Восход, которого не было.

Утро пахло солнцем и старой бумагой. Стайлз потянулся, с наслаждением хрустнув позвоночником, и привычно ткнул пальцем в телефон, отключая будильник, и тратя несколько минут на просмотр ленты в Инстаграмме. За окном общежития колледжа было серо и влажно — обычный сентябрьский вторник. Ничего не предвещало беды, но странное чувство беспокойства всё равно возилось в груди, словно только что вылупившийся червяк. Учебный день пролетел легко и просто, как под копирку: лекция по криминалистике, обед с новой лучшей подругой Трисс из паралельной группы, несколько отредактированных конспектов в библиотеке, где пахло пылью и старостью. Друзья, учеба, планы на вечер. Но не всему задуманному суждено сбыться. Такова жизнь, непредсказуемая и поэтому по своему прекрасная. Стайлз возвращался домой уже в сумерках, он медленно и не торопясь брёл, изредка пиная камушки, попадающие под ноги. Он никуда не торопился, но почему-то всё равно решил срезать пусть через старый пешеходный мост на шоссе. Далеко внизу безостановочно неслись машины, их огни превращались в светящиеся полоски. А на перилах моста, балансируя на грани, стоял человек. Парень замер, сердце неспокойно ёкнуло, сжалось, предполагая худшее, а затем забилось с бешеной скоростью. Этот человек без сомнений собирался совершить страшное и Стайлз со всей своей пылкостью и синдромом спасителя просто возненавидел бы себя, если бы сейчас просто отвёл взгляд и прошёл мимо. — Эй! — крикнул он, стараясь, чтобы голос звучал тверже. — Ты чего там задумал?! Это же опасно, слезай! Мужчина медленно, почти лениво обернулся, будто его просто отвлекли от телефонного разговора, а не прыжка в бездну. В свете фонарей Стайлз увидел бледное, изможденное лицо. Но глаза... Глаза были пусты. В них не было ничего, только пустота, боль и отчаяние. Еще всепоглощающая усталость, та, которая заставляла самого Стилински слегка опустить плечи. — Не подходи... — низким и хриплым голосом сказал мужчина. — Я больше ничего не могу, я ничто, его больше нет... Стайлз заставил себя не двигаться, хотя каждая клетка кричала о том, чтобы броситься вперед и схватить этого отчаявшегося человека за одежду. — Кого? — спросил осторожно парень. — Кого нет? — Моего...Моего единственного, кто меня понимал. Мы любили друг друга столько лет, а теперь я остался один. Какой смысл в этом мире без него? — мужчина горько усмехнулся и посмотрел вниз, на бесконечный поток машин. — Стой! — выкрикнул Стайлз, делая шаг вперед. — Ты думаешь, я не знаю, что такое одиночество? Думаешь, я не просыпался по ночам в холодном поту, чувствуя, что вокруг пустота? Он говорил и говорил, слова лились сами собой, будто так и должно быть, будто этот незнакомец понимал бы его и смысл сказанных им слов, если бы Стайлз говорил, например, на китайском. Он рассказывал, как после смерти матери боялся оставаться один в доме, как иногда ему казалось, что он кричит в бездну, а в ответ — лишь тишина. — Но одиночество, это не приговор, — продолжил Стайлз, подходя ближе. — Это… это время, когда ты учишься слышать себя. Это не пустота. Это свобода, которую нужно сначала научиться принимать. Мужчина слушал, не перебивая. Его плечи, казалось, чуть опустились. Он медленно развернулся, и Стайлз смог рассмотреть его лицо полностью. Красивое, аристократичное, но сломленное горем. Питер. Так он представился, когда они наконец отошли от перил и, не сговариваясь, побрели по ночным улицам. Они говорили, очень долго. О боли, о музыке, причиняющей боль, о том, как странно устроен этот мир. Оказалось, Питер любит старые фильмы и ненавидит банальность. Он был остроумным, ироничным, и в его глазах, наконец, понемногу загорался интерес к жизни. Или, по крайней мере к самому Стайлзу и их разговору. В какой-то момент они остановились у неприметной гостиницы на окраине, и Стайлз вдруг понял, что не хочет отпускать этого незнакомца. Не хочет, чтобы он снова остался один. Он закусил губу и посмотрел на своего нового знакомого исподлобья, в его взгляде была смесь из торжества, он его спас, но в то же время была грусть. Потому что, кажется, они сейчас должны расстаться, разойтись и забыть друг о друге. Стайлз в глубине души был доволен, что спас, но одновременно пылало ощущение, что этого мало... Мотель, совсем дешевый, возвышался над ними серой, равнодушной махиной. - Ты здесь живешь? - спросил Питер, и в его голосе послышалась новая, доселе незнакомая нота. - Не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась... Номер мотеля пахнет дешёвым освежителем и чужими жизнями. Жёлтый свет от неоновой вывески пробивается сквозь щель в шторах, ложится на лицо Питера полосой, делая его черты резче, старше, почти призрачными. Стайлз стоит у кровати, сжимая в кармане ключ от двери, и чувствует, как дрожат пальцы. Он только что спас этого человека от падения с моста, а теперь сам падает в его глаза — бездонные, голубые, блестящие от невыплаканных слёз. — Ты... Уверен? — шепчет Стайлз, и голос предательски срывается. Он не знает, о чём спрашивает. О том, хочет ли Питер остаться, или о том, готов ли он сам к этой близости, которая пахнет отчаянием. Питер долго не отвечает. Затем он просто шагает вперёд, сокращая расстояние, и его ладонь ложится на затылок Стайлза — горячая, сухая. Поцелуй оказывается грубым, почти болезненным. Питер кусает его нижнюю губу, словно проверяет, настоящий ли он, не исчезнет ли, как всё остальное в его жизни. Стайлз чувствует солёный привкус — то ли от крови, то ли от слёз, которые теперь текут по его собственным щекам. — Мне нужно… — выдыхает Питер в поцелуй, и его пальцы уже расстёгивают пуговицы рубашки Стайлза, действуя нетерпеливо, почти яростно. — Мне нужно почувствовать, что я ещё жив. Они падают на кровать, пружины жалобно скрипят, и Стайлз на мгновение зажмуривается, потому что слишком много всего: запах пота и одеколона, шум машин за окном, шершавая ткань покрывала под спиной. Питер нависает над ним, и в неоновом свете его лицо кажется вырезанным из мрамора — прекрасным и ужасающим одновременно. Руки скользят по животу, спускаются ниже, оглаживая, расстёгивают джинсы, и Стайлз выгибается, вцепляясь пальцами в плечи мужчины, чувствуя под тканью рубашки твердые мышцы. — Не молчи, — просит Стайлз, когда Питер целует его шею, оставляя влажный след. — Скажи что-нибудь. Чтобы я знал, что ты настоящий и я не сошёл с ума. — Я здесь, — голос Питера низкий, и он звучит так, будто каждое слово даётся ему с трудом. — Я тоже боюсь, что это сон. Что я проснусь, и тебя не будет. Как и его. Он говорит о своём мёртвом парне, и Стайлз понимает, что Питер ищет в нём замену — или просто способ заглушить боль. Но в эту секунду это не имеет значения. Потому что руки Питера дрожат, когда он снимает с него джинсы, и Стайлз видит, как нервно подрагивают его ресницы. Стайлз согласен сейчас быть чужой анестезией, пусть временной, но спасительной. Когда Питер берёт в рот его член, Стайлз вскрикивает — громче, чем планировал, и тут же закусывает кулак, чтобы не услышали в соседних номерах. Язык Питера выписывает сложные узоры, и Стайлз чувствует, как внутри закипает что-то первобытное, почти животное. Он запускает пальцы в волосы Питера — мягкие, чуть взмокшие, — и тянет на себя, задыхаясь от ощущений. Питер стонет в ответ, и вибрация от его горла отдаётся внизу живота, заставляя Стайлза выгнуться дугой. — Хватит, — выдыхает он, отталкивая плечо Питера. — Я хочу тебя. Внутри. Пожалуйста. Питер поднимает голову, и его глаза теперь влажные, но не от слёз — в них горит тёмный, голодный огонь, а зрачок почти затопил всю радужку. — Лежи тихо, — почти приказывает он, и в его голосе прорезаются стальные нотки, которых не было на мосту. — Я не хочу сделать тебе больно. Он смазывает пальцы слюной, и когда первый из них входит в Стайлза, тот закусывает губу почти до крови. Питер двигается медленно, мучительно медленно, и каждый миллиметр проникновения отдаётся внутри жаром. Стайлз смотрит в потолок, где пляшут тени от проезжающих фар, и считает удары своего сердца — слишком частые, слишком громкие, заглушающие даже гул с улицы. Питер наклоняется, целует его в лоб, и этот жест нежности среди всей грубости разбивает Стайлзу сердце. Он видит, как снова дрожат руки Питера, когда тот убирает пальцы и натягивает презерватив — быстро, привычно, будто делал это тысячи раз. И думает о том, с кем Питер это делал раньше, о том, кто забрал его сердце и оставил пустую оболочку. — Смотри на меня, — говорит Стайлз, когда Питер входит в него. Это происходит не сразу: Питер замирает на пороге, и Стайлз чувствует давление, жжение, растяжение, и это почти невыносимо, но он не отводит взгляда. — Смотри. Я здесь. Я настоящий. Питер входит до конца, и Стайлз выгибается, вцепляясь в простыни, потому что боль смешивается с наслаждением, и он не знает, где заканчивается одно и начинается другое. Питер начинает двигаться — сначала медленно, почти неохотно, словно боясь чего-то, но потом быстрее, жестче, и кровать начинает ритмично ударяться о стену. Они не говорят, слышно только дыхание обоих, стоны, влажные звуки поцелуев. Питер наклоняется и кусает его плечо, оставляя след и эта метка начинает моментально гореть, контрастируя с ощущениями ниже. Стайлз чувствует, как внутри него разрастается жар, как напрягаются мышцы, как мир сужается до горячего тела сверху и рук, сжимающих его бёдра. Он забывает, как дышать, когда Питер меняет угол, и каждый толчок попадает в ту самую точку, от которой реальность сужается до размера атома. — Стайлз, — шепчет Питер, и его голос ломается. — Не уходи. Пожалуйста. Не оставляй меня одного. И это «пожалуйста» — последняя капля. Стайлз кончает с криком, выгибаясь, чувствуя, как волна прокатывается по телу, и его мышцы сжимаются вокруг Питера, заставляя того тоже достичь пика. Питер стонет ему в шею, и его тело сотрясается, и Стайлз жалеет, что не чувствует, как его заполняет изнутри. Чёртов презерватив. Они лежат в тишине, прерываемой только хриплым дыханием. Неоновый свет рисует на стене их переплетённые тени, и Стайлзу кажется, что он видит, как тени расходятся, не желая оставаться вместе. Он обнимает Питера, чувствуя, что тот замер — от напряжения, от холода, от чего-то, чему нет названия. — Я не уйду, — шепчет Стайлз в его влажные волосы. — Сегодня — точно. Но в глубине души он знает, это только сегодня. А Стайлз всего лишь случайный прохожий, который стал спасением на один вечер. И всё же он держит его, пока за окном не начинает сереть, пока утренний туман не окутывает парковку. Он держит его, чтобы хотя бы в этом сне, в этой комнате, в этом коротком миге они оба не были одиноки. А когда солнечный луч пробивается сквозь шторы, Стайлз закрывает глаза, чтобы запомнить это тепло, потому что внутри, на самом глубоком уровне, он чувствует, что это тепло — последнее, что у него есть. Оно и есть его мир. И он отчаянно хочет, чтобы этот мир никогда не исчезал. Позже они стояли на крошечном балкончике, кутаясь в одну простыню на двоих. Небо на востоке начинало розоветь, разгоняя ночную мглу. Пузатое солнце медленно выползало из-за горизонта, окрашивая облака. — Смотри, — сказал Стайлз, показывая рукой. — Восход. Новый день. Начало чего-то нового. Питер обнял его со спины, уткнувшись носом в затылок. — Начало нашего союза, — поправил он тихо. — Двух одиноких сердец, которые нашли друг друга. Стайлз улыбнулся, чувствуя, как солнечный свет согревает его лицо, а тепло Питера — спину. Он был счастлив. Впервые за долгое время он был по-настоящему, безусловно счастлив. *** В палате интенсивной терапии было тихо. Только монотонно пищали аппараты, поддерживающие жизнь. Монитор отображал ровную, но слабую линию сердцебиения. Стайлз лежал на больничной койке, бледный, с капельницами и трубками, опутывающими его тело, словно паутина. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. Грудь едва заметно вздымалась под одеялом. Рядом с кроватью, сжимая его холодную руку в своих, сидел мужчина. Его лицо было осунувшимся, под глазами залегли темные круги от бессонных ночей. Это был Питер. Настоящий Питер. Тот, кого Стайлз любил, тот, за кого он почти отдал свою жизнь, когда их машина врезалась в грузовик на трассе. — Слышишь меня, глупый мальчишка? — прошептал Питер. — Ты должен вернуться. Ты не можешь оставить меня. Не сейчас, не после всего, что мы пережили. Он поднес руку Стайлза к своим губам и поцеловал, чувствуя, как под кожей едва заметно пульсирует жизнь. — Я знаю, что тебе сейчас хорошо. Я знаю, что ты видишь сны. Счастливые сны. Но ты должен вернуться ко мне, слышишь? — он прикрыл глаза, и по его щеке скатилась одинокая слеза. — Я буду ждать. Сколько потребуется. Я никогда не оставлю тебя одного. В соседнем кресле дремал шериф Стилински, седой и постаревший за эти несколько недель. Он вздрогнул во сне, и Питер тихо поправил сползшее с плеча шерифа одеяло. — Он вернется, — прошептал Питер, глядя на спокойное лицо Стайлза. — Я верю. Он всегда возвращается. Солнце за окном больницы медленно поднималось, окрашивая небо в розовый и золотой. За стеклом уже начинался новый день, полный надежды и веры. И где-то там, в глубине сознания, Стайлз видел этот восход, чувствуя тепло чьей-то руки, сжимающей его ладонь. Он знал, что не один. И этого было достаточно, чтобы бороться дальше.