Гниль внутри корки

Сентябрь в подмосковном поселке Потеряевка выдался сырым и гнилым. Под ногами хлюпала жижа из глины, размокшего картона и пластиковых бутылок – все, что осталось от незаконно возведенных строений, которые три дня назад весело и шумно разнес бульдозер под присмотром хмурых приставов. Табор перебрался ближе к промзоне, раскинув палатки и наспех сколоченные из фанеры лачуги прямо за бетонным забором автобазы, по соседству с свалкой. Двенадцатилетний Фремине сидел на ржавом автомобильном диске возле костра. На нем была натянута засаленная куртка старшего троюродного брата, рукава которой приходилось подворачивать в три раза. Мылся Фремине последний раз в марте прошлого года, в мутной речке, и сейчас его кожа чесалась от въевшейся грязи. Но хуже всего был запах. Он преследовал мальчика повсюду. Это не был дым костра или вонь помойки. Это был липкий, тяжелый, сладковато-гнилостный шлейф, исходивший от его отца, Варки. Варка сидел на деревянном ящике чуть поодаль. Как обычно, он был мертвецки пьян уже с полудня. В руках он держал треснувшую пополам дыню, сок которой тек по его грязной, заросшей щетиной бороде и капал на дырявую майку. Варка громко дышал, утробно урчал и то дело прижимал дыню к себе, ласково поглаживая ее желтую корку. — Опять ты со своими шлюхами бахчевыми заигрываешь, скотина! — раздался из палатки пронзительный, театрально-драматичный крик. На свет божий выплыл Флинс. Несмотря на жизнь среди мусора, Флинс умудрялся носить на плечах павловопосадские платки и три ряда фальшивого золота на шее. Будучи вторым отцом Фремине, он непоколебимо именовал себя "матерью". У Флинса была тонкая душевная организация, которая, впрочем, не мешала ему держать в страхе половину табора. — Тьфу на тебя! — Варка поднял на мужа мутные, налитые кровью глаза и сплюнул прямо под ноги. — Че ты орешь, баба дурная? Я дыню ем. Она хоть молчит и не пилит меня с утра до ночи. — Ест он ее! Думаешь, я не вижу, как ты на них смотришь? Ты ее лапаешь! Ты с ними... с ними непотребствами занимаешься, извращенец несчастный! У людей мужья как мужья, золото в дом несут, а у меня – дынный маньяк! У меня сердце кровью обливается, я всю жизнь на тебя положил, молодость свою цыганскую в этом свинарнике сгубил! — Флинс прижал ладонь к груди, делая вид, что сейчас упадет в обморок от избытка чувств. — Да пошел ты, — огрызнулся Варка, шумно вгрызаясь в мякоть. — Сам ты гулящий. От тебя воняет чужими духами. Ты мне изменяешь, я знаю. С Николь небось опять терся за гаражами? — Ах ты гад! Меня в неверности обвиняешь?! — Флинс картинно заломил руки, повернувшись к Фремине. — Слышишь, милый? Слышишь, что твой папаша неблагодарный несет? Весь в папашу своего пойдешь, такой же сухарь бездушный вырастешь! Не любите вы мать, никто меня не любит... Я для вас и на картах гадаю, и копейку в дом несу, а в ответ только плевки в душу! Фремине не отвечал. Он смотрел на костер, и в пламени ему чудились маленькие, сморщенные человеческие лица. Они шевелились, открывали рты и беззвучно кричали. Голова мальчика раскалывалась. Зловоние гниющей дыни и перегара смешивалось в его мозгу в какую-то плотную густую субстанцию, которая вытекала из ушей Варки и заполняла все пространство вокруг. Фремине казалось, что эта вонь имеет ядерно-зеленый цвет и медленно удушает его. Флинс резко подскочил к мальчику и мертвой хваткой вцепился ему в плечи. От матери несло дешевым парфюмом и хозяйственным мылом, но этот запах не освежал, он врезался в нос, не давая дышать. — Фремине, деточка моя, золотко, посмотри на меня, — запричитал Флинс, заглядывая сыну в глаза с пугающей, наигранной нежностью. — Ты же у меня один остался. Мама знает лучше, как тебе жить. Мама для тебя все сделает. Завтра пойдешь на станцию к электричкам. Людей много будет, пятница ведь. Будешь просить хорошо, жалостливо. На коленки встань, если надо. Маме нужны деньги на новые сапоги, а то у меня ноги в сырости отнимаются. Ты же не хочешь, чтобы мама умерла, а ты с этим ублюдком остался? Фремине попытался отстраниться, но пальцы Флинса сжались крепче, до боли проникая сквозь куртку. — Я не хочу на станцию, — тихо пробормотал мальчик, глядя в землю. — Там менты... и холодно. — Что?! — голос Флинса мгновенно изменился, в нем прорезались жесткие, властные нотки. — Ты матери перечить вздумал? Ах ты неблагодарный черт! Если не пойдешь, я тебя бабке отдам. Слышишь? Бабка приедет из старого табора, у нее зубов нет, одни десны, она тебя в мешок посадит и на болото унескт! Будешь там с лягушками квакать! Этот детский, глупый шантаж всегда работал безотказно. Фремине сжался в комок. В его сознании бабка уже давно превратилась в жуткое чудовище с длинными когтями, которое сидело под его матрасом и ждало, пока он совершит ошибку. — Пойду, — прошептал Фремине. — Вот и умница, — Флинс тут же оттаял, поцеловал мальчика в грязную макушку и победно посмотрел на Варку, который уже отключился, уронив голову на недоеденную дыню. К вечеру у костра собралась остальная часть кочевья. Пришла Лаума, родная сестра Варки. Это была грузная, голосистая женщина с золотыми зубами, которая вечно носила с собой колоду карт. За ней тянулась ее неизменная подружка Инеффа с дымящей сигаретой в зубах. Третьей в их компании была Николь – статная, чернобровая цыганка из соседнего клана, которая официально считалась подругой семьи, а неофициально – уже месяц тайно встречалась с Флинсом. Флинс ушел в палатку "поправлять здоровье", а женщины уселись у огня, громко смеясь и обсуждая утренний скандал на рынке, где они подрались с местными торговками из-за пучка укропа и пары трикотажных кофт. — Ой, девки, я не могу с этого Варки! — заливалась лающим смехом Лаума, указывая пальцем на спящего брата. — Опять с дыней в обнимку! Скоро ей имя даст и замуж позовет! Варка, слышь, ты ей фату-то купил? Инеффа загоготала, выплюнув облако дыма прямо в лицо Фремине. Мальчик закашлялся, прижимая ладони к вискам. Голоса женщин казались ему неестественными, будто они вопили через рупор прямо ему в уши. В их смехе ему слышался собачий лай и скрежет ржавого железа. — Да ладно тебе, Лаума, — лениво протянула Николь, поправляя яркую юбку. — Мужик делом занят, не мешай. Зато Флинс у него – золото. Жаль только, чахнет с этим алкашом. Флинсу романтика нужна, цветы, слова ласковые... Николь хитро прищурилась и посмотрела на палатку, где скрылся Флинс. Лаума и Инеффа переглянулись и заговорщически заулыбались. Они прекрасно знали, что Флинс бегает к Николь каждый раз, когда Варка напивается до беспамятства. Ирония судьбы заключалась в том, что Флинс начал изменять мужу именно из-за его дынь – его тонкая натура не вынесла конкуренции с бахчевой культурой. — Фремине, эй, малый! — Инеффа ткнула мальчика в бок. — Ты чего застыл, как памятник на кладбище? Глаза вылупил. Ну-ка, покажи, чему тебя мать научила. Фремине поднял руку и, не глядя на женщину, показал ей средний палец. Это было его привычной защитной реакцией на любой раздражитель из внешнего мира. — Ишь ты, дерзкий какой! — Лаума рассмеялась еще громче, оголяя золотые коронки. — Весь в породу нашу, кусачий! Ладно, шуруй отсюда, не мешай бабам разговаривать. Иди к невесте своей, она тебя там, на углу у автобазы, ждала. При упоминании невесты Фремине замер. Варесе было пятнадцать лет. Ее семья жила в соседнем таборе, и Варка с ее отцом уже договорились о выкупе, когда Фремине исполнится четырнадцать. Когда разговор заходил о ней, Варка каждый раз повторял, что Вареса – "хорошая, правильная девка, хозяйственная", но Фремине знал ее с другой стороны. Вареса была крупной, сильной и злой. Она пользовалась тем, что Фремине был младше и слабее, и постоянно издевалась над ним, называя это "цыганской любовью". Мальчик поднялся со своего места. Земля под его ногами слегка качнулась. Ему показалось, что из кучи мусора на него смотрят десятки маленьких, желтых глаз. Он зажмурился, потряс головой, но глаза не исчезли – они просто переместились на забор. "Это просто крысы, — подумал он, хотя внутри все сжалось от ужаса. — Просто крысы. Папа воняет, крысы пришли на запах".