, что познакомит вас с домом. Прошу за мной. По пути к дому она с теплотой и любовью рассказывала о густых и изящных садах, которые они проходили. — Вот здесь у нас яблоньки, вот здесь — персики цветут. Вишня прекрасная. А вон там — восхитительные цветочные клумбы. Господин Чон самостоятельно занимается ими с самого детства, — альфа с удивлением покосился на окружающую его красоту, вокруг действительно словно цвел сам воздух: высокие зеленые плодоносные деревья, невероятные цветы, привлекающие к себе пчел и шмелей, вьющие гнезда птицы, кролики, замеченные под кустами ежевики. Вдоль дорожек раскинулись фруктовые деревья, чьи ветви гнулись под тяжестью спелых плодов. Золотистые яблоки источали медовый аромат, сливы отливали синевой, а персики, словно застенчивые омеги, прятались в листве. Тёплый ветер доносил до носа пьянящий запах спелых груш, заставляя вырабатываться слюне во рту. По всему периметру росли красные розы и нежные белоснежно-голубые крокусы. Около самого дома расцветали пышные пионы. Их огромные махровые соцветия, словно розовые и кремовые облака, наполняли воздух сладостным ароматом. Рядом с ними царственно возвышались ирисы с их изысканными, словно выточенными из фарфора, лепестками. Особую гордость сада составляли роскошные розы, чьи кусты образовывали настоящие цветущие стены. Здесь были и нежно-розовые, и алые, и кремовые, и даже редкие желтые сорта. Их благоухание разносилось по всему саду, создавая неповторимую ароматическую симфонию. На террасах раскинулись клумбы с геранью, что переливались всеми оттенками розового и фиолетового. Рядом с ними красовались астильбы с их воздушными метелками, гортензии с огромными шапками цветов — от белоснежных до нежно-голубых. Под носом расцветал целый цветочно-фруктовый букет, и в каждом лепестке, в каждом бутоне и листике чувствовалась надежная омежья рука. — Позвольте, он… господин Чон все это сам?.. — О, нет, — взмахнула руками женщина, — он унаследовал сад от своего папы, тот действительно жил этим местом… особенно свои последние годы. «Черт» — прикусил губу альфа. И кто его тянул за язык?.. Бета, казавшаяся погруженной в воспоминания, так же быстро из них вынырнула, встрепенувшись: — В подростковом возрасте господин Чон часто проводил время, но сейчас это уже не так легко. У него много работы. — Понимаю, — тихо произнес альфа, в очередной раз оглядывая местность и поражаясь тому, сколько же работы было проделано, чтобы привлечь сюда внимание такого количества живности. — На территории три дома. Главный вы видите перед собой, а за ним — два дома прислуги и баня. Господин Чон любит понежиться в постели по возможности, поэтому завтрак подают в десять, обед — в три часа, а ужин — в семь. Но, конечно, мы стараемся подстраиваться под ритм жизни господина. Особенно сейчас, когда у него появится причина не вылезать из комнаты и вовсе. Господин Пак, — она вдруг обернулась, и что-то в ее взгляде промелькнуло, — доброе, настоящее, искреннее, почти умоляющее, — прошу, заботьтесь о господине Чоне. Я работаю здесь так давно, что он мне почти как родной сын. Он хороший человек и прекрасный омега. Думаю, по мере знакомства с ним вы поймете, что не все так просто было в его жизни, но я все же надеюсь, что хотя бы вы сможете помочь ему. Ему нужен человек рядом. — Постараюсь сделать все, что в моих силах, — вырвалось из него раньше, чем он успел осознать. Дама, поджав губы, кивнула и открыла дверь главного входа, пропуская его внутрь. Дом оказался невероятно красивым и уютным. Но ни одна комната его не заинтересовала так сильно, как гостиная, — та просто пестрела многочисленными полочками, на которых красовалось невероятное множество побрякушек, безделушек и сувениров. Альфа с упоением разглядывал сад-бонсай, фигурки каких-то непонятных существ, ряд висевших на стене ножей с диковинными символами на кожаной рукояти, превосходные картины, нарисованные талантливой рукой истинного француза, прошелся пальцами по холодным клавишам шикарного фортепьяно, осознавая, что омега, судя по всему, умеет играть, и по корешкам старинных редких книг, тесно прижатых друг к другу в книжных шкафах. — Это… — Господин Чон много путешествует. Все это он привез с собой из других стран. Вот как? Омега, получается, живет жизнью его мечты?.. Кроткое ощущение интереса и восхищения разгорались в нем все сильнее с каждой минутой нахождения в этом доме. Сохи с улыбкой наблюдала за огоньком в чужих глазах, храня надежду, что выбор ее мальчика все же окажется самым верным в его жизни. — Пойдемте я вам покажу второй этаж, — с теплотой произнесла она, хватая полы длинной юбки, чтобы подняться по лестнице. Тэхён зачарованно шел следуя, ощущая усилившийся запах омеги: здесь, на втором этаже, он был просто повсюду, и альфье нутро внутри взбунтовалось, заставляя метить запахом стены вокруг, пол и полоток. Каждый метр дома должен был пропитан его феромонами, иначе любой дурак сможет проникнуть в незащищенное, неукрепленное место. Мысли о возможном проникновении заставило его скрипнуть зубами. — Здесь ванная комната, а дальше по коридору первая — ваша комната, кабинет господина и… будущая детская. Господин когда-то хотел отдать ее под вторую гостевую, но я заупрямилась. Не думала уж, что он решится на брак, — буркнула она про себя, но альфа, конечно, услышал, — что же, вы заходите, располагайтесь. Господин просил передать, что дом в вашем полном распоряжении, и вы можете отдавать приказы слугам. Вы желаете чего-нибудь? Выпечки, чаю? Кофе? Набрать вам воды? — Нет, спасибо, — мотнул головой альфа, — но я бы провел время в гостиной. Сохи кивнула. — Как пожелаете. *** Чонгук заметно нервничал, добираясь домой. Был уже поздний вечер, и нельзя сказать, что единственной причиной, почему он так задержался, была работа. Конечно, день действительно оказался на редкость тяжелым, в порту разгорелся скандал с одной торговой кампанией, привезшей с собой контрабанду, но, в общем и целом, он мог вернуться и раньше. Дом для него был священным местом, которое он обустраивал полностью под себя, дома он чувствовал себя в безопасности, а теперь — теперь там находится мужчина, альфа, ночь с которым ему придется, возможно, провести в одной кровати… и возможно… возможно… Мысли о возможном сковывали его тело, поднимали тонны мурашек, пробуждая древние желания. Он вспоминал запах Тэхёна, изумительную алкогольную терпкость и опьяняющую вишневую наполненность, сильную концентрацию мускуса, прибившую его к земле, когда тот заявил о себе в борьбе. Да, Тэхён был силен, и наверняка его альфа потребует свое сегодня. Чонгук руку на сердце, признавал, что хотел этого, но был ли готов?.. Едва его рука тронула ручку двери, как осознание произошедшего ударило под дых. Дом. Его дом весь был помечен ароматом альфы, защищая его и отгоняя непрошенных гостей; конечно, служки-беты вряд ли могут почувствовать это, но омега со своим тонким обонянием едва может удержаться на ногах. Как… как он сможет теперь находиться здесь и не трястись от вожделения? Как он сможет работать, не отвлекаясь на такой, что уж тут говорить, привлекательный аромат? В попытке подчинить себе собственное дрожащее тело он все же тронул ручку, потянул на себя. Чонгук никогда не относил себя к уверенным и своенравным омегам, способным управлять другими как тем вздумается, но все же даренное природой невероятное трудолюбие и полученный со временем навык отделять личное от рабочего позволили ему подняться так высоко в карьерном плане, но и это не удалось бы без наследства, которое ему оставила его семья. Ему казалось, что чем больше он будет читать и путешествовать, тем умнее и образованнее он станет, но полученный опыт словно шептал ему: «на самом деле ты знаешь только то, что не знаешь ничего». Он чувствовал некое превосходство над простым рабочим классом и умел мастерски манипулировать торговцами, заговаривая им попросту язык, но то беты и омеги. Альфы… перед ними он ощущал только робость и смущение. Не должен был, но ощущал. И вот сейчас один из них здесь, на его территории, фактически помеченной им, и по всем законам природы он должен пометить и Чонгука. Он невольно коснулся ребристого участка шеи под камзолом и вздрогнул. Тэхён сидел в его кресле, и эта уверенная красивая поза выдавала в нем природную изящность и элегантность, каждый жест, даренный книге, истончал этикет и манеры. Воспитанники выпускались в классических брюках прямого покроя и белой рубашке с простыми пуговицами, но даже так он выглядел просто превосходно. Неужели человек, выросший на улицах, без родителей, может быть таким?.. — Добрый вечер, господин Ким. Рад, что вам пришлась по вкусу моя коллекция книг, — дрожащими губами проговорил он, стараясь вести себя непринужденно в его, черт возьми, собственном доме. Но пока получалось с трудом, он даже не мог справиться с собственным камзолом. — Добрый вечер, господин Чон, — от того, насколько томно он проговорил последние два слова, Чонгук едва не разорвал на себе рубашку. И он не был, — о боже, — он не был готов, что альфа сейчас, с усмешкой взглянув на старания омеги, подойдет, чтобы помочь. Тэхён был выше его на целую голову, его запах по-прежнему выбивал из его легких весь воздух, и он старался не выдать из себя с головой, когда цепкие пальцы альфы с легкостью проходились вдоль его тела, расправляясь со злосчастными застежками. Это стыдно. Стыдно, что он в первую же нормальную встречу показался эмоциональным неумехой, не умеющим держать себя в руках. Омега не должен выглядеть вот так. — Вы слишком громко думаете, — участливо прошептал Тэхён, блеснув глазами. Находиться рядом с омегой, ощущая свое влияние на него, требовало невероятной выдержки и самообладания, чтобы не наброситься сразу же. Господина Чона он считал омегой все же редкой красоты и обаяния, и его собственное нутро требовало взять свое прямо здесь и сейчас, но он не для того так долго обучался и учился сдерживать. Все это было неважно, пока в цветущем аромате омеги скользил страх. Воспитание никогда не позволит ему подобного проявления слабости. — Не стыдитесь своих чувств. Это нормально — чувствовать волнение. От произнесенных им с такой легкостью слов у Чонгук вдруг закружилась голова. Это невероятно. Он внезапно осознал, что не сможет и сам долго сдерживаться, в сердце что-то отчаянно заходилось, словно старый механизм в давно забытых часах заставлял шестеренки с трудом поддаваться, но работать. Чувство, похожее на цветение подснежников ранней весной. Как можно чувствовать такой приятный трепет рядом с человеком, которого, в общем и целом, не знаешь и больше получаса? Его губы тронула легкая смущенная улыбка, и он, наконец, позволил себе поднять на него взгляд. — Вы мне нравитесь таким, — признался омега, не в силах оторваться от темных глаз напротив. Зрачки были так расширены, что он увидел в них самого себя. — А каким не нравлюсь? — уголки чужих губ поднялись в легкой усмешке, и Чонгук как громом поразило внезапное осознание, что у альфы имеются едва выступающие клыки. Он мотнул головой, отгоняя навязчивую идею. Этот легкий полуфлирт совсем его размазывал по стенке, превращая из взрослого омеги в растекшуюся лужицу феромонов. Это будет сложно. — Тэхён, вы не против, если мы будем обращаться друг к другу по имени? — на одном вздохе проговорил он, наконец, стягивая с себя чертов камзол, оставаясь в одной хлопковой рубашке. Невыносимо захотелось избавиться еще и от нее. — Конечно, — мягко ответил альфа, — можете звать меня как угодно… Чонгук. Собственное имя на его губах звучало как самый сладкий мед для ушей. Омега невольно улыбнулся и кивнул в сторону просторного дивана, приглашая присесть. — На самом деле все, что происходит, это довольно… дико для меня, — признался Чонгук, сидя на приличном от альфы расстоянии, чтобы иметь возможность хоть немного взять себя в руки, — не хотел бы, чтобы вы расценивали все это так, как выглядит. — Не расцениваю. Я сделал этот выбор самостоятельно и, если понадобится, сделаю его снова, — между ними словно заискрило, стоило взглядам пересечься, и у омеги резко пересохло в горле. — Как раз хотел спросить, почему? — тихо, почти незаметно, опуская глаза в пол, прошептал омега, начиная теребить пальцами края ситцевого покрывала. — Нарываетесь на комплименты, господин Чон? — с издевкой в тоне усмехнулся альфа, но вдруг посерьезнел, внимательно смотря в глаза омеге. — Связь между альфой и омегой нерушима. Думаете, вы и так это знаете. — Нет… вернее, знаю. Но я не сразу понял, что происходит. Я не так часто оказываюсь среди такого количества альф, — смущенно признался Чонгук. «Чистый, как первый иней» — вздохнул альфа, сжимая кулаки. С каждой секундой сдерживаться ему становилось все тяжелее, и в омеге ему нравилось все: его большие красивые и доверчивые глаза, его очаровательное личико восемнадцатилетнего подростка, узкая талия, даже сейчас проглядывающаяся сквозь безразмерную рубашку, мелодичный голос, который начинал потихоньку его сводить с ума. Почему его так сильно тянуло прикоснуться к нему? Он и сам не знал, когда успел приблизиться, касаясь выбившейся прядки кудрявых темных волос. Омега замер перед ним, не в силах отвезти взгляд. — Прошу прощения. — …Тэхён, кхм, — откашлялся омега, чувствуя нарастающее сердцебиение, смущенно отводя глаза, — вам будет удобно спать в отдельной комнате или вместе… со мной? Альфе показалось, что перед ним словно замахали красной тряпкой, проверяя на терпение и выдержку. — Чонгук, — смело признался он, опять касаясь омеги, в этот раз сначала медленно проведя пальцами по подушечке большого пальца, а затем — нежно обводя запястье, — я никогда в жизни бы не возжелал холодную постель вашему присутствию. Вы прекрасны. Но вы должны спросить себя, хотите ли вы этого? Чонгук вздрогнул. — А мы можем сегодня… просто поспать? Я сильно устал и не уверен… что… готов. Вздрогнул, увидев, как в глазах напротив загорелись опасные огоньки вожделения. «Строптивый маленький омежка, — усмехнулся альфа про себя, — посмотрим, как ты будешь просто спать». — Конечно. — Отлично, — в легкой улыбке сквозило спавшее напряжение, сменившееся облегчением, — о, прошу прощения, я совершенно не озаботился вашими потребностями. Вы ужинали? Черт возьми, куда подевалась вся прислуга?.. — Не волнуйтесь, Сохи сообщила, что вы будете поздно, и ужин подадут в начале девятого. Сейчас они заняты растопкой бани, — альфа поднялся с места и тут же подал руку, предлагая помощь омеге, — смею сказать, Чонгук, у вас просто потрясающий дом. А сад и вовсе может соревноваться по красоте с императорским. Омега зарделся, словно не знал всего этого и сам. Не часто ему делают комплименты, а гостей он принимал уже очень давно, не считая собственных друзей. — Спасибо… Сад вовсе не мой, а папин. Я вожусь с ним просто потому, что уже не представляю свою жизнь без работы в земле, — улыбнулся он, вспоминая те теплые деньки его детства, когда они с папой пересаживали ростки, варили потрясающее варенье из собранных плодов и читали книги в беседке за домом летом, слыша пение птиц и жужжание всякой живности. — Это дань памяти. — И тем не менее, — улыбка альфы вдруг померкла, — Сохи упомянула о вашей потере. Примите мои глубочайшие соболезнования. — Не стоит, — отмахнулся омега, — это произошло слишком давно, и я уже давно не в трауре. Кстати. — Чонгук вдруг остановился. Он понятия не имел, о чем говорить с альфами. Всю жизнь его окружали люди, которые относились к тем, как к послушным собачонкам, но Тэхён был на редкость воспитан, учтив и образован. Словно его не поймали в подворотне бедного городка, где он родился, а он вырос в семье настоящих деятелей искусства. Вот и сейчас тот смотрел на него своими красивыми проницательными глазами, чуть нахмурившись, читая, как открытую книгу. Под этим взглядом становилось до смешного неуютно и… волнительно. Чонгук привык прятать эмоции и самого себя под маской успешного человека, которому есть больше дела до самопознания, чем до других людей, но присутствие альфы вселяло в него множество сомнений. Это было так непривычно. И почему-то не хотелось тратить время на пустые речи, когда можно сразу говорить о своих чувствах. — Я прошу прощения, — опустил он голову, вдруг ощутив отчаяние, — я… — Чонгук, — его ладони, опущенной вниз, коснулись горячие пальцы, а после и всего его притянули к крепкой груди. Чонгук вздрогнул, прислонившись рукой к облаченной в тонкую рубашку наверняка нежной коже. Под ней ощущалось кроткая вибрация от спокойно бьющего сердца, — я всего лишь альфа и не имею права просить о чем-то в первый же день нашей совместной жизни. Но прошу лишь об одном: я бы не хотел, чтобы вы нас как-то разграничивали. Мы дышим одним воздухом, внутри нас бьются сердца и течет кровь. Я стремился к военной жизни лишь потому, что мечтал о свободе. Но, увидев вас тогда, сразу же понял, что вы не такой, как другие, — широкие ладони обвили его стройное тельце и прижали крепче, не пресекая грани дозволенного и не опускаясь ниже лопаток, но омеге и этого было достаточно, чтобы лишиться воздуха. Его рука, лежащая на чужой груди, была спасительным атрибутом, чтобы иметь возможность оттолкнуть, но он не мог. Не хотел. Оказывается, обнимать кого-то… так восхитительно приятно. Тэхён вдохнул, широкая грудь поднялась и опустилась. Его пальцы едва не дрожали от трепетного вожделения. Он вырос в том мире, где между омегами и альфами не было различий: выживать и добывать себе еду было одинаково сложно так или иначе. И, конечно, он пробовал омегу, и даже не один раз: возможно, именно этого позволило ему получить определенный опыт, который был недоступен холеным альфам из других цитаделей, куда отдавали своих сыновей обеспеченные родители. Но вот уже много лет он жил почти в спартанских условиях, проживая бурные моменты взращивания внутреннего стержня и мог только по обрывкам воспоминаний полузабытой жизни вспоминать нежность и хрупкость чужого тела. В какой-то момент он почти привык к ощущению одиночества и сосредоточился на том, чтобы целиком изменить свою жизнь. Врожденная бедность подталкивала на рождение жестоких амбиций. Но эти глаза… эти светлые доверчивые глаза, смотрящие на него с какой-то отчаянной мольбой что-то пробудили в его зачерствевшем со временем сердце. И сейчас прикасаться к нему, касаться его кожи, волос, вдыхать его сладкие феромоны, — все это казалось до безумия правильным, волнительным, невозможным. Он не имеет права облажаться. — К-какой? — голос Чонгук дрожал, да и сам он едва держался. Мускус сбивал с ног, ликерно-вишневая терпкость порождала мысли странные, интимные. — Господины приходят выбирать нас, как породистых жеребцов, каждую неделю. Не первый раз я был свидетелем чужого превосходства. И, смею сказать, не раз я был на грани стать чьей-то собственностью, но, узнавая мое происхождение, они все отказывались. Морщили свои очаровательные носики. А вас, Чонгук, это словно и вовсе не волновало. Связь нерушима, конечно, но дело вовсе не в этом. Просто вы стремились разглядеть что-то внутри меня, не смея даже оторвать взгляд. Я готов был распрощаться с планами, на которых потратил не один год жизни, потому что только при мысли, что однажды вы все же найдете кого-то другого, заставила меня, смею признаться, ненавидеть этого человека. И тогда я решил. Никто не посмеет вас коснуться, кроме меня. Прошу простить мне эти пошлые откровения. — Н-нет, что вы, — омега, тяжело дыша, все же вырвался из объятий, не в силах больше выдерживать тяжелое напряжение, которое скапливалось в его теле каждую секунду близости с альфой, — Тэхён… я прошу, ни в коем случае не прячьте от меня свое сердце. И я обещаю не прятать свое. Просто… просто мне немного страшно, — алая краска уже плотно скрашивала бледность его щек, когда он поднял глаза, встречаясь с глазами напротив, — красивыми, уверенными, почему-то всегда немного насмешливыми. — Чонгук, — уголки губ альфы приподнялись, демонстрируя красивую улыбку, — вам точно не стоит меня бояться. Или вы… — хитрый прищур, — беспокоитесь о сегодняшней ночи? Чонгук окончательно растерялся. Тэхён тяжело вздохнул и внимательно оглядел взволнованного омегу: восхитительные темные локоны завивались к кончикам, порождая желание зарыться в них пальцами, вдыхая сладость померанцевого рая, глубокие светлые глаза, красноречиво сообщающие ему о каждой омежьей эмоции, которую тот не в силах скрыть, аккуратный носик, который тот очаровательно вздергивал каждый раз, когда смущался, аппетитные губы, не пухлые и не тонкие, идеальные для него, идеальные для того, чтобы прямо сейчас вкусить сейчас их плоть… Но он сдерживался. Уже крайне тяжело, но с пониманием, что еще не время. Его омега его боится. Еще слишком рано. Но настанет тот момент, когда он сможет с упоением насладиться чужой сладостью. Когда его омега сам с удовольствием подарит ему ее. — Господин Чон, господин Ким, — голос Сохи будто из ниоткуда прошмыгнул в нежную тишину, в которой электроны словно на физическом уровне двигались из плюсовой координаты в минусовую, накапливая нервное напряжение такого уровня, что даже простой бете, неспособной ощущать и доли того, что дозволено альфам и омегам, стало не по себе. Оттого и дерзкая хитринка в ее словах казалась еще более смущающей, — ужин подан. Прошу ко столу. — Пойдемте, — ладонь Тэхёна снова легла на выступающие лопатки, нежно подталкивая к тому, чтобы пойти следом. Чонгук едва смог заставить себя сдвинуться с места, поджав губы. Ему было настолько хорошо, что даже плохо: дышал он через раз, пропуская сквозь себя новые ощущения присутствия в кислороде гранатового мускуса, заставляющего его терять по дороге все остатки трезвых мыслей. Что же будет дальше?.. Приглушенное освещение было почти интимным. Огромная хрустальная люстра, сделанная на заказ одним из лучших мастеров страны, с множеством кронштейнов для горящих свеч, висела над ними, словно стремясь окончательно лишить пространства для маневрирования. Сохи с помощниками крутились вокруг стола, раскладывая угощения и разливая по бокалам терпкое вино, — надо же! — вишневое заграничное, с пряной поволокой. Чонгуку становилось дурно. В качестве первого приема пищи подали миниатюрные канапе с икрой и сырный крем-суп в фарфоровых чашечках, на которые омега почти набросился, ощутив вдруг неимоверный голод. Далее поднесли филе лосося под лимонным соусом с гарниром из молодого картофеля и спаржи и салат — легкую зелень с орехами и сыром пармезан, заранее уточнив у нового господина этого дома наличие аллергии на продукты. Сохи тогда слушала, радостно отмечая, что альфа совершенно здоров и кушает абсолютно все, что подается ко столу. Ее мальчику, с детства отличающимся хорошим аппетитом и чувствительностью, было бы неудобно отказываться от полноты блюд, а он наверняка бы скорее отказался, чем позволил альфе подстраиваться под его привычки. Тэхён с наслаждением отмечал, с каким удовольствием омега поглощает еду. Ели в полном молчанье, да и говорить было больше не о чем: каждый с разнообразным вожделением предвкушал продолжение этого вечера. Чонгук понимал, что что-то назревает, но еще наивно заглушал эти мысли надеждами о том, что все будет в пределах разумного. Но он, кажется, растерял все остатки разумного еще тогда, в стенах цитадели, когда с пылкой уверенностью выписывал чек на запредельную денежную сумму после того, как заключил связь с незнакомым человеком спустя не более и получаса «гляделок» друг на друга. Разве это можно назвать чем-то «разумным»? Десерт уже шел тяжело. Чонгук исподлобья наблюдал за своим альфой, отмечая, что тот выглядит уверенно и будто бы и вовсе не волнуется. Неужели обеспокоен только сам омега?.. Неужели тот знает что-то, чего не знает он сам? После того, как приборы обоих оказались параллельны, а губы — аккуратно вытерты предназначенной для этого салфеткой, Сохи снова возникла перед ним, словно все это время пряталась в стенах столовой, с прежней хитрецой наблюдая за смущенной парой: — Господин Ким, прошу прощения, но, думаю, господин Чон пока не готов идти в баню вместе, — в ответ на это «господин Чон» смущенно закивал, — в спальне вам подготовлена сменная одежда. Я лично сегодня ездила в город, чтобы успеть что-то прикупить. Мы уже сделали заказ у лучшего портного в городе, и ваши костюмы будут в скором времени пошиты и доставлены к дому. А пока прошу воспользоваться тем, что удалось найти в городе. Надеюсь, вы будете довольны. Чопорность Сохи бы может и раздражала, если бы каждое слово, сказанное ей, не было пропитано любовью и волнением. Да и интонация в ее голосе сообщала лишь об искреннем участии и теплоте. — Конечно. Спасибо. — Позвольте сопроводить вас. Надеюсь, вы не откажетесь сегодня принять ванну наверху. — Ни в коем случае, — улыбнулся Тэхён, — спасибо. *** В бане было запредельно жарко: так, как любил омега. Он любил теплое время года, горячие ванны и обжигающий воздух. Возможно, потому что сам в силу того, что был далеко не самым низким омегой (хоть и значительно ниже Тэхёна, что казалось фактом почему-то волнующим), постоянно ходил с ледяными конечностями. Сохи, что-то тихо себе напевая под нос, растирала стройное, но не костлявое тело, ее заботами выкормленное и отпоенное с самых первых дней появления этого мальчика на свет. Она помнила, как легко и без мук родителя он появился на свет крупненький, красненький и сразу громко закричал, оповещая весь дом о своем здоровье. Когда Чонгук был маленький, он всегда улыбался и больше всего на свете любил играться с бумажными корабликами, пуская их по потоку дождевых ручьев. Уже тогда Сохи понимала, что тот ни в коем случае не будет заниматься политикой, как того хотел его папа, а продолжит семейное дело, как его пра-прадедушка, который и принес своей семье состояние и почет в городе. Сохи долгое время пыталась понять, почему Кечхоль не хотел обзаводиться семьей, в конце концов решив, что это не ее дело, но агрессия, которую тот пытался вбить в голову своему очаровательному и доброму сыну, ей абсолютно не нравилась. Кечхоль вовсе не был злым, нет, он более очень хорошим папой, но в отношении альф был крайне груб и даже немного жесток. — Ты сегодня еще более старательная, чем обычно, — со смущенной улыбкой отметил Чонгук, прикрывая глаза от приятных ощущений после массирования спины пенистой губкой. — Так а что ж, не каждый день в доме альфа появляется-то, — весело сообщила женщина, постоянно отвлекаясь на влажную прядь, выбившуюся из ее длинной косы. Она охотно растирала нежную кожу после парки душистыми маслами, готовя еще не представляющего, что его ждет, омегу, к первой брачной ночи. — По секрету скажу, — перешла она на шепот, — что он просто восхитителен. Высокий, красивый, крепкий, прекрасно сложен, образован, не лишен манер и воспитания. А с таким узлом!.. Ух! — А ты откуда знаешь? — смущенно воскликнул Чонгук. — Сегодня днем снимали мерки. Поверьте, его видно даже сквозь белье. — Боже!.. — Чонгук, не выдержав, ушел обратно с головой в обжигающие воды наполненного чана под издевательский смех женщины. К Сохи он относился как к родной тетушке: все-таки она воспитывала его с папой одновременно с самого рождения. Может быть та и была слугой, но в этом доме уже давно имела статус гораздо более ценный. Чонгук давно предлагал отпустить ее, чтобы та имела возможность обосноваться самостоятельно, но в ответ всегда получал отказы. Сохи не хотела уходить: она с юных лет занималась этим домом и стала уже почти его частью. Невозможно так легко бросить то, на что ты потратил столько лет и сил, во что вложил частичку собственной души. — Вы так очаровательны волнуетесь, господин Чон, — она затейливо подмигнула донельзя смущенному омеге, — не беспокойтесь. Такой альфа сможет подарить тонну удовольствия. — Мы вовсе не собираемся!.. — Да-да, конечно, — перебила она, хохоча, и вставая с колен. Ее работа на сегодня была уже почти закончена. «Завтрак наверняка придется подавать сильно позже обычного» — хихикнула она про себя, напоминая себе сказать другим служкам-бетам не появляться в главном доме раньше нее. Сохи крепко держала его за руку по дороге до дома, ведь самостоятельно омега уже почти не мог держаться на ногах: сказывался продолжительный и изматывающий рабочий день, перманентное и неиссякаемое волнение по поводу предстоящей встречи с альфой, а затем приятное и интригующее воссоединение и, наконец, хорошая банька, после которой он чувствовал себя вконец измотанным и расслабленным. Сохи старалась нежить его как могла, и теперь его кожа по-настоящему сияла, мягкая и душистая, волосы были аккуратно уложены: омега любил ложиться спать в удобном белье, чувствуя себя красивым. Атласная нежно-розовая ночная сорока была совсем короткая, но спасали комфортные шортики, которые, по мнению Чонгук, должны были сберечь его от Тэхёна. Даже он в глубине души понимал, что это все бред, но ничего не мог поделать. При входе в дом, прощаясь, бета вдруг притянула его к себе и крепко обняла, окончательно расчувствовавшись. Омега едва смог отпустить несчастную женщину домой, настоятельно рекомендовав ей захватить в комнату самую лучшую бутылку вина, фрукты и отдохнуть, наконец, по-настоящему. Сохи, смаргивая слезы, пообещала так и поступить и, тихонько шаркая по каменной дорожке, исчезла в темноте садов. Чонгук же, сглотнув, направился в собственный дом, заново помеченный альфой; его от этого факта изрядно трясло. Он ступал едва слышно; лишь шорох длинного шелкового подола нарушал ночную тишину. Темный коридор тянулся вслед за ним, создавая таинственное предвкушение, стены поглощали свет, а далекий огонек под дверью нужной комнаты немного пугал, заставляя сердце ускоряться в ощущении неизбежного. Каждое движение — будто танец в полусне. Пальцы скользнули по резному поручню лестницы, ощутив прохладу отполированного дерева, а в груди — почти физический трепет, похожий на биение крыльев пойманной птицы. Запах воска от оплывших свечей был уловим издалека — тонкий, медовый, обволакивающий. Где‑то за спиной он оставлял прежний мир: немного меланхоличный, одинокий, с ароматом книжных страниц, морской соли, криков чаек вдалеке, блинчиков Сохи. Сердце стучало громче с каждым шагом. Чувствовал ли он страх? Скорее предвкушение, горячее и сладкое, как мед на языке. Он представил, как откроет дверь, как встретит его взгляд — тот самый, в котором тонут вечера, разговоры до рассвета, несмелые касания. Сейчас он ждет там, в их комнате, где свечи отбрасывают янтарные блики на паркет, где пахнет сандалом и свежевыглаженным бельем. Чонгук приложил ладонь к двери, — дерево теплое, почти живое, почувствовал, как румянец поднимается от шеи к щекам, как пульсирует жилка на запястье, будто отсчитывает мгновения. Та поддалась с тихим скрипом. Он едва не споткнулся, увидев обнаженный силуэт альфы: его тело было словно высечено из мрамора. Точеные линии тела, литые мышцы, широкие крепкие плечи, лопатки, по которым вдруг нестерпимо захотелось провести пальцами. Чонгук регулярно занимался физическими упражнениями со времен учебы в военной академии, но не мог похвастаться даже каплей такого же результата. — Спокойной ночи? — дрожащим голосом проговорил он, опуская взгляд ниже. Сохи был права. Широкий узел ощутимо выпирал сквозь тонкую ткань широких панталонов. Устыдившись собственных мыслей, он резво отвел взгляде, не замечая самодовольной усмешки альфы, что, покачав головой, принялся задувать свечи на лампах после ответного «спокойной ночи». Когда последний огонек с неохотой погас, он направился к обратной стороне кровати, где уже лежал омега, почти не дыша, вывалившись коленками наружу так, чтобы не допустить даже малейшего столкновения с телом своего «супруга». Чонгук показалось, что его бренное тело покидает жизнь, почувствовав проминание матраса совсем рядом от него. Чужое дыхание было спертое, быстрое, тяжелое. — Чонгук, — голос хриплый, низкий, пускающий тонну мурашек. Чонгук вздрогнул, собирая пятками концы одеяла, — я не прощу себя, если нарушу ваш комфорт. Вы не выспитесь, если будете спать в таком положении. Если вы чувствуете сильное неудобство, я могу спать и на ковре. Мне не привыкать. — Нет! — омега воскликнул громче, чем это было необходимо, рефлекторно поворачиваясь к «собеседнику», тут же жалея об этом. Тэхён лежал на спине, подняв колено, а его руки лежали под макушкой с согнутыми локтями. Тот едва не лишился духа: Чонгук в нежном атласном белье, открывающем вид на тонкие ключицы и мягкие грудки, с тонкой талией, в одной кровати, совсем рядышком, но без возможности прикоснуться, выглядел как ожившая мечта; мечта губительная, жестокая, но и прекрасная одновременно. Пальцы подрагивали, а тонкое одеяло неизбежно натягивалось в районе паха, заставляя поежиться на кровати. — Вы… — Все хорошо, — тяжело выдохнул альфа, руки чесались прикоснуться хотя бы к себе, но такого позора он не допустит ни в коем случае, — я дал обещание, а мое слово — закон. Просто ложитесь как вам удобно. Я не трону вас. «Дал обещание… закон…» — в голове его слова отдавались словно эхо. Чонгук, сглотнув, скользнул по ткани простыни, приближаясь, и прикрыл глаза, не смея отворачиваться: почему-то это показалось лишним, неуместным. Мускус начал заполонять комнату, пряные ноты разбивались о вишневые, раскрываясь на миллионы нижних тонов, кружа сознание омеги, заставляя его тихонько поддаваться. Тело альфы было совсем рядом, горячее, как адское пламя, манило прикоснуться, провести пальцами. Чонгук, не сдержавшись, раскрыл глаза, тут же сталкиваясь с блестящим опасным взглядом напротив, и, не выдержав, тут же закрыл их обратно. — Почему вы… так смотрите на меня? — пропищал он, тяжело дыша. — Чонгук, — омега вздрогнул от невыразимого желания в голосе альфы, которое тот очевидно сдерживал. Лишь потому что обещал, — вы невероятно красивы. Я хочу смотреть на вас и днем, и ночью. Сердце сделало кульбит и грузно упало на дно души. Омега снова широко раскрыл глаза, в этот раз уже не имея никаких моральных сил на то, чтобы притворяться, что чувствует хоть капли желания уснуть. — Вы намного красивее, Тэхён, — прошептал он, — я бы сказал, вы совершенны. Ваше тело… — он невольно скользнул взглядом по обнаженной груди, скрытой далее в районе живота тканью тонкого одеяла, и только сейчас заметил, как-то натягивается в районе паха, — х-хотел бы… я такое же, — гулко пропищал, спотыкаясь о слова. Тэхён проследил за его взглядом и хохотнул, поворачиваясь к омеге корпусом и облокачиваясь о ладонь руки. — Вам совершенно ни к чему такие мускулы, господин Чон, — насмешливо проговорил он, — вас уже есть кому защитить. Но если они вам так нравятся, — улыбнулся, завидев смущенно поджатые губы омеги, — можете прикоснуться. — Но… — Я уже сказал, — оборвал альфа, четко осознавая, что его омега в тупике, — пока я слышу страх в вашем запахе, который, смею признать, просто сводит меня с ума, я не сдвинусь с места и не трону вас. Но вы можете тронуть меня. Чонгук тяжело сглотнул, пододвигаясь ближе под насмешливый взгляд блестящих в темноте глаз. Он не мог бороться с желанием прикоснуться; его это желание уже давно мучило, с того момента, когда он впервые обратил внимание на альфу в цитадели. Приподнялся на коленках на кровати, скользнув совсем близко, но не касаясь чужого тела, чтобы дрожащими холодными пальцами, наконец, коснуться вожделенного участка кожи. И вздрогнуть: кожа была не просто горячая, но еще и гладкая. У многих альф на груди имелись волосы, и омегу это немного отпугивало, но у Тэхёна не имелось ни одного волоска. Лишь крепкие забитые мышцы, которые он тут же и огладил, осмелев. Альфа напрягся под этим прикосновением, но моментально расслабился, понимая, что это могло отпугнуть омегу. Ягодицы, лежащие на пятках омеги, напряглись, дырочка сжалась и разжалась, и омега действительно испугался, но лишь собственной реакции: волна желания грозилась разрастись до масштаба цунами. Где-то на подкорке сознания бился отчаянный голос разума, но Чонгук его уже не слышал: не мигая, прошелся подушечками по светлой коже на груди, ощутив соблазнительные выпуклости, огладил выпирающие ключицы, перейдя на плечи, а затем — скользнул вдруг на мышцы шеи, невольно надавливая на адамово яблоко. — Простите, — прошептал омега, на что альфа только хрипло выдохнул. — Ничего. Вам нравится? Слов у Чонгука не нашлось, они казались неуместными. Он едва кивнул, с блестящими глазами продолжая изучать тело своего будущего супруга. Осмелев окончательно, он развернулся полностью корпусом, оглаживая кожу уже обеими ладонями. Он не пропустил ни одной детали: ни выступающих венок на объемном предплечье, ни мясистых холмов на горячей ладони, ни острой, как бритва, линии челюсти, — на ощупь щетинистой, незнакомой, но все равно приятной. Поерзав на пятках, он ощутил, как позорно течет. И осознал, что в комнате наверняка уже вовсю гуляют его течные феромоны, сдавая его желание с потрохами. Он действительно хотел. Хотел чего-то большего, но сам пока не мог оформить свое желание в нечто существенное. — Все еще боитесь? — от хрипоты в голосе Тэхёна у Чонгука поджались пальчики на ногах. Омега неуверенно кивнул. — Вы можете касаться меня сколько хотите. Но вам будет удобнее, если вы… окажетесь сверху. — Ч-что? — пропищал омега, тут же отдернув руку. — С-сверху? — Не бойтесь. Я не трону вас. Пока вы не прикажете, я не двинусь с места. Только позвольте… лечь поудобнее, — с этими словами он поерзал на простыни, опуская колено и все тело ниже, закладывая за голову руки, чтобы иметь возможность наслаждаться зрелищем в самой удобной позе. Кивнул, указывая омеге на свои колени. Когда Чонгук перекидывал через чужое тело ногу, его щеки заливал алый закат румянца. Ему казалось, что он делает что-то постыдное, позорное и в то же время нечто безумное правильное, желанное. Тэхён крепко сжал собственные пряди на затылке, увидев сводящего с ума омегу на его коленях в опасной близости к дрожащему в давно уже влажной ткани члену. Это казалось просто уже невозможным. Зря он все это начал. Аромат Чонгука, шоколадный рай, возбуждающий и возбужденный, — игнорировать это было слишком сложно, — бил в нос. Тэхён изо всех старался сдерживаться, но предательские клыки уже просочились наружу. Кожа, ощущаемая как нежная, хрупкая, почти фарфоровая, даже сквозь ткань одеяла, на которое тот и уселся, манила прикоснуться, но он отчаянно сдерживал себя. Чонгук, не выдержав, потянул края того вниз, оголяя торс и кубики на животе. Пресс был заметно напряжен, но омегу это уже мало волновало. Он как завороженный оглаживал мышцы, ощущая себя волнительно маленьким и беззащитным перед таким совершенным телом. Его больше не пугали подобные мысли, наоборот, они дарили непонятную жажду, жажду до прикосновений, ощущений; нужно было быть ближе, глубже, дальше… Он понимал, что происходит, знал, чем это все скорее всего закончится, но уже не был так категоричен в отношении своего решения. Просто плыл по течению. Тэхён со своего положения видел, казалось, абсолютно все, и его заводила каждая деталь: тонкая бретелька сорочки, соскочившая с плеча вниз по фарфоровой коже, блядские губы омеги, которые тот постоянно увлажнял юрким язычком, сводящим его с ума, трепещущие ресницы. Чон Чонгук был невероятно красив, как-то по-ангельски очарователен и в то же время демоническим образом притягателен. Так пчел манит сладость цветков, а моряка, сошедшего на берег, — попутные ветра, зовущие обратно в море. На секунду его руки дернулись схватить омегу за аппетитные бока, скрытые слишком тонкой тканью, но он прикусил язык, с силой отгоняя непрошенное наваждение, пока сам омега оглаживал его торс. Сложно. Но награда стоит того. — Будет лишним сказать сейчас, как сильно вы мне нравитесь? — подал голос альфа, сначала откашлявшись. Он бы не хотел рычать на омегу, но это едва удавалось. Чонгук дернулся и закрыл глаза руками. Все это было слишком сладко для него, слишком нежно… просто слишком. — Вы смущаете меня, я больше не могу, — захныкал он, — я уже не понимаю, что со мной происходит. Просто мое сердце бьется так быстро, — и он схватился за атласную ткань на груди, даже так ощущая собственный ускорившийся до невозможного пульс. — Мне так тяжело дышать! — Все хорошо, вы чувствуете сильную симпатию, это нормально, — улыбнулся альфа, привставая на локтях, чтобы оказаться напротив омеги. Тот все еще сидел на коленках и от подобного движения попросту съехал прямо на его бедра, задевая ягодицами изнывающий член и заставляя альфу мучительно простонать. Чонгук замер, не в силах ни пошевелиться, ни сказать о чем-либо. В низу живота от рычащего тона в голосе альфы и от подрагивающего достоинства под ним крепко затянулся узел возбуждения. На несколько мгновений стало невозможно дышать. Дырочка сильно сжалась, желание ощущалось как почти болезненное. Он чуть захныкал, сводя брови к переносице, и поднял глаза с выступившими на них от переизбытка чувств слезами. Тэхён откинул голову, морщась от неожиданных ощущений. Его шея была испещрена вздувшимися венами, а жилка быстро билась, выдавая его собственное волнение. — Клянусь, я не хотел, — прошипел альфа, снова возвращаясь взглядом к омеге, тут же замирая: тот выглядел обворожительно напуганным и слишком теряющим контроль, чтобы не влюбиться в него окончательно. У него сперло дыхание. Он ожидал чего угодно, но только не хитрого прищура лисьих глаз и его рук, внезапно окольцовывающих его шею. — Я же могу еще вас касаться? — невинно спросил он, даже не понимая, что вопрос действительно риторический. Тэхён, загнанно дыша, кивнул, ожидая дальнейших действий. — Поклянитесь, что не коснетесь меня, пока я не разрешу. Дайте обещание… пожалуйста… — чуть хныча, пролепетал Чонгук, приближаясь к нему так, что их носы почти столкнулись. Манящий участок шеи, открытый для его метки, был слишком близко. Десны болезненно зачесались в желании окунуться клыками в нежную плоть. — Я уже пообещал, — прошипел альфа сквозь зубы, уже не в силах сдерживать агрессию, которая прорывалась наружу. Больше всего на свете сейчас ему хотелось перевернуть омегу на живот, поднять кверху его безумные бедра и ворваться внутрь, вбивая манящее тело в кровать с такой силой, чтобы тот не смог встать на следующее утро. Но он понимал, что просто не может так поступить с таким, как Чонгук. Тот был хрупок, как хрустальная чаша, и вряд ли бы оценил такой прыти. Понимал, что не просто так омега хранил девственность в их мире, в котором та вряд ли была ценнее ощипанной курицы, — но пообещаю еще раз. И миллион раз, если вам это необходимо. Я обещаю. Даю слово. Чонгук тяжело выдохнул. Сердце сделало очередной кульбит, и он почувствовал, как волна любви и желания накрывает его с головой, окрашивая простое плотское желание во что-то более тягучее, но плотное. Из глаз почти сыпались искры. И, не выдержав, он накрыл губы альфы своими. Тот замер, боясь сделать лишнее движение, которое бы отпугнуло омегу, но Чонгук сейчас вряд ли бы испугало хоть что-то. Он уже с головой ушел в эти зыбкие пески, почти безвозвратно. Глубоко и надолго. Он никогда никого не целовал. Чимин, конечно, учил его на персиках, сорванных в папином саду, когда им было лет по пятнадцать, но он почти забыл, как это. Однако сейчас губы двигались почти сами, нежно сжимая чужие, пока Тэхён, не сорвавшись, не увлек его за собой, все еще опираясь на руки, сжатые в кулаки на кровати, как обещал, не притрагиваясь к омеге и пальцем. Омега пытался нежно, но не получалось: альфа упорно вел, широко раскрывая губы омеги и прорываясь внутрь языком. Чонгук затрясся и крепче обнял шею альфы, окончательно сокращая между ними расстояние. Вставшие сквозь тонкую ткань соски игриво терлись о грудь альфы, заставляя того удовлетворенно порыкивать сквозь поцелуй, пуская по телу омеги сводящие с ума вибрации. Он похныкивал и поджимал ягодицы, чувствуя, как ноет все внутри, будто в течки, которые когда-то давно еще приносили жажду, а не только боль. Когда он, не выдерживая, начал ерзать на бедрах, пропуская через сочащиеся половинки чужой член, все еще запертый в нескольких слоях ткани, Тэхён вынужденно оборвал поцелуй, мучительно сжимая губы, чтобы не зарычать в полный голос. Это бы оглушило омегу. — Все хорошо, — прошептал омега, тяжело дыша, потираясь носиком о нос Тэхёна, — мне нравится, когда вы… так делаете… Не сдерживайтесь. — Моему омеге нравится, когда я рычу? — уже не контролируя свой голос, издевательски проговорил альфа. Его дыхание, ритм его пульса уже тоже окончательно сбились. Чонгук кивнул, проваливаясь в насмешливом взгляде напротив. Казалось бы, он смущен до предела, но альфе удалось усилить это ощущение. — Почему же тогда сдерживаетесь вы. Мне нравится, когда вы хныкаете, но позвольте себе стонать в полный голос. Я же вижу, — последнее слово он произнес с характерным рыком, непроизвольно подмахивая бедрами, номинально вгоняя член между ягодицами омеги, заставляя того, врезаясь ноготками в плечи альфы, удовлетворенно простонать, откинув голову. Тэхёну потребовались все остатки его недюжинной силы воли, чтобы не вгрызться в открывшуюся словно для него сейчас шею. А Чонгук был слишком пьян ощущениями, чтобы задумываться, можно ли это расценивать как нарушение обещания. — Черт… — прошипел он, срываясь на медленные поступательные движения вверх-вниз, опираясь о многострадальные чужие плечи. Мышцы под его пальцами были до восхищения напряжены, по шее струились капельки пота, и омегу посетила безумная мысль слизать их языком, что он сразу же и реализовал, наклоняясь к ней. Тэхён чертыхнулся, но откинул голову назад. Солоноватая жидкость имела терпкий, вишнвый привкус, и Чонгук окончательно присосался, сцеловывая и облизывая кожу, опускаясь к чуть ребристой поверхности на тыльной стороне шеи чуть правее уха. Источник аромата был здесь самый сильный. Чонгук инстинктивно прикусил кожу, совсем легонько, оставляя ничего не значащую метку, но все же заставляя Тэхёна затрястись под ним. Тот вдруг агрессивно опустил голову; и в его зрачках пролетели тени сдерживаемого желания, опасные и уже плохо контролируемые. — Не делайте так, Чонгук, — прорычал он, — иначе я не сдержусь. Чонгук уже не хотел, чтобы тот сдерживался. Его желание почти обрело четкие формы, определенные, и все же он поджал губы, немного отстраняясь, чтобы потянуть за уголок одеяла, обнажая вожделенные участки кожи. Первым делом — прошелся ладонями по оголенным бедрам и, осмелев, накрыл изнывающий член ладонью, четко осознавая, что тот действительно не просто большой, а по-настоящему — широкий, объемный, тяжелый, каким и должен быть член альфы. Хотелось потрогать еще и узел, окончательно теряя рассудок, но тот был скрыт проклятой тканью. Как же много одежды!.. Столкнулся взглядом с альфой, и его снова повело к манящим губам. В этот раз он уже не скрывал своего желания, простанывая в поцелуй, когда член проезжался прямо по сочащейся дырочке. Чонгук не осознавал, насколько был мокрый, пока дорожка из смазки не заблестела на его ляжках ниже края шортов, окончательно сдавая его с потрохами. Та стекала прямо на оголенные ноги альфы. Омега, испугавшись подобной реакции, поднял глаза на альфу, но тот казался слишком насмешливым и довольным для человека, занимающего позицию «снизу». — Мне даже не нужно прикасаться к вам, чтобы вы мокли, — прошептал он на ушко омеге, напоследок не удержавшись и слегка пройдясь по нему выступившими клыками, — интересно, сможете ли вы кончить лишь от звука моего голоса. Больше Чонгук не мог контролировать. Ни себя, ни ситуацию. Он вдруг толкнул Тэхёна в грудь, и тот, не ожидав этого, упал на подушки, утаскивая омегу вслед за собой. Следом схватил широкие запястья и уверенно положил на свои бедра. — Все, — прошептал он, ерзая на чужом паху, — я позволяю вам абсолютно все. Только сделайте что-нибудь, иначе я сойду с ума… Широкие ладони моментально сжали нежную кожу, на которой оказались, пропуская сквозь себя аппетитную мясистость. Тэхён прорычав, снова слегка приподнялся, но в этот раз лишь для того, чтобы схватить омегу за тонкую шею и во всей силы притянуть к себе, вгрызаясь победным влажным поцелуем. Хлюпающие звуки слюны между их лицами уже никого не смущали. Не имея возможности прикоснуться, толком не поцелуешься, но теперь альфа всецело контролировал ситуацию. Блядский омега вдоволь над ним поиздевался, теперь черед альфы. Чонгук открыто стонал в искусанные губы, бился в его руках, как пойманный в клетку соловей, и тек, тек, тек… в какой-то момент оргазм его почти накрыл, но альфа отстранился, прерывая мучительный момент наслаждения, заставляя омегу недовольно захкныкать. — Я схожу с ума, — влажные дорожки слез блестели у него под глазами, но это совсем не портило его очаровательное личико. Наоборот, красные щеки и похотливый блеск в глазах создавали невероятное сочетание, придавая его облику еще большей красоты. — Еще рано, — спешно проговорил альфа, поднимая таз, — прямо так, с омегой наверху, — чтобы потянуть вниз ненавистные панталоны и освобождая измученный член. В этот момент он, не стесняясь, простонал: тот налился кровью и стоял так железно, что тут же хлопнулся о пах. Чонгук ахнул: перед ним действительно красовался нереально широкий узел, полный семени, которая заполонит его полностью, закроет его намертво, не позволяя ни единой капли просочиться наружу. От осознания этого факта ему стало по-хорошему плохо. Ни руки, ни ноги его не держали, и он почти рухнул обратно на постель, но альфа тут же вернул его обратно. Горящим взглядом прошелся по его телу снизу вверх, тут же заменяя глаза руками. Потянул края сорочки вверх, намекая омеге поднять руки; тот моментально подчинился, сперва смущенно отводя глаза, но затем привыкнув и откинувшись назад, чтобы дать доступ альфе к его телу. Тот касался ладонями, губами, обжигал языком и мучил легкими покусываниями, не болезненными, а лишь метящими, доказывающими всем остальным, что этот омега — его, и только его. Больше всего внимания уделил освободившихся из плена ткани соскам, что набухли и забавно торопщились, позволяя альфе игриво надкусывать их и отводить в сторону, буквально сводя омегу с ума. Тот хкныкал, постанывая, не понимая происходящего: он миллион раз касался своих сосков, но это не дарило ровно никаких ощущений, а сейчас ему стало вдруг почти болезненно приятно. Чонгук уткнулся альфе в шею, пока тот старательно зализывал собственные укусы на тонких ключицах омеги, и тут же громко простонал ему прямо на ухо, когда Тэхён залез ладонями под края его коротких шортиков, касаясь двумя средними пальцами сочившейся дырочки и вытягивая ее с обеих сторон. — О боже… — внутри живота сильно пульсировало, вход моментально сжался в томящем возбуждении. Чонгук тяжело дышал, вжимаясь в альфу. — Слишком мокрый, — прохрипел альфа очень тихо. Потянул шорты вниз вместе с тончайшим нижним бельем, оголяя безумные бедра, чего омега почти не заметил. Любовно огладил их пальцами, затем низ живота, замечая, что у омеги восхитительно широкий таз, способный взрастить в себе крупного здорового малыша. Маленький влажный член ему показался до очаровательного забавным, но он не уделил ему внимания: слегка надавил на лопатки ничего уже не понимающего омеги, чтобы тот рухнул ему на грудь, таким образом поднимая бедра и раскрывая их для альфы. Не дожидаясь разрешения, снова коснулся до безумия влажной дырочки, очерчивая пальцем края входа, расслабляя и даря томительное наслаждение. Чонгук вздрагивал и тихонько постанывал. Неужели, чтобы вернуть себя и своего омегу, ему действительно было достаточно лишь найти альфу? Ведь это еще не все. Далеко не все. Тэхён толкнулся двумя пальцами, ощутив сумасшедшую узость и влажность. Чонгук затрясся. — Тише, все хорошо, — порыкивал альфа, — мой прекрасный омега. Дождался меня. Не позволил тронуть себя ничьим похотливым рукам. Чонгук плакал от переизбытка эмоций, невольно расслабляясь. На смену двум пальцам пришел третий, на смену третьему — четвертый, но он почти этого не ощущал. Номинальная девственность уже давно махала белым платочком, но от случайного прикосновения к заветному участку кожу его пробрало окончательно: подкинуло на месте, заставляя издать звуки нечленораздельные и явно нечеловеческие, и пронзило первым совместным оргазмом. Затрясло, он громко простонал. — Молодец, — его виска коснулись горячие губы в успокаивающему поцелуе, — хороший мальчик. Остановимся на этом? Чонгук отрицательно помотал головой. Это еще не все. Ему хотелось еще. В конце концов, колом стоящий маленький член тоже требовал к себе внимания, да и оставлять так хорошо постаравшегося альфу, сдержавшего свое слово, в подобном состоянии было просто мерзко. — Ты уверен? — хрипло проговорил альфа, чувствуя, что если наконец войдет в долгожданное тело, то долго не продержится. Он был уже на пределе, даже не прикоснувшись к себе. — Увер… — остаток слово потонул в визге, который издал омегу, когда внезапно оказался снизу, прижатый к себе крепким телом и мощной аурой альфы, которая дала себе волю. Захотелось вдруг съязвить, но он не успел, затыкаемый глубоким влажным поцелуем. Чонгук мучительно простонал, когда его ноги с силой развели в разные стороны, потираясь внушительным достоинством по всей дорожке от члена до сочащегося ануса. Сперва Тэхён лишь дразнил и его, и себя, толкаясь на минимальную длину и смазывая края члена смазкой, а на самом деле — проверяя края входа на узость. Удовлетворенно подметив, что омега до предела возбужден и готов принять в себя уже член, уверенно толкнулся, не быстро, но и не медленно, раскрывая дрожащие стенки и давая привыкнуть к размеру. Чонгук закрякал снова что-то нечленораздельное и задержал дыхание, вцепившись в альфу и прильнув к нему всем телом. — Все хорошо? — спросил он, коснувшись своим лбом — его. Омега только положительно кивнул, слегка хлопнув альфу по плече, чтобы тот продолжал. Он не понимал, но был на самом деле слишком возбужден и готов, чтобы чувствовать хоть толику боли. Альфы было слишком много, вокруг, в воздухе, внутри него, и он тихонько проскулил, на пробу сжимая внутри чужое достоинство, чувствуя себя слишком заполненным, слишком идеальным, слишком правильным. Первые движения внутри отозвались вибрацией во всем теле, его подкинуло на кровати от маниакального желания усилить ощущения. — Не жалейте меня, прошу, — он прохныкал, очаровательно подкидывая бедра, — мы договорились не сдерживаться. Тэхён глубоко вздохнул, прикрыв глаза, — всего лишь на секунду, чтобы затем раскрыть их снова и увидеть под собой самого красивого омегу на всем белом свете, самого искреннего и отзывчивого из всех, кого он когда-либо знал. Момент соития подарил ему море позабытой нерастраченной нежности, выдолбленной из его деревянного сердца чужой изящной рукой. Добрые кроличьи глаза смотрели на него с вожделением и мольбой, с огромным безграничным доверием, и это было для него ценнее всего. Кажется, он чувствовал… любовь?.. Ладони прошлись по телу от взмоченной талии и легли на бедра, сжимая большим и указательным хрупкие тазовые косточки, удерживая омегу от дальнейших резких движений. Внутри него было так мокро, жарко и непозволительно узко, что сдерживаться долго в любом случае было невозможно. У них будет еще так много возможностей исследовать границы выдержки каждого. Тэхён ворвался внутрь мощным толчком, заполняя омегу до конца, шлепаясь яйцами о влажные раздраженные ягодицы, и тут же шипя от ощущений. Черт, если он продолжит его так сжимать… — Я очень скоро проверю, как очаровательно вы стонете, когда я буду брать вас медленно, выбивая из вас всю душу, — его голос, хриплый, низкий, гортанный, — звучал словно сквозь толщу воду, пока он продолжал наверстывать амплитуду движений. С каждым таким движением Чонгука подбрасывало на кровати и нервно трясло от приближения к божественному, — обещаю. Но не сейчас. Чонгук пискнул, когда его подкинули на кровати, и он опустился по простыни гораздо ниже. Тэхён удовлетворительно сжал мясистые ягодицы и опустился ладонями ниже, под колени, моментально вскидывая их и прижимая их к груди их хозяина, чтобы войти следом — совсем под другим углом, моментально вовлекая омегу в ощущение слишком плотное, до совместного выдоха глаза в глаза. Омега длительно простонал, сжимая пальцами сбившуюся простынь, будто та была способна отрезвить его измученное взмоченное сознание. — Это… — проскулил он, сжимаясь так сильно, что чернота в глазах напротив почти поглотила их полностью, а хват на коленях стал до болезненного сильный. — Да, Чонгук. Вы так близко. И я не смею более отодвигать этот момент. Омега исступленно раскрыл дрожащие от эмоциональной гиперстимуляции глаза и тут же сжал губы от восхищения, потягиваясь ладонями, чтобы огладить так полюбившееся тело. Альфа выглядел невероятно притягательно — перекатывающиеся мышцы на торсе и бицепсах, влажные от упорства, вздувшиеся вены на шее и предплечьях, их незамедлительно захотелось коснуться зубками, чтобы снова ощутить вкус Тэхёна, его запах. Что он незамедлительно и сделал, сбрасывая с себя собственные колени, и потягиваясь, вгрызаясь в чужую кожу. Как кто-то вообще может пахнуть так хорошо?.. И совсем не опасно. Того, чего он боялся, не свершилось. И, он уверен, не свершится никогда. Тэхён рыкнул, опускаясь на локти и позволяя омеге тереться об него. Глупый кролик. Теперь даже проще будет отправить его на седьмое небо, тот сам уселся к нему на колени, седлая, чем альфа и воспользовался, направляя член в сочащийся и раскрасневшийся вход. Омега гулко простонал, царапая ноготками его грудь, о которую опирался, когда альфа резко вошел и тут же ускорился, подгоняя и ускоряя ощущения. Взбухшие сосочки игриво терлись об него, и эта стимуляция практически сводила его с ума. — Чонгук, вы… — «совершенный» — это потонуло в громком крике омеги, когда того подбросило у него на коленях. Омега затрясся, не в силах ни пошевелиться, ни сказать что либо. Вибрация в нутре стала такой сильной, что это стало последней каплей. Альфа прорычал и вонзился в недвижимые губы омеги, с усилием погружая внутрь набухший в основании узел. Это болезненное ощущение в момент оргазма тот едва не пропустил. Опьяняющий вишневый флер поглотил шоколадный омеги, разделяясь на множество мелких атомов и нот, взрываясь фейерверком в легких, заползая под кожу и вены. Тэхён чувствовал щеками чужие дорожки слез, стекающие вниз, но понимал, что это не от боли. Он не слышал боли в запахе омеги. Их радость — теперь на двоих. Несколько раз узел покидал тело омеги, заставляя его дрожать и стонать в полный голос, пока не разбух до такого размера, что окончательно закрепился в сладком и влажном нутре, и горячая жидкость не вырвалась внутрь, растягивая стенки и заполняя его до мушек перед глазами и сбитого дыхания. Чонгук, дрожа всем телом, взглянул в чужие глаза, сочащиеся чем-то родным, правильным, нежным, и потянулся губами в желании ощутить чужую силу, продлить это ощущение до конца. — Мне так хорошо, — прошептал он, падая на чужую грудь. Его распирало — и физически, и эмоционально, и он терялся в этих ощущениях, совершенно не понимая, как жил без них раньше. Тэхён коснулся губами макушки, целуя мокрые пряди волос, и опустился на матрас, наконец имея возможность обхватить тело омеги, даря чувство полной защищенности и спокойствия, того самого, что тот так долго искал. — Мне тоже. Это единственное, что он смог вымолвить из себя. То, что он чувствовал, не нуждалось в словесном подтверждении и речевом продолжении. Уголки губ омеги подогнулись наверх, и он прикрыл глаза, чувствуя погружение в сладкий мир грез. — Слава богу…