Святой город

      Удар хлыста пришелся на то же самое место, что и в прошлый раз, и Зеван чуть не потерял сознание от боли - мир свелся до одной точки, и он прижался горящим лицом к холодному соленому камню, чувствуя, как крошатся стиснутые зубы, как мутится рассудок и текут по спине струйки крови.       Плевок надзирателя метко впечатался рядом с его щекой, и кто-то поднял его за волосы. Пришлось согнуться, и это было так больно, что Зеван не выдержал и застонал.       — Может тут его и оставим? — перед лицом показалась чья–то рожа в красной почти маскарадной маске. Палачи Пьяты имели дурацкую привычку прятать свои лица. Сквозь раскосые прорези пьяно поблескивали черные глазки. — Места в темницах на всех не напасешься. Колонель нам только спасибо скажет… а может и не только скажет. Ему неохота с таким гнильем возиться, один черт на галеры пойдет, а нам что с того?       Второй надсмотрщик, все еще держащий Зевана за волосы, заржал. Тип в маске показал гнилые зубы.       — Убьешь его и, клянусь, сегодня же получим девять дукатов.       — А капитан? — опасливо осведомился второй.       — А что капитан? Скажешь, не выдержал наказания — каждый день бывает, — масочник снова осклабился. — Пусть рыб кормит.       Зевана вновь бросили на землю. Спину пекло как огнем, суставы ломило и выворачивало. Он вдыхал запах гнилых водорослей и морской пены, и судорожно думал, что нет для него сейчас запаха слаще. Глаза слепило красное яростное солнце, пот и кровь, но он все равно извивался змеей - только бы еще раз посмотреть на небо. Ему удалось перевернуться на бок и увидеть туфли брезгливо отскакивающих прохожих - его били прямо на людной набережной, и едва ли для кого-то это было в диковинку - и едва не расхохотался — вот-вот его забьют до смерти за то, что он возил кожу для этих туфель… пусть даже и контрабандой. На грани зрения промелькнули родные мачты и шпили далекого Собора Благой вести.       — Dio boia*! — выдохнул Зеван в последнем приступе смелости и, видимо, невольно заулыбался окровавленными зубами, потому что надсмотрщик что-то яростно крикнул ему и ударил снова.       — Что вы делаете? — взвился в воздух вопрос, и сквозь обморочную пелену Зеван как-то понял, что спрашивают о нем.       Открыв слепившиеся веки, он увидел, что у бараков стоят двое в церковных одеждах, и краешком сознания он испугался, что эти двое явились на его богохульство и теперь его осудят еще и прелатской рукой. Позади маячил мальчишка с зонтом — обычная прислуга для Агариса летом, когда стоит такая тошнотворная жара, что даже мухи падают от перегрева - вот только эти зачем-то вырядились в черное.       — Вам–то что за дело, змеиное отродье? — нагло встрял палач, поигрывая розгами. Надсмотрщик молчал, но хватку ослабил - мало ли, каким чинам довелось подслушать их разговор. - Не ваш город, не ваше дело!       Он сплюнул под ноги тому, кто задал вопрос, и монах покраснел до кончиков ушей. Он раскрыл уже было рот для резкого ответа, но второй, помоложе, коснулся его плеча. Этот смотрел только на распростертого Зевана, и тот не заметил на его лице брезгливости — впрочем, и жалости тоже.       Он улыбался, и Зевану почудилось, будто он видит желтые отблески в его глазах.       — Сколько вы хотите за его выкуп? — произнес он мягко.       Тюремщики переглянулись и мерзко заржали, но как-то неуверенно. Зеван почувствовал, как рука, сжимающая его волосы вместе с кожей на затылке, дрожит от жадности. Первым оборвался тип в маске.       — Двадцать сотен, — ляпнул он, все еще издевательски усмехаясь. Было видно, что сказал он сумму наобум, но ухмылка слетела с его лица, когда на землю звучно брякнулся кошелек.       — Развязывай. И помоги ему встать.       Даже под маской было видно, как палач побледнел - в сознании его явно пронеслось, что можно было получить и больше. Зеван плохо понимал, что было дальше. Он запомнил лишь чувство бесконечного облегчения - и такой же усталости — в глазах у него почернело, когда к нему прикоснулись, но сознание возвращалось отрывками, и он видел, как один из неожиданных спасителей наклоняется и шепчет что-то своему младшему спутнику, а тот беспечно смеется. Зеван видел его чистое лицо и надменно изогнутые губы, видел блеск серебра на его груди, и в голове у него пронеслось «да ведь это олларианцы!», а после его бросили в какую-то телегу рядом со шкурами и после все растворилось в блаженной темноте.       Он пришел в себя от того, что ноздри щекотал запах чего-то горького и терпкого, а лицо нежил морской бриз, такой свежий и вкусный, что на закрытых глазах его выступили слезы. Ему еще мерещился привкус крови на губах и запах сгнившей рыбы, которой было полно там, в рабовладельческом квартале, но эта незнакомая близкая горечь перебивала страшные воспоминания. Он открыл глаза.       На потолке была потемневшая от времени фреска — киноварно–красные виноградные лозы. Зеван только сейчас понял, что лежит в постели, а перина кажется чересчур мягкой и чистой для него, привыкшего ночевать на палубе. Над ухом ласково стукнул фарфор и он повернул голову.       На плетенном стуле рядом сидел уже знакомый ему молодой олларианец — все та же едва заметная улыбка, высокие скулы и черные густые, как у южанина, пряди волос. Его глаза уже были обведены темными кругами, и хотя смотрел только на чашку в своих руках, Зевану показалось, что за ним наблюдают.       — Тебе повезло, — произносит он, и Зеван моментально узнал эпинский выговор. — Если бы брат Христофор не привел меня в Пьяту, ты был бы уже мертв. Зеван дернулся было, но его спаситель поднял узкую ладонь.       — Отблагодаришь меня позже. Когда сможешь ходить… — он поднялся, и черная ткань его сутаны беззвучно расправилась сама собой. Зеван узнал гайифский шелк. - А еще лучше - держать оружие в руках.       — Я не убийца, — выдавил Зеван сквозь сломанные зубы.       Олларианец удивленно посмотрел на него. Глаза его серые, насмешливые и как будто прозрачные — никаких закатных отблесков Зеван там теперь уже не видит, но все равно ему становится не по себе.       — Конечно, нет, Мишель Зеван. И на галеры тебя отправили наверняка за благотворительность.       Спаситель его уходит, по-прежнему держа в руках чашку, как предсказатель — кувшин для пророчеств, и запах моря из окна переплетается с багряноземельской дымкой от его рук, так что у Зевана кружится голова. Он думать не хочет о том, что наступит, когда он поправится и откуда этот человек смог узнать его имя.       Служанка Арлетта пышнотела, как яблочко, и он уже пообещал ей раздобыть палочку воска с миниумом, чтобы подкрашивать губы, и амбры, чтобы смазывать волосы. Несмотря на то, что обещания его звучат жалко, она приносит ему лучшие куски с кухни и смазывает раны какой–то гоганской смесью, от которой они затягиваются быстрее. Неделю спустя он уже может отблагодарить ее, как еще может мужчина без денег, и забота ее становится невыносимой.       У него нет ни вещей, ни золота, но благодаря Арлетте он ходит он теперь в одежде, “одолженной” у одного из богатых постояльцев, поэтому он избегает появляться на лестнице и в трактире, чтобы не вызвать лишних вопросов, тем более что стоять без дрожи ему еще удается с трудом.       Гостиница, в которой его поместили, из недешевых, – в соседях у Зевана торговцы и управляющие агариских дожей, не желающих самолично приезжать в Святой город. Их можно понять – вне монастырской части города, где раскинулись святые обители и торжественный, как второе Пришествие, дворец Эсперадора, Агарис был опасен, шумен и грязен, но Зеван любил его, как свою первую портовую обитель.       Он не помнил, где он родился, помнил лишь, что ходить он учился на раскачивающейся палубе чужого корабля. Спал он в мехе и кружеве, которое везли из Гайифы, чтобы продать, а звезды были его колыбелью - матери он не знал, и подозревал всегда, что она была из тех девушек, что встречают матросов на берегу в любом порте Золотого берега. Таинственный спаситель его больше не появлялся – ни он, ни его старший спутник. Арлетта, хоть и благоволила ему, не говорила о них ни слова, и Зевану начало казаться, что все это ему и вовсе привиделось, но уж слишком бредовым получался вымысел – кому могут присниться олларианцы в Агарисе, в Пьяте, да еще в той ее части, где обитали только тюремщики да осужденные; в Пьяте, куда не просто священники – кажется, само солнце без брезгует заглядывать днем. Тем более странным видением были олларинацы, которых в Святом городе не жаловали со времен последнего “мирного” договора; олларианцы, отчего-то пьющие шадди, который в среде богобоязненной братии осуждался - как известно, Эсперадор порицал морисский орех и называл не иначе как “плодом Леворукого”, впрочем, когда это олларианцам было дело до мнения эсператистов?..       “Отблагодаришь меня позже.”       В голове отпечатались чужие слова - привидевшиеся или настоящие, - Зеван достаточно наслушался присказок, чтобы знать, что любая спасительная сила, будь она сколько угодно неведомой, рано или поздно явит себя за расплатой. Поэтому он почти не чувствовал стыда, когда у него появилось желание поскорее исчезнуть, но дело сильно осложняло непривычная легкость в карманах. Для контрабандиста нет ничего хуже этого, особенно когда на тебе висит такой большой долг, как собственная жизнь.       Как только Зеван смог одевать рубашку без проклятий и стонов, он вновь вышел в порт, как и положено, – ночью.       Багала его стояла на привязи там же, где он ее и оставил на том злополучном рассвете, – теперь она мерцала в ночи раскосым розовым парусом, сияла мокрыми ракушками на корме. Зеван ощутил прилив давно позабытой нежности, но она растворилась, стоило ему заметить солдата у трапа. Шрамы на спине заныли вновь, и он малодушно отступил в переулок, хоть и бояться ему уже было нечего - и все же он подозревал, что освобождение его не совсем удовлетворит Орден Славы, а потому попадаться им лучше не стоит. Из-под густой тени, отбрасываемой колоннами колокольни Сен-Клемент, он бросил последний цепкий взгляд на свою “Райхан” и по поднявшейся над поверхностью вод ватерлинии он понял, что товара на корабле уже нет.       Городские каналы Агариса пронизывают его насквозь, протекая под мостами и улицами, и, если чужак каким-то чудом не попадет под нож карманника или шпагу подвыпившего бретера, то откроет для себя еще один город, раскинувшийся в подмостках и старых ходах, вырытыми монахами за время корсарских осад Святого города.       Зеван осторожно ступал по доскам, обросшим скользкими водорослями и морскими червями, миновал группу весело накрашенных девок, и нырнул в первую же таверну, вознеся хвалу своей удаче, которая, кажется, полюбила его больше обычного, - Мендеш, его старый знакомый и скупщик, сидит в углу.       У него медные волосы, заплетенные в две короткие косички, облитые маслом, и не узнать его огромную фигуру, занимающую сразу два стула, просто невозможно. Его рыжая борода блестит, как язык пламени, и, хоть и сам он говорит, будто гоганской крови в нем меньше мизинца, – выговор его с трудом понятен для тех, кто не бывал в Багряной земле.       Его глаза чернее смолы бакаута, и он, как всегда, оглушительно громок:       — ...если ты думаешь, что можешь надурить меня, то ты сильно ошибаешься, подвысерок черной суки! За эти шкуры и пятисот серебром тебе никто не даст, клянусь пупом Создателя, даже Гайифец, предложи ты ему вдобавок вылизать его…       — Анхель! – окликнул его Зеван.       Мендеш поднял взгляд и оссекся.       — Кого я вижу?! Никак солнце взошло на западе! Нечестивые восстали из мертвых! – закричал он, гостеприимно раскидывая огромные ручищи и сдвигая своего собеседника словно кружку.       Зеван протиснулся к нему через несколько компаний, наполовину состоящих из безусых юнцов в серых одеждах, наполовину – из настоящих игроков в тонто и эруа. Тут же ошивались разодетые в пух и прах молодые гвардейцы, всегда жадные до денег. Пахло потом, кислым вином и креветками, слышался счет очков и ругательства. В укромном углу о чем-то тихо спорили двое кэналийцев.       — Ну и как там в Закате, Мишель Зеван, тепло и пятки жарят?       Мендеш захохотал, и его огромная туша заколыхалась. Зеван попытался устроится напротив, морщась каждый раз, когда спина задевала спинку плохо отесанной скамьи. Познакомились они, казалось, тысячу лет назад - еще когда сам Зеван плавал в Йерну и сбывал товар на островах, близких к Бордону, а Мендеш доставал ему дешевую сталь для степных карабел. Продавать оружие за Сагранну всегда было выгодно - вплоть до тех пор, пока Гайифец не устроил им такую облаву, что они оба еле унесли ноги. С тех пор Мендеш осел в Агарисе и, отстегивая хороший процент ордену Справедливости “на нужды монастырской обители” каждый месяц, больше не знал проблем. К нему всегда за деньгами, и “единороги” прикрывали на это глаза.       — Как же ты выпутался? – успокоился наконец торговец. – Помнится, мне сказали, что тебя поймали с поличным, – а наш старик Манлий ох как не любит, когда торгует кто–то кроме него…       — Мне дали полсотни плетей и заключение, – сдержанно ответил Зеван. – Но, кажется, в тюрьме мест не так много, поэтому мои надзиратели щедро решили отправить меня на дно, засеченного до смерти.       — О да, патрули неистовствуют, – Мендеш с удовольствием положил подбородок на скрещенные толстые пальцы. Зеван подавил раздражение - какое бы прошлое не связывало их, Мендеш не пропускал случая напомнить, в какой безопасности находится теперь. – И что же было? На корм для рыб ты не слишком похож.       — За меня дали выкуп.       У скупщика брови полезли на лоб.       — Вот так значит, да? Выкуп, да? – он захихикал. – В Пьяте? Ты еще скажи, что монахи дали!       Он снова засмеялся, но увидя напряженное серьезное лицо Зевана, быстро умолк и ахнул:       — Что, неужели…       — Почти, – уклончиво ответил контрабандист. – Послушай, Анхель, мне нужно знать, уцелел ли мой груз. Там кружево и...       — Для начала нужно выпить за твое чудесное спасение! – Мендеш вдруг стал еще громче. Он хлопнул по засаленному столу, подзывая девчонку–трактирщицу. Зеван внимательно поглядел на него.       — Анхель, мне нужны деньги…       — Сегодня я заплачу за тебя.       На щеках толстяка выступила желтоватая испарина, и до Зевана вдруг доходит и он медленно поднимается на ноги.       — Ты что, продал все?!       — А что мне было делать? – тут же сдается Анхель. – Ты мертв или в тюрьме, твоя багала торчит в порту, вокруг нее роятся эти… Я не мог просто так смотреть, как пропадает такое добро! Кэналлийское кружево и шелк, шутка ли…       — Не сильно–то ты старался меня вытащить, собака! – вдруг вырывается у Зевана, и страшное подозрение мелькает в голове. – Откуда патрулю вообще было знать, что я был там в то время?..       Рука его сама опускается за пазуху, где прежде всегда был кинжал, но теперь, конечно, только перебинтованная грудь, но Мендешу этот жест до боли знаком - он с визгом бросается прочь, опрокидывая стол своей тушей.       — Ты всегда был убийцей, Мишель Зеван! Так поделом тебе! - кричит он, кубарем скатываясь в задние двери.       — Ах ты тварь… – бессильно выдыхает контрабандист, проклиная слабость в ногах. Он подавил позыв бросится следом и придушить голыми руками жирную шею, оглядел притихший кабак и быстро вышел в обратную сторону, пока на крик и в самом деле не явилась братия святого Ариана**.       Он вышел наверх узкими переулками смрадного подземного города, не поднимая глаз, ощущая, как задевает чужие тела и слышит проклятия себе вслед и запах нечистой соленой воды.       Перед глазами опять стояла та ночь - море было похоже на битумный источник, только пахло оно железом и кровью, а абордажные крюки впивались в тело его милой “Райхан”, до мяса раздирая планширь фальшборта. Он не был капитаном в том рейде - это его и спасло, когда “павлины” напали на них стаей, иначе не назовешь. Основной груз нес тяжелый дриксенский люгер, и тогда он отвел свою багалу подальше во тьму, успев отстать на несколько лиг, но до этого пришлось перерезать горло нескольким матросам, которые воспротивились такому позорному бегству. Он до сих пор помнил, как кричали люди на кораблях впереди, и как мерзко верещал его боцман, когда он не очень умело распорол ему горло, приходилось держать ладонь на его лице, заливая одежду испуганной кровью, лишь бы их не услышали, не заметили, не поймали…       — “Это не считается”, - тоскливо подумал Зеван.       Нет, но “Райхан”, прекрасная быстрокрылая “Райхан”, - единственная, кто после той ночи носила шрамы вместе с ним - ему уже не принадлежит. Ни денег, ни оружия, ни удачи…       “Впрочем, – Зеван останавливается у кромки воды, в которой отражается луна и звезды. Он вышел к открытым местам, – удача у меня пока что имеется.”       Он мог бы быть мертв теперь, в это время, как знать, может, сам Повелитель кошек взялся помогать ему и в виде кого! - священника. Зеван вспомнил желтоватый блеск глаз молодого монаха и передернулся. Нет, с него хватит, он сбежит в Алат, на север, а там будь что будет, в местных горах, никто, кроме Абвениев, не властен...       По плоским мраморным плитам, поскальзываясь на цветастом налете водорослей, он быстро поднялся на пустынную улицу Анфар, пролегающую через весь город - от порта до северных ворот Святого Антония. На ней не было ни души - лишь сероватый рассвет подсвечивал резные коньки крыш да играл отблесками в витражах часовен. Зеван миновал белые стены монастырской обители, более напоминающие крепостные укрепления, вышел к особнякам знатных вельмож. Из-за извитых оград виднелись лимонные деревья и тамаринды, и камни брусчатки здесь были сплошь залеплены раздавленными плодами, расточающими пьяный запах.       В такой час спится слаще всего, и во всем городе ни звука, только из церковных обителей раздавалось порой слабое заунывное пение - монахи в этот час особенно усердно читают молитвы, ибо в этот час умирает больше всего людей.       От моря по улочкам пронесся холодный далекий бриз, и Зеван поежился, похлопывая себя по плечам. Он замер было под ветвями платана, но ни одна морискилла не разорвала мертвенной тишины своей утренней трелью. Зеван зло сорвал выросшую на стене фиалку - хоть что-то он принесет напоследок Арлетте. Он твердо решил подождать своего олларианца до вечера, а если тот так и не явится - уйти из Агариса насовсем. Путь на север складывался перед ним все отчетливее - он замолит грехи, отправит в Олларию откуп или что у них там положено вместо пожертвований, чтобы снять с себя невольно взваленный долг, начнет новую жизнь, но в Агарис не вернется.       Далекий колокольный звон упал в тишину, как камень в паутину, и медленный гулкий звон разнесся далеко, как круги по воде. Зеван вздрогнул - он узнал звон главной церкви Благовещения, той самой, чьи шпили он видел в проклятое утро собственной казни. Главной колокольне стали вторить остальные, как будто договорившись заранее, и Зеван не вытерпел и зажал руками уши, когда совсем рядом разразилась боем серая громада монастыря истинников. Ставни в домах по очереди раскрывались, и растрепанные сонные горожане высовывались наружу, пытаясь разобрать в предрассветных сумерках, что происходит.       — Да что б кошки взяли этих святош!..       — Снова пираты? - услышал Зеван сонный женский голос и плеск выливаемого на мостовую ведра.       Он поспешно отскочил от домов и ускорил шаг, но все же слышал, как над головой перекрикивают звон люди:       — Не может быть, чтобы снова!..       — Я уж и не вспомню, когда было такое…       — Корсары напали?       — Забыли, где живете! - тоном пророка закричал какой-то старик. Он стоял, опираясь на посох, и впрямь напоминал одного из тех вестников древности, которые убедили когда-то Эрнани принять истинного бога. - Я знаю этот звон! Это умер Эсперадор.       Восклицания захлебываются в колокольном бое, и Зеван бежит уже со всех ног к гостинице на Монфор, видя, как над далеким серебристым дворцом поднимается тонкая струйка черного дыма.       Меньше всего он рад встретить знакомого олларианца в своих покоях, но он сам себе не признается, что именно его ожидал увидеть сейчас. Тот выглядит так, словно только что вернулся с петушиных боев с хорошим выигрышем в кармане - глаза его блестят, а пальцы подрагивают. Зеван замечает, что ворот его черной сутаны потемнел от пота.       — Собирайся! - говорит он, бросая Зевану в руки сверток, в котором обнаруживается пестрый наряд гвардейца дворцовой охраны.       — Куда? Чего вы хотите?       — Показать тебя кое-кому.       — А если я не пойду? Ведь это все, - он поводит подбородком в сторону окна, из которого все еще течет колокольный трезвон, - ваших рук дело?       — Ты слишком высокого обо мне мнения, - улыбается олларианец, присаживаясь на кровать и Зевау кажется, что выглядит он гораздо более потрепанно, чем вчера. - Его Святейшество не пережил почечной колики - с каждым бывает… особенно в его возрасте.       Он молчит некоторое время, собираясь с мыслями, и Зеван слышит, как ни в чем не бывало в кроне платана под окном запевают жаворонки.       — Ты нужен мне сейчас и пригодишься потом. У меня есть работа как раз для тебя, - произносит наконец этот странный священник, - если, конечно, пожелаешь за нее взяться.       Зеван вновь чувствует на себе пронзительно-насмешливый взгляд его глаз, и ему начинает казаться, что человек этот не просто засланный в Агарис талигский миссионер. Его голос звучит слишком властно для того, кто должен смиренно поучать паству чужого города.       — Мне показалось, что терять тебе нечего, - очень просто говорит он, и Зеван с неудовольствием понимает, что он прав.       — Вы спасли меня от плетей… но кто знает, что ждет меня с вами, - медленно отвечает он. - За политические интриги с магнусами можно умереть гораздо более мучительной смертью.       — Попадешься ты или нет - зависит только от тебя, - снова улыбается олларианец. - А со мной, может статься, ты заработаешь столько, сколько не смог бы за всю прежнюю жизнь. Это ведь для тебя важно?       Зеван скрипит зубами. Можно было бы выкупить “Райхан” - пролетает ласточкой предательская мысль, и Зеван с отчаянием чувствует, как рушатся в душе его стройные планы.       — У меня тоже есть принципы, - сквозь зубы произносит он, но это скорее последняя попытка, чем настойчивая оборона, и олларианец это чувствует.       — Как скажешь, - он легко соглашается, встает и делает шаг к дверям. - Я буду ждать тебя у арки Сен-о-Флор до шести часов. Признаться, мне будет жаль, если ты не придешь.       Он исчезает за дверью, а Зеван чувствует в свертке рукоять нового кинжала и укоризненную тяжесть кошелька. Из груди его вырывается вздох, и он понимает уже, что придет.