паук из Хоукинса.

Уилл просыпается в 8:12. Впервые за ночь его тело перестало гореть – жар схлынул, как отступает прилив, оставляя после себя мокрый песок и пустые раковины, – и то, что пришло ему на смену, пугает сильнее боли. Лёгкость. Необычная, неестественная, будто его кости стали полыми, а мышцы заменили на упругие жгуты из какого-то нечеловеческого материала. Он открывает глаза и мир обрушивается на него деталями. Потолок над кроватью, который он привык видеть размытым пятном без очков, теперь предстаёт перед ним с чёткостью макрообъектива: каждая трещина в штукатурке, каждое волокно побелевшей краски, микроскопические пылевые клещи, ползущие по неровной поверхности. Уилл моргает – раз, другой, – и зрение возвращается к почти нормальному, но он уже понимает: минус полтора, с которым он жил с двенадцати лет, исчез. Он видит идеально. Он видит слишком хорошо. Он садится на кровати – движение плавное, слишком лёгкое, пресс напрягается без привычного усилия, – и поднимает левую руку к лицу. Нарост на запястье исчез. Вместо него остался шрам: тонкий, серебристый, будто заживавший не часы, а недели. Кожа вокруг чистая, бледная, и никаких следов тёмных нитей, которые вчера ползли вверх по венам. Уилл сжимает кулак и мышцы предплечья отзываются мгновенно, перекатываясь под кожей тугими узлами. Сила, которой раньше не было. Он чувствует её не как напряжение, а как потенциал, как обещание. Он тянется к тумбочке за стаканом воды – горло пересохло, хочется пить, – и его пальцы касаются стекла. В ту же секунду они прилипают к поверхности намертво, будто между кожей и стаканом возник вакуум. Уилл пытается отдёрнуть руку – стакан не отпускает. Он прилагает осознанное усилие, концентрируется на кончиках пальцев, мысленно приказывая им разжаться, и сцепление ослабевает рывком – стакан выскальзывает, летит на пол и разбивается вдребезги. Звук бьющегося стекла пронзает его уши раскалённой иглой. Слишком громкий. Невозможно громкий. Уилл зажимает ладонями голову, зажмуривается, но это не помогает – он слышит, как каждый осколок звенит на линолеуме, как дребезжит стеклянная пыль, оседая на поверхность, как в соседней комнате кто-то кашляет спросонья, как за окном – на карнизе седьмого этажа, семьдесят футов над землёй – голубь чистит перья, скребя клювом по стержню, и этот звук отдаётся в висках барабанной дробью. Тиканье часов на стене – каждый щелчок механизма, каждое движение шестерёнки – он слышит его как метроном, задающий ритм его панике. Уилл закрывает глаза и пытается дышать ровно. Вдох – задержка – выдох – задержка. Диафрагма поднимается и опускается. Сердце колотится где-то в горле. Он понимает, что его тело изменилось, фундаментально и бесповоротно, но у него нет слов, чтобы это описать, нет теории, в которую можно было бы это вместить. Майк просыпается от звука разбитого стекла. Он подскакивает на кровати – резко, как от удара током, – и в первые секунды не понимает, где находится. Комната залита слабым утренним светом, шторы задёрнуты неплотно, и сквозь щель пробивается луч, разрезающий пространство надвое. Слева, на своей кровати, сидит Уилл – сжавшись, зажав ладонями голову, будто пытается защититься от невидимого удара. На полу – осколки. Стеклянная крошка, лужица воды. Майк вскакивает босиком, не чувствуя холода линолеума, и в два шага пересекает расстояние между кроватями. Он хватает Уилла за запястья – дёргает его руки от головы, сжимает пальцы, – и трясёт, заставляя посмотреть на себя. – Что случилось? Ты порезался? Ты в порядке? Его голос звенит тревогой, которую он не успел приглушить. Сейчас, в первые секунды после пробуждения, защитные механизмы ещё не включились, и Майк позволяет себе бояться открыто – за Уилла, за его бледное лицо, за его расширенные зрачки. Прикосновение Майка вызывает разряд. Не метафорический, а реальный, физический, электрический. Уилл чувствует его кожей – каждый изгиб линий на ладони, каждую микроскопическую неровность эпидермиса, пульс, бьющийся под большим пальцем, температуру, – и под всем этим, на глубине, которая не имеет названия, – тревогу. Майк боится. Майк боится за него. Уиллу хочется прижаться к этому теплу, уткнуться лбом в плечо Майка, позволить себе хотя бы раз, хотя бы на минуту быть слабым и защищённым. Но он чувствует, как его мышцы отзываются на прикосновение слишком сильно, как сила, дремлющая в них, поднимается к поверхности, и вместо того чтобы притянуть Майка ближе, он отталкивает его. Сильнее, чем хотел. Гораздо сильнее. Майк отлетает назад – его тело пролетает больше метра и ударяется спиной о край его собственной кровати. Не сильно, но достаточно, чтобы он замер на полу, глядя на Уилла круглыми от недоумения глазами. В его взгляде нет злости – только растерянность и обида, замаскированная под недоумение. Он трёт спину ладонью, но молчит. – Прости, – голос Уилла срывается. – Я испугался. Он смотрит на свои руки так, будто они его предали, – и в этот момент он выглядит настолько разбитым, что у Майка сжимается сердце. Ему хочется сказать: «Я знаю, что ты врёшь. Я знаю, что ты меня не боишься. Расскажи мне правду». Но вместо этого внутри него срабатывает стоп-кран – знакомый, выверенный годами, отцовским голосом в голове: «Ты не имеешь права так беспокоиться. Ты не должен». Майк коротко качает головой и поднимается на ноги. Не отвечает. Не настаивает. Он отворачивается и уходит в ванную, закрывая за собой дверь. Там он умывается ледяной водой – долго, до онемения щёк, до ломоты в скулах, – и смотрит в зеркало на собственные карие глаза. Расширенные зрачки. Учащённый пульс – он видит его по тому, как дёргается жилка на шее. Страх – вот что он видит в зеркале. Страх перед тем, что Уилл меняется, ускользает, становится кем-то другим. И страх перед тем, что Уилл с каждым днём возбуждает его всё сильнее. Майк подавляет эмоции через действия – это его способ выживать. Он одевается быстро: свитер, джинсы, носки, – собирает рюкзак, проверяет камеру, вешает её на шею как барьер между собой и миром. Он не смотрит на Уилла, пока тот подметает осколки, согнувшись над полом, – слишком тонкий в лучах утреннего света, слишком тихий. Молчание между ними плотное, как вода на глубине. *** В университетской столовой пахнет овсянкой и дешёвым кофе, который пахнет горечью ещё до того, как попадает в чашку. Длинные пластиковые столы, стулья с металлическими ножками, гул голосов под высоким потолком. Их компания уже в сборе. Дастин машет рукой от дальнего конца стола – на его тарелке горка яичницы, рядом раскрытый учебник по энзимологии, заляпанный кетчупом. Лукас сидит напротив, подчёркивая абзацы в конспекте, его пальцы обхватывают карандаш с механической точностью. Макс устроилась рядом с ним – её рыжие волосы сегодня заплетены в две косы, и она лениво помешивает чай, не читая, а скорее перелистывая комикс про Росомаху. Джейн сидит с краю и ждёт. Её взгляд скользит мимо Уилла, ища за его спиной Майка. Уилл садится, стараясь двигаться как обычно. Берёт алюминиевую вилку, поддевает кусок омлета. Его пальцы сжимают прибор с той же силой, с какой утром сжимали стакан, – и металл начинает поддаваться. Зубцы вилки гнутся внутрь, как лепестки увядающего цветка. Уилл замечает это краем глаза – усиленного, сверхчувствительного глаза, который теперь фиксирует каждое микродвижение, – и быстро кладёт вилку на стол, пока никто не увидел. Переходит на пластиковую ложку. Дастин, конечно, замечает. – Ты что, тренируешься в хватании? – он кивает на погнутую вилку и его брови ползут вверх. – Просто вилка была кривая. Уилл отвечает ровно, не поднимая глаз, и тут же переключает тему – спрашивает Дастина о его проекте по энзимологии. Это безотказный приём: Дастин не может устоять перед возможностью прочитать лекцию. – Мы изучаем ферменты, которые расщепляют хитин, – начинает он, забывая про вилку мгновенно, как ребёнок забывает про сломанную игрушку при виде новой. – Хитиназы – это класс гидролитических энзимов, которые катализируют расщепление гликозидных связей в хитиновых полимерах. Человеческий организм не способен переваривать паучьи белки именно из-за отсутствия соответствующих протеаз – у нас просто нет инструмента, чтобы разрезать эти молекулярные цепочки. Представь, что ты пытаешься открыть замок без ключа, а ключ эволюционно не предусмотрен. Уилл слушает и чувствует, как слюна во рту становится чуть более вязкой. Он сглатывает и замечает странный привкус – не кислый, не горький, а какой-то... ферментативный. Его собственное тело, возможно, прямо сейчас производит эти самые хитиназы. Переваривает паучью ДНК. Перестраивается. – ...а у некоторых насекомоядных млекопитающих, например у трубкозубов, хитиназа экспрессируется в слюнных железах... Макс протягивает Уиллу чашку с кофе – кипяточным, только что из автомата, от которого идёт пар. – Держи, ты сегодня бледный, как покойник. Уилл берёт чашку, не глядя, – его пальцы смыкаются вокруг горячего картона и он ждёт боли. Но боль не приходит. Только тепло – приятное, почти ласковое. Он смотрит на свою руку: нет покраснения, нет волдыря, нет даже лёгкого раздражения. Кожа такая же бледная, какой была минуту назад. – Спасибо, – говорит он и быстро ставит чашку на стол. Наконец приходит Майк. Он садится рядом с Джейн – она похлопала по стулу возле себя и он не нашёл повода отказаться. Джейн кладёт руку ему на плечо – её пальцы тонкие, прохладные, с коротко остриженными ногтями, – и шепчет что-то на ухо. Вероятно, зовёт его на свидание. Или спрашивает про кино. Или просто хочет быть ближе – она никогда не скрывает своих желаний, и это то, за что Майк уважает её, но чего не может разделить. Он смотрит на Уилла – проверяет реакцию, не в силах удержаться. Уилл опускает глаза к своей тарелке. Его лицо ничего не выражает. Майк отстраняется от Джейн чуть резче, чем нужно, и говорит, что занят работой. Лекция по биофизике начинается в 10:00 в аудитории 204. Профессор – сухой старик с седой бородкой и голосом, напоминающим скрип несмазанной двери, – чертит на доске схемы мембранных потенциалов. Ионные каналы, калий-натриевый насос, потенциал действия – всё то, что Уилл знает наизусть, но сегодня не может воспринять ни слова. Он сидит в третьем ряду, Майк – справа от него. Джейн заняла место позади Майка, но он не оборачивается. Уилл пытается сосредоточиться на доске, но его паучье чутьё – он ещё не знает, как назвать этот новый сенсорный режим, – постоянно отвлекает. Он чувствует вибрации: студент в конце зала потопывает ногой по полу – ритмично, нервно, – и каждая вибрация расходится по бетонному перекрытию, достигая ножек стула, на котором сидит Уилл. Он слышит, как скрипит мел в пальцах профессора, как тикают часы на стене, как в соседней аудитории кто-то уронил учебник. На крыше работает вентиляционная установка и он слышит дисбаланс в её роторе – подшипник изношен, через две недели он выйдет из строя. Он слышит сердце Майка – гулкое, неровное, бьющееся чаще, чем должно быть у человека, который просто сидит на лекции. И он слышит эмоции – вот что самое страшное. Сердечный ритм Майка меняется, когда он косится на Уилла, и это изменение имеет вкус, цвет, текстуру. Уилл понимает, что может «слышать» людей через их дыхание и пульс, и от этого понимания к горлу подступает тошнота. Майк пишет конспект – его левая рука лежит на столе, правая выводит формулы, – и его локоть случайно касается локтя Уилла. Контакт длится секунду. Уилл замирает. Через этот короткий пробой между их телами он чувствует всё: электрические импульсы, пробегающие по нервам Майка, – усталость, тревогу и что-то ещё, тёплое и густое, что прячется за тревогой, как огонь за дымом. Он закрывает глаза, чтобы не застонать. Его пальцы впиваются в край стола – дерево жалобно скрипит и Уилл ослабляет хватку. Майк чувствует его напряжение и отодвигается сам. Не потому что хочет отодвинуться – потому что думает, что Уилл не хочет контакта. Потому что утром Уилл оттолкнул его. Потому что Майк интерпретирует каждое движение Уилла как отвращение. Они сидят рядом, разделённые несколькими сантиметрами, и ни один из них не знает правды о другом. После лекции Уилл выбегает в коридор первым – ссылается на плохое самочувствие, не оборачиваясь, – и Майк смотрит ему вслед. Его рука дёргается в непроизвольном желании догнать, схватить за плечо, заставить рассказать, что происходит. Но он не идёт. В голове звучит голос – отцовский, с металлическими нотками неодобрения: «Ты не должен бегать за ним. Ты не должен так сильно о нём беспокоиться. Это неправильно». Он остаётся в аудитории, собирает конспекты медленно, и Джейн подходит к нему – берёт под локоть, что-то говорит о погоде, о следующей паре, о планах на вечер. Майк смотрит на её пальцы на своей руке и видит их чужими, холодными, неправильными. Не те пальцы. Не тот человек. В три часа дня Майк заходит в комнату, чтобы взять запасной объектив – пятидесятимиллиметровый, светосильный, идеальный для съёмки в парке, где света всегда не хватает. Уилл сидит на своей кровати, скрестив ноги, с ноутбуком на коленях. Делает вид, что читает статью по молекулярной биологии. На самом деле экран разделён надвое: слева – научная публикация о рекомбинантных белках, справа – окно поиска с запросами о «PA-02». Все ссылки ведут на закрытые базы данных. Все страницы требуют пароль. Информации нет. Майк собирается молча – проверяет камеру, меняет объектив, закидывает в рюкзак диктофон. Его движения резкие, дёрганые, он всё ещё не отошёл от утреннего происшествия. Перед выходом он бросает взгляд на Уилла – тот бледнее обычного, его зелёные глаза блестят лихорадочно, будто у него температура. – Уилл... Ты точно в порядке? Голос Майка звучит тише, чем он хотел. Мягче. Уязвимее. – Да. Я просто устал. Уилл не поднимает головы от экрана. Майк хочет подойти, положить руку ему на плечо – просто жест, просто поддержка, – но воспоминание об утре останавливает его. Как Уилл оттолкнул его с такой силой, что он ударился спиной о кровать. Майк не знает, что это было, – он решил, что Уилл просто в панике, просто боится, просто не хотел, чтобы его трогали. Он не знает, что Уилл не рассчитал силу. Что сила эта теперь чудовищна. Он выходит, хлопая дверью громче, чем нужно, и Уилл слышит каждый его шаг по коридору – удаляющийся ритм, тяжёлый и неровный. Слышит, как Майк вздыхает в лифте – глубокий, рваный выдох, – как трещит нейлон его куртки, когда он поправляет лямку фотоаппарата на плече. Слышит, как двери лифта закрываются. Уилл закрывает лицо ладонями и сидит так несколько минут. Тишина в комнате стоит звенящая. Уилл сидит на кровати, обхватив колени руками, и смотрит на стену со своими рисунками, приколотыми кнопками. Он принимает решение. Он не может жить в страхе перед собственным телом – это противоречит всему, чему он учился. Биофизика – наука о механизмах. Если в его организме запустился некий механизм, он должен понять, как тот работает. Должен измерить, испытать, классифицировать. Сначала – сила. Уилл встаёт и подходит к старому стулу, который шатается с прошлого семестра, – деревянному, с гнутой спинкой, купленному в комиссионке за пять долларов. Он кладёт ладонь на его ножку – та выточена из дуба, твёрдая, надёжная, – и сжимает пальцы. Древесина хрустит и ломается с сухим треском, как печенье. Обломки падают на пол и Уилл поднимает один из них – поверхность слома чистая, гладкая, будто от удара гидравлического пресса. Ни зазубрин, ни волокон – идеальный излом. Он подходит к своей кровати. Шестьдесят килограммов металла и поролона. Он берётся за край и поднимает. Кровать отрывается от пола легко, как пустая картонная коробка. Уилл держит её на вытянутых руках пять секунд, десять, пятнадцать – мышцы не дрожат, дыхание не сбивается, пульс остаётся ровным. Он опускает кровать обратно и смотрит на свои ладони – обычные человеческие ладони с линиями жизни, сердца и головы, – и не узнаёт их. Теперь – липкость. Он касается стены – той, что слева от его кровати, – и его пальцы прилипают к штукатурке с тихим чмокающим звуком. Он тянет руку назад – держится. Он прижимает вторую ладонь, ставит на стену босую ногу, и она тоже прилипает. Пятка, подушечки пальцев – каждая точка контакта держит его вес. Через десять секунд он висит на потолке. Комната распахивается под ним, как перевёрнутая фотография: его кровать внизу, стол Майка, заваленный газетами и объективами, его собственный стол с банкой карандашей, осколки дубового стула на полу, разбросанные рисунки. Он видит комнату глазами паука – и в этом ракурсе есть что-то завораживающее. Что-то правильное. Он передвигается по потолку медленно, осторожно, переставляя руки и ноги по очереди, как если бы карабкался по полу, только вверх ногами. Штукатурка чуть крошится под его пальцами и он чувствует каждую её неровность – каждая крупица, каждая микротрещина отзывается в подушечках пальцев. Это не просто осязание. Это карта. Его тело читает поверхность, как слепой читает шрифт Брайля. Страх смешивается с восторгом и на секунду Уилл позволяет себе улыбнуться. Он спускается на пол – просто расслабляет пальцы и падает, приземляясь на корточки бесшумно, как кошка, – и садится в центр комнаты, скрестив ноги. Закрывает глаза. Пытается сосредоточиться не на том, что видят его глаза и слышат его уши, а на том, что ощущает его кожа, его кости, его нервы – на вибрациях. Мир раскрывается перед ним, как партитура. Муха бьётся о стекло в углу комнаты – её крылья вибрируют с частотой двести герц, и эта вибрация расходится по воздуху концентрическими кругами. Водопроводная труба под полом гудит от давления воды – где-то на четвёртом этаже кто-то включил душ. На этаж ниже идёт женщина – её шаги тяжёлые, неравномерные, – она несёт сумки с продуктами, в правой руке пакет весом около четырёх килограммов, её дыхание частое, сердце бьётся на восемьдесят четыре удара в минуту. Он чувствует всё. Всё здание – шестнадцать этажей общежития, четыреста тридцать две комнаты, – дрожит и пульсирует вокруг него, как единый организм. Его тело стало антенной, улавливающей мир на частотах, недоступных человеку. Когда Уилл открывает глаза, страха будто не было. Вместо него пришло одиночество – холодное, спокойное, как вода в глубоком колодце. Он не может рассказать это никому. Дастин попытается проанализировать и разболтает. Лукас отнесётся с практичностью, но предложит обратиться к врачам. Макс отпустит шутку и за ней спрячет страх. Джейн... Джейн, возможно, поняла бы – она сама другая, – но она первая рассказала бы Майку, потому что хочет ему угодить. А Майк... Майк либо испугается, либо начнёт задавать вопросы, на которые у Уилла нет ответов. Либо – самое страшное – подтвердит то, что Уилл всегда знал: он другой, он неправильный, он монстр. Уилл достаёт из ящика блокнот и карандаш. Рисует паука – серебрянку, с металлическим отливом, – сидящего на человеческой ладони. Линии ложатся быстро, точно, рука движется сама собой – новая координация позволяет рисовать анатомически точнее, чем когда-либо. Внизу он подписывает дату: двадцать третье октября. В 19:30 Майк возвращается. Уилл слышит его шаги за три минуты до того, как ключ поворачивается в замке: лифт – коридор – остановка перед дверью, ведь Майк всегда медлит перед входом, будто собирается с духом – скрежет ключа. К тому моменту Уилл уже сидит за столом, перед ним открытый блокнот с набросками и чашка остывшего чая. Он выглядит спокойным. Почти расслабленным. Никто не догадался бы, что два часа назад он висел на потолке. Майк входит, уставший, закидывает рюкзак на свою кровать и сразу смотрит на Уилла – проверяет. Его взгляд быстрый, цепкий, фотографический: Уилл жив, Уилл цел, Уилл сидит и рисует. Плечи Майка опускаются на полдюйма – напряжение спадает. – Не помешаю? – Нет. Майк подходит ближе, садится на стул рядом с Уиллом и успевает заметить паука в блокноте, прежде чем Уилл его закрывает. – Ты рисуешь пауков? – в голосе Майка лёгкая улыбка, почти нежность. – Мы были на экскурсии. Запомнилось. Уилл пожимает плечами и отодвигает блокнот в сторону. Майк смотрит на него – на бледное лицо, на зелёные глаза, на каштановые волосы, падающие на лоб, – и в этом взгляде столько тепла, что его невозможно скрыть. Оно пробивается сквозь все барьеры – сквозь внутреннюю гомофобию, сквозь страх, сквозь отцовский голос в голове, – и заполняет пространство между ними. Он тянется к блокноту – в шутку, чтобы отобрать, чтобы посмотреть поближе, чтобы просто коснуться. Их руки сталкиваются: его пальцы – поверх пальцев Уилла, – и Уилл отдёргивает свою ладонь, как от ожога. Майк отворачивается, чтобы скрыть разочарование. Он смотрит в окно – на огни Нью-Йорка, зажигающиеся в сумерках, – и говорит о работе. О съёмках в Центральном парке, о том, как свет ложился на жёлтую листву дубов, проходя через кроны косыми лучами, о старой паре, которую он снял на скамейке, – они держались за руки, и ему пришлось сменить объектив, чтобы не спугнуть их своим приближением. Он говорит долго, его голос – единственное, что сейчас держит Уилла на плаву. Уилл слушает и улыбается краешком губ – ему нравится голос Майка. Ему всегда нравился его голос. В 23:15 они отключают свет. Оба лежат в темноте и комната наполняется тишиной, которая не имеет ничего общего с покоем. Это тишина напряжения, тишина невысказанных слов, тишина двух сердец, бьющихся в унисон. Майк не спит. Он смотрит в потолок – на ту самую трещину, которую Уилл изучил до последнего ответвления, – и думает о том, как близко Уилл, и как бесконечно далеко он от него. Два метра между кроватями. Расстояние, которое невозможно сократить. Уилл не спит. Он слышит сердце Майка – оно бьётся чаще, чем у спящего, в два раза чаще. Уилл не выдерживает. Он встаёт – тихо, бесшумно, его босые ноги ступают по линолеуму, не издавая ни звука, – и подходит к кровати Майка. Садится на край и матрас прогибается под его весом – совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы Майк почувствовал.