Часть 1
29 июня 2026 г., 07:51
Доктор Робби шёл по ненавистному административному крылу больницы, почти побеждённый грузом документации, неся с собой выстраданные отчёты, бумаги важные и очень важные, прочее не менее важное. Что ж, даже в век цифровизации всего и вся пару раз в месяц приходилось взаимодействовать с треклятыми бумагами. И офисом, который волнует только прибыль, рейтинги и судебные иски. Впрочем, и вторые категории упираются в деньги. Не в жизни, которые они здесь, вообще-то, спасают.
Он бы понял другие отделения — чёртов рейтинг, оценки на сайте могут быть важны для дерматологов, люди могут выбирать, куда пойти, а вот к ним «клиентов» либо привозит скорая, либо приводит иная крайняя нужда, не до выбора. Не умереть бы в очереди в приёмнике, потому что в других отделениях Питтсбурга та же картина.
М-да, люди умирают в очередях, теряют здоровье, а начальство волнуют бумажки. Всё как обычно.
Впрочем, в его бытность студентом, а затем и ординатором было хуже. Бумажные карты в том числе. Непозволительно много, по сравнению с нынешними временами. Однако нынче тебя и на камеру могут записать, и выложить, куда не надо... В этом плане наоборот — раньше было лучше.
Стоп. Робби с усилием отогнал непрошенные мысли. Прошлое надо оставить в прошлом, да? Больно часто он стал вспоминать былое, а это опасно. Уже много лет прошло, но нельзя позволять себе расклеиться. Кому таскать эти чёртовы бумажки, конечно, найдётся, но он совершенно не уверен, что будет кому так же, как он, спасать людей.
Робби, в отличие от этих, избалованных переносным ультразвуком, камерой для интубации, умел работать и без электричества, и без нормальных приборов, а то и медикаментов. Перед глазами вспыхнуло Конго. Слишком яркое, слишком болезненное и в личном, и в профессиональном плане воспоминание.
И всё же пока Робби нельзя расклеиваться. Пока не научил до конца, пока не счёл достаточным то, что сделал для нового поколения врачей, пока не разжал эстафетную палочку. Не время.
Захваченный этими мыслями, а также стопкой папок, которую по своей вспыхнувшей сострадательности решил сам отнести в пункт назначения — кабинет шефа (эти папки здорово закрывали обзор), Робби со всего маху врезался в кого-то немаленького.
Собирая рассыпавшиеся папки и бормоча извинения, смог рассмотреть получше. Врезался он в какого-то мужчину средних лет в костюме. Что ж, не ребёнок, не пациент — уже хорошо. Только обвинений в ухудшении состояния из-за «подлого докторского удара из-за угла» ему и не хватало. Робби против воли улыбнулся, представив такой твит.
Ему бы собраться да прекратить зависать в тяжёлых думах после такого, да только вышло всё наоборот. Столкновение невольно напомнило годы студенчества — тогда он, помнится, частенько что-то ронял (порой и при пациентах, но, главное, не забывал ничего в пациентах!) и попадал в другие неловкие ситуации. Это сейчас улыбку вызывало, а тогда хотелось на месте провалиться.
Особенно если доктора Грин или Бентон становились свидетелями его досадных промахов. Впрочем, сейчас Робби сам такое же мерило и всевидящее (увы, не настолько, насколько хотелось бы) око отделения неотложной помощи. Задающий тон. Марка Грина давно нет на этом свете, а вот то, чему он учил — не просто лечить, а оставаться человеком видящим и понимающим, не просто зашивающе-назначающим роботом — это живёт.
Переживёт, как надеялся Робби, и его самого.
Благо смена есть. И довольно хорошая. Тоже порой вытворяют такое, отчего волосы дыбом, но нельзя вырасти из стажёра в старшего врача и не опростоволоситься! Это попросту невозможно. Вот он сам, когда переехал в Питтсбург — совершенно не в статусе новичка ведь, а штатного врача, был несколько потерян. Не из-за профессиональных навыков — личные трагедии обожгли его. И всё это дурно влияло.
А старший врач смены... Доктор Адамсон сделал для него почти то же, что и когда-то Грин с Бентоном. Помог снова обрести уверенность и стать тем, кто он есть — сердцем этой неотложки. Потому-то и было так болезненно потерять его во время ковида.
Оставшись без наставников, он окончательно стал тем, кто всегда сам прикрывает спину и принимает решения, старшим, за которым уже никто не стоит, а значит, не подскажет, не поддержит.
Он так привык держать круговую оборону, перестав давать себе мельчайшую слабость, что это столкновение невольно его встряхнуло. Он всё ещё косячит. Потому что живой. А уж тех, кто вообще не совершает ошибок, не бывает. Особенно по неопытности и молодости. Так даже будущие звёзды медицины не умеют, но своим интернам и ординаторам Робби это не расскажет.
Хотя, может, и стоило бы. Завышенные требования к самому себе — не есть хорошо. Понимай он это сам в прошлом, всё могло бы сложиться по-другому. Да вообще, многие вещи пошли бы по-другому.
О да, существовала чёртова бездна вещей, которые Робби хотел бы изменить, жаль, что не придумали пока машину времени или хроноворота какого-нибудь. Он бы воспользовался. И свернул с тропы, да. Наступил бы на чёртову бабочку с упрямством осла, просто потому, что его жизнь и так дерьмовый хоррор с элементами юмора.
Только вот случайно задетому мужчине удалось его не просто выдернуть из дум, а приземлить хлёстким ударом воображаемой молнии. На землю.
— Джон? — если бы имя могло убить, то именно это оно бы и сделало. Робби с трудом сдержал самообладание и не выронил папки во второй раз. Это было бы совсем неподобающе. Он буквально каждую смену держит в руках человеческие жизни, а тут валятся даже чёртовы бумажки.
— Вы мне? — максимально нейтральным тоном спросил. Ну мало ли в Питтсбурге Джонов... Обознался человек. Ещё бы в этом собственное дрогнувшее тело убедить. — Боюсь, вы ошиблись. Я — Майкл.
«Я — Майкл!» — именно с таких уговоров перед зеркалом начиналось его утро больше пятнадцати лет назад. И ведь ему удалось. Не забыть. Но принять. И новое имя и прозвище. Прозвище легло на истрадавшуюся душу куда как роднее, чем чужие имя и фамилия.
Майкл Робинавич. Робби прижилось лучше. Как отрубленная конечность с чистым срезом и пришитая руками мастера. Будто ничего и не было. Почти — уродливый шрам напоминал, как некоторая мозоль в мозгу.
Я Джон. Чёртов Джон Картер. Человек, которого больше нет. И треклятый незнакомец явно его узнал, а не обознался.
Да чтоб! По спине пробежала липкая дрожь. Мертвецы не любят, когда ворочают их могилы... Так, откуда этот мужик может его знать? Бывший коллега? Да нет, Робби точно узнал бы... Пациент? Смешно, они своих врачей обычно не запоминают, максимум на пару дней. Или чисто визуально, а не по имени, не по фамилии, что странно. Хотя бывают исключения... Например, в случае исков или спасения. Да, возможно, это пациент. И точно не тот, с кем они судились.
А если и правда из этих? Робби почувствовал, как внутри стало холодно. Джон Картер спас стольких, что упомнить было невозможно. Он хорошо помнил тех, за кого тяжело боролся и проиграл, но совсем не помнил большинства спасённых. Память избирательная с*ка. А теперь вот страх парализовывал, однако за все годы он научился и его контролировать.
— Да, наверное, — таинственный элемент, невольно преградивший Робби путь к сдаче отчётов, выглядел растерянным. К счастью! Значит — не уверен, значит, Джон не дешифровался, а потому может остаться в этом, ставшем родном месте. — Вы просто очень похожи на человека, которого я знал когда-то. Простите, обознался, — задумчиво произнёс тот и тихо отступил в сторону, освобождая проход.
Деревянно кивнув, что должно было означать, что всё в порядке, Робби спешно отправился дальше, стремясь отделаться от чёртовых папок. Но вспотевшей от такого стресса спиной чувствовал цепкий взгляд, и да, чтоб оно всё горело, это сильно напрягало.
Настолько, что мысли об этом случайном столкновении с прошлым не покидали его всю оставшуюся смену. В экстренных случаях — он, как и всегда до этого, собирался и выходил из раздрая, как гребаный феникс, но их смены — это вовсе не одна сплошная чрезвычайная ситуация и код красный. И вот между экстренниками проклятые мысли и вгрызались в него немилосердно, подзуживая и рисуя картины одна хуже другой... Столько лет, и ни одного случая, чтоб хоть кто-то заподозрил или даже просто мельком знакомый прошёл, а тут на те. Конечно, Джон и сам не лез на рожон. Осторожничал — всегда отправлял на выездные конференции кого-то другого, а не себя, но полностью обезопасить его не мог никто. И так его эти мысли захватили, что это стали замечать другие. Его правая рука, старшая медсестра Дана, даже прямо спросила:
— Робби, что с тобой?! Сегодня ты сам на себя непохож. Где же наш доктор Саншайн?! — она прикусила губу.
Робби отшутился (да и от руки, намеревавшейся не то проверить его лоб, не то схватить за форменку, чтобы «не смей убегать, когда с тобой разговаривают, Робби!»), как обычно, закрываясь юмором, порой отдающим чернухой, не только от переживающей Даны, но и от проблем, от всего мира.
Потому что — и это проверено на себе — когда ты долго и по-настоящему один, мозг невольно проецирует способы защиты, создаёт из тела крепость и не подпускает никого к себе. Даже Дану, с которой у Робби сложились наиболее тёплые дружеские отношения за все годы в Питте. Может, за исключением Эббота, но у отставного военного медика за плечами груз потерь потяжелее Джона Картера. Иначе бы их обоих так не влекла бездна в лице раскинувшегося с крыши города — умопомрачительный вид. А ещё иллюзия контроля. Того, что, если совсем прижмёт, достаточно одного шага — в последнее время мысль о подобном исходе вызывает у него всё меньший ужас!
Дана, кажется, не слишком поверила. У медсестры с её опытом профессиональное чутьё на враньё. Да и его знает как облупленного.
Но дальше расспрашивать не стала — привыкла, что Робби был и остаётся «человеком в себе»: о личном не делится, вроде и со всеми, но в то же время далеко.
Ничего личного, просто стратегия выживания, как грустно думал иногда Робби. Не только для него, впрочем. Но ему она нужна была особенно. Подпустить близко, значит, привязаться сильнее. Он и так-то обо всех них переживал: о Дане, об Эбботе, даже о чёртовом Лэнгдоне и, конечно, о молодёжи. Такой он человек. Эмпатичный и неравнодушный. Но есть черта, за которой большинство может оказаться, такая, что он уже просто не выдержит.
Поэтому это близость на расстоянии. Чёртов оксюморон, но ошибок, как с Адамсоном, он не повторит. Потому что иначе Джон ли, Робби, не выдержит. А заканчивать вот таким, бесславно сдавшимся и размазанным, всё же не хотелось бы.
Это не одобрила бы ни бабушка, до последнего сильная и собранная, ни доктора Грин и Адамсон, которые хотели жить и боролись до последнего, ни...
Вспоминать было слишком больно, поэтому Робби воспользовался проверенным способом — с головой ушёл в работу. Неотложка — это единственное место, где он может существовать. Здесь «я» уходит на второй план, и это его спасение. Не думать о себе, просто спасать тех, кому можно помочь, облегчать уход тем, кому нельзя. Всё просто. Куда проще, чем его, погребённая в руинах жизнь. Которой не поможет ни один психолог, ни одно лекарство.
И всё же с Даной он или стоял на черте, или уже перепрыгнул, потому что до конца смены та постоянно как-то ненавязчиво и очень естественно, но вместе с тем стопроцентно за ним наблюдающая оказывалась поблизости.
Робби замечал если не само присутствие, то внимательный взгляд издалека. Это, с одной стороны, согревало — несомненно приятно осознавать, что за тебя волнуются, с другой — добавляло беспокойства.
После сегодняшнего происшествия любой взгляд за спиной воспринимался угрозой. Дана не могла быть угрозой, не могла. Только эта вот своеобразная мантра не помогала. И любая, даже дружеская слежка добавляла седых волос.
Сегодня впервые за очень много лет он хотел, чтоб чёртова смена скорее закончилась. Потому что его холостяцкая берлога — это крепость, где стоит впечатляющая для обычного врача дверь-сейф, окна укреплены, а кроме того, имеется чёртова тревожная кнопка, по нажатию которой в течение десяти минут приедет отряд бравых ребят.
Дорогое и сомнительное удовольствие. Но только это давало возможность заснуть пусть ненадолго, пусть при включённом телике, пусть ради того, чтоб увидеть очередной кошмар из своей богатой на дерьмо биографии, но... Если совсем не спать, недолго попасть в свою же больницу, но уже клиентом психиатрического отделения.
Да и кошмары — это тоже возможность встретиться с дорогими людьми. С навсегда маленьким братом, бабушкой, родителями и безымянным сыном. Последний стал гвоздём в гроб его брака и последней надеждой на счастье.
Иногда в кошмарах являлась и Люси. Студентка, которую он не услышал и тем самым оставил на растерзание психически больному пациенту. Да, Картер тогда чуть не умер и сам, а в напоминание о том дне у него осталась только одна почка, но не умер же. А вот совсем юная Люси ушла...
После такой трагедии он сломался впервые. В какой-то момент боль стала такой невыносимой, что Картер подумал и выпил больше обезболивающих. Только вот снимал он не физическую боль, как бы ни обманывал себя.
Потому-то, когда рецепт закончился, он перешёл на менее законные способы получения желаемого. И на более страшные препараты.
В его срыве на Лэнгдона были причины. Он, чёрт возьми, был таким же. Тоже подворовывал из аптеки. Тоже был наркоманом.
Только вот Картера всего перерезали, и из-за него погибла студентка, которую он учил. А у чёртового Лэнгдона отличная семья, красивая жена, дети, собака и карьера. У него всего лишь болела потянутая спина. Это бесило...
Но он обязан был помочь. Как когда-то помогли и ему.
И всё же тот случай — вовсе не самый ужасный. И сегодня о нем напомнили. И забыть об этом не получалось и дома, закрыв по привычке дверь на два замка, включив мимоходом музыку и зависнув за бесцельным пролистыванием ленты соцсетей — машинально сдвигал, втайне надеясь, что сможет отвлечься.
Куда там! Словно разворошённый пчелиный улей в голове вместо безмозглых мемов и котят крутились совсем другие картинки.
Холодные снежные зимы Чикаго. Другое приёмное. Другое имя. Другая жизнь. Люди рядом... Те, от кого нельзя было спрятаться и отгородиться, проведя черту. Ибо семью не выбирают.
Так и Джон Картер не выбирал родиться с серебряной ложкой в заднице. Его отношения с ними были... напряжёнными. Потому что когда брат умер, его родители окончательно выбрали карьеру и бизнес. Картера растили несколько отошедшие от дел дед и бабушка, у них были приёмы, много благотворительных дел и целая масса иных забот, богатых и успешных. Но в отличие от родителей Картер хотя бы видел их каждый день, а не раза два в год. К ним он был привязан. Особенно к бабушке.
Может, поэтому в этой своей новой жизни он позволял себе вспоминать еврейскую бабушку. Она была невероятно мудрой женщиной... И ушла, как и дед, довольно тихо. Без долгой и тяжёлой болезни, ненасильственно, в отличие от...
И всё же иметь родителей где-то далеко лучше, чем не иметь вовсе. Как и со всей остальной семьёй. Они, может, порой и раздражали, но... Теперь он об этом сожалел.
Их можно было понять. Всех. Родители бежали из города, принёсшего им огромную боль. Полностью взяли на себя дела семейного бизнеса, а за Картером был отличный надёжный присмотр. Действительно любящие дедушка с бабушкой.
И всё же все они, успешные и богатые, никогда не были довольны его решением связать свою жизнь с медициной. Картеру пришлось проявить характер, чтобы отстоять своё решение. Решение, принятое ещё в детстве, когда врачи пытались помочь его брату, пусть и безуспешно, но он своего решения не поменял. Не усомнился.
«Упрямый мальчишка», — как-то в сердцах сказала бабушка, а потом она же первая и приняла его выбор. В конце концов, смогли смириться почти все. Или сделали вид, что смогли — всё-таки они, наверное, тоже его любили.
— Джон, я никогда не понимала этой твоей страсти к медицине, — сказала как-то бабушка, пожалуй, единственный наиболее близкий человек, — но я вижу, как ты любишь свою профессию.
После этого она его больше не терзала. Хотя порой и загоняла на благотворительные вечера, которые он едва терпел.
Джон Картер знал: деньги способны на многое. Он презирал их, сам целый год работал бесплатно, когда понял, что ошибся с выбором ординатуры и зря пошёл в хирурги. И всё же они всегда у него были. Легко презирать то, что у тебя в избытке.
Как и легко обесценивать поданный семьёй Картер очередной чек. Считать, что своими руками делает больше, чем семья — деньгам.
Легко, но тоже неправильно. Теперь он это понимал.
Робби поморщился и отложил бесполезный гаджет. Все мы крепки задним умом. Картер по первости из кожи вон лез, чтобы в родной неотложке скорее забыли, как он пришёл в свой первый день в наглаженном экономкой, сшитом на заказ дорогущем халате. Пока у большинства не погашены кредиты за учёбу. Он помнил. Как и ту скорость, с которой халат был ухлёстан биологическими жидкостями. Кажется, Бентон тогда даже улыбнулся.
Ну конечно, богатый белый парень на джипе, что он забыл в этом аду? Так думали и остальные. Только Бентон позволил высказаться вслух. Но и он скоро понял, что у Картера есть характер и он далёк от того, кого можно назвать белоручкой.
Дома кривились, когда замечали или следы блевотины на его ботинках, или что-то ещё. Отголоски того, чем он пропитывался за день. Они не понимали, как можно добровольно влезть во всё это, копаться там со всей самоотверженностью... Не понимали. Может, поэтому Джон никогда им не рассказывал.
Ни то, как горит этим. Ни то, какой кайф испытывает, когда выигрывает очередной бой у костлявой. Ни то, как ему радостно от того, что ребёнок, который только что испытывал боль и плакал, наконец затих и улыбнулся — потому что ему удалось помочь...
Не рассказывал. А может, стоило бы.
Он ведь тогда думал, что впереди ещё много времени. Если бы только знать, если бы только знать... Если не изменить, то хотя бы почаще говорить «люблю» бабушке, маме, папе. А теперь ничего не исправишь.
* * *
Это случилось ночью. Поздним вечером, если быть точным, когда над Чикаго уже спустилась густая ночная тьма. Всей семьёй вернулись с очередного делового ужина — даже Ро... Джону пришлось участвовать. Дела семьи, знаете ли... Хочешь не хочешь, а участвуешь. Тем более что родители приехали почти на месяц, чтобы заключить ту сделку. А партнеры хотели видеть всё семейство Картер, в том числе и «вашего талантливого мальчика» из неотложного отделения. Отец тогда был недоволен им, впрочем, как всегда. Такой же упёртый, всё пытающийся заставить сына пойти по своему пути, стать достойным наследником. Пытался «сторговаться»: не бросай медицину, возглавь клинику или частную практику, но только чтобы она приносила нам деньги. Вот и в тот вечер всю дорогу домой выговаривал скучным голосом, что Джону пора «взяться за ум» и хотя бы больше уделять внимание бизнесу, который когда-то перейдёт ему. Ну или — был предложен третий вариант: женись, заведи детей и хоть кого-то из них отец сделает приличным бизнесменом, так что семья Картер не пойдёт по миру. Ну и всё в таком роде — он напоминал заезженную пластинку. Уже даже никто и не обращал внимания. Впрочем, «никто» очень сузилось. Была бы жива бабушка, то курила бы прямо в лимузине, а так только мама привычно делала вид, что её интересуют ногти, а Джон терпел, сцепив зубы. До дома. — Джон, совершенно недопустимо, что вместо того, чтобы убедить Паттерсонов стать нашими партнёрами, ты проговорил весь вечер о медицине! Они тебя слушали, ты им понравился, но ты говорил не о том! — Отец раздражённо снял пиджак и швырнул его, смяв безжалостно дорогую ткань, на кресло в гостиной. — Тебе надо, ты и договаривайся! — огрызнулся, уставший от мозговыволочки Джон. Ему почти тридцать, а отец всё о том же. Да, вышло по-мальчишески глупо и запальчиво, но его достало всё на тот момент. Достали эти нотации, попытки указать ему, как жить... Вместо того, чтобы в свои редкие приезды хотя бы сделать вид, что они семья и отцу не всё равно на него. А так складывалось впечатление, что Джон был ему нужен лишь для статусности и того, чтоб богатство не досталось «чужим людям». Противно, но порой Джон так и думал. Это уже Робби всё как следует разобрав для себя, понял, что был не прав. Впрочем, это уже доказал и сам папа в тот вечер. И да, он бы сейчас отгрыз прошлому себе пару пальцев, чтоб не смел так собачиться. Потому что это были последние чёртовы слова, которые они сказали друг другу. Потому что дальше начался кромешный ад. Остановить который было невозможно, да и как, когда в твой дом врываются вооружённые бандиты? А ты хоть и знаешь, как хрупко человеческое тело, а также самые уязвимые для ударов точки, знаешь и то, что в противостоянии пушки и бюста Линкольна всегда победит пушка. Особенно если их несколько. Особенно если до статуэтки ещё нужно дотянуться. Они не пришли грабить, они пришли убивать. Особо и не скрывали — были без масок. И Джон понял это слишком поздно. А вот отец сориентировался намного раньше, едва только увидев вбежавших, за минуту до начала выстрелов вытолкнул Джона в соседнюю комнату, отчаянно крикнув: — Беги! Сам же бросился к жене, беспомощно застывшей у входа в столовую. Джон не видел, как их убили. Ему только запомнилось затравленное выражение лица мамы. Она тоже всё поняла. Она была в строгом платье, с идеальной причёской и макияжем, будто для встречи с королевой, но вместо этого встретила лишь смерть. Картер зажмурился, сползая по двери... Время уходило, статуэтка была недосягаема, а в комнате, куда его пихнули, не было не только ножа, но и чего-либо мало-мальски тяжёлого и подходящего для... А для чего?! Что он мог сделать? Ничего. Как и отец, который, впрочем, сумел дать ему последний верный совет. Бежать — всё, что Джону осталось. Благо они были на первом этаже, а грабители были слишком заняты, убивая его родителей. Сердце бешено колотилось, за ними он слышал только громкие, слишком громкие выстрелы — да, в Чикаго они не редкость, но не в их элитном районе, и странный полувздох в промежутке. Этот последний звук и заставил двигаться — в окно, изрезав себе все руки, ноги, тело. Не думая — благо, что не так высоко, да и зима... Какой-никакой, а снег вокруг роскошного особняка был. Позднее Джон не раз задумывался, почему он выжил в этой бойне. По какому-то счастливому совпадению ни одна из пуль, пущенных вслед, серьёзно не навредила. Одна царапнула руку — фантастическое везение. Вторая зацепила бок — тоже не смертельно, ранение мягких тканей. На адреналине он смог сбежать. Чтобы только потом осознать, в каком мире остался. В мире, где из всей семьи остался лишь он один. В мире, где он не смог проводить своих близких в последний путь — ФБР почти сразу же после операции в родной, чёрт возьми, больнице увезли его, включив в программу защиты свидетелей. Потому что это был не первый очень богатый дом по всей стране, куда эта банда налетела. То, что их всё же опознали, ему очень помогло... И в то же время приговорило Джона Картера. Слишком известные. Слишком опасные. Поэтому Джона вырвали из родных рук в своей же больнице и перевезли в ведомственную. Похороны были красивыми — по его просьбе ему засняли всю церемонию, которую он, правда, оплатил. Деньги... Он лишился всех, но при этом приобрёл состояние, за которое убивают. Что там говорить — у следователей некоторое время были сомнения, а не он ли сам всё это устроил, для достоверности пустив и в себя пули. Но её всё же быстро отбросили после заключения по оружию. Точнее, пулям. Уже засвеченные оказались. Страшно, что кто-то вообще мог так подумать, но... У каждого своя работа, а этот мир так жесток, что вскоре Картер прекратил удивляться. Он просто смотрел видео, как три лакированных вычурных гроба опустились в землю одновременно, усыпанные белыми розами. Три гроба. Картер для всех скончался от ран. Он не знал, поверили ли друзья и коллеги. Они ведь передали его ФБР стабилизированного. Но никто его не искал... Три гроба... Жертв могло быть больше — к позднему вечеру все работники ушли по домам. После смерти бабушки Джон сократил штат, оставив самый минимум и то избавив их от необходимости жить с ними. Что ж, хоть так. Видео закончилась, как и история Картеров, которых дед мечтал сделать новыми Рокфеллерами. А Джон ещё долго сидел у погасшего экрана в постели, уставившись в стену, не понимая, как ему дальше жить.* * *
Некоторое время, как жить, решали другие. Долгое время. Ему изменили имя, явив на свет Флинна Карсена, документы сделали комплектом с огромной жизненной историей — да, в ФБР и не такое умеют, всего-то с нуля построить человеческую жизнь, увезли за много миль от Чикаго, даже профессию другую придумали. Не археологом в земле и древности копаться, а более скучно и обыденно. Книги выдавать в большом городе. Логично — в маленьком городке его бы могли быстро опознать, там каждый человек на виду. А тут — один из многих в большом муравейнике. Ещё и библиотекарь. Серая мышь. С печатью несчастий на лице. Хотя многие дамы и пытались это исправить. Клюнули и на такого вот распластанного жизнью Картера. Но... У него и раньше-то не случалось удачных долговременных отношений. Даже с Эбби всё зашло в тупик. Зачем начинать что-то в чужой шкуре? А будучи спрятанным Джон не желал признавать это новое существование своим. Надел чужую жизнь, как костюм, но считать своей — нет. Работа была достаточно скучной, книги не слишком популярны в наше время. Разве что один раз чуть не дешифровал себя — продержав мужчину с приступом астмы, видимо, от книжной пыли до приезда скорой. Удалось отбрехаться, что ходил на курсы спасателей... А в остальном — скука, если не считать взбешённого охранявшего его офицера. Зато он закопался в книги — те позволили ему не думать. Потому что если он не занимал ничем свой разум, то сразу же чувствовал, как трясутся руки, сердце начинает бешено стучать, а в ушах вновь раздаётся треск выстрелов и тот полувздох. Он только спустя много дней сообразил — мамин. Видимо, это воспоминание останется с ним надолго. Навсегда, быть может. Жить не хотелось, но сначала его держало желание наказать виновных. Единственный выживший, видевший лица нападавших и позднее сумевший их опознать — настоящая находка для правосудия. И много месяцев он жил с чёрной раной в душе, отдающей гнилью. Боясь самому себе признаться, что не справедливого суда хотел, а крови. Чтобы так же вздохнули и убийцы, и их родные. Иногда Картеру снилось, что он их всё-таки нашёл, а в руке у него был скальпель... Что ж, он проучился в хирургии достаточно, чтобы научиться делать ампутацию... Ему не нужно было, чтоб ублюдки умерли быстро. Испытывал к себе отвращение за свои же мысли. Временами даже хотел, чтобы его нашли — всё бы закончилось, не в его пользу, но закончилось. Всё и так закончилось. Не кровью, судом. ФБР отлично сработало, отыскало всех. Джону горько было узнать, что его семья погибла из-за того самого бизнеса. Это была банда киллеров, маскировавшаяся под грабителей. Они брали заказы на богатых и влиятельных, а обставляли это как простой грабёж. Брали и унесённые ценности, и гонорар. Просто папа перешёл дорогу, перехватив несколько выгодных сделок, мафиозным структурам. Мафия не договаривается, мафия просто убирает проблемы. Вот и их убрали. Процесс был долгим и обстоятельным. Джона привезли в Чикаго на закрытое заседание лишь под конец. Правосудие свершилось. — Что будешь делать теперь, Джон? — спросил его куратор на следующий день после вердикта, впервые за последние несколько лет назвав старым именем. «Джон» звучало странно. Он поперекатывал это имя в голове — чужеродное совершенно. И понял с холодной ясностью: нет больше доктора Джона Картера. Тогда, на похоронах, в землю опустили не только гробы с телами родителей. Третий гроб не был пустым. — Нет больше Джона, — ответил, наконец, озвучив вертевшиеся мысли в голове. — Для всех я умер, да будет так. Потому что если костюм библиотекаря Флинна Карсена был чужим, то и Джон Картером назвать себя язык больше не поворачивался. Призрак. Но точно не библиотекарь. Интересно, может ли призрак быть доктором? Или только провожать на тот свет? А зачем вообще жить? Правосудие уже свершилось. Да, изначально ФБР проще было выдать версию, что он скончался от ран после нападения. Проще было защитить, а сам Джон тогда и не сопротивлялся, не думал, как будет возвращаться обратно в свою жизнь. Потому что жизни не было. Будущего не было. Хоть он и немного переживал поначалу, что испытали его друзья, какое горе — он видел их на похоронах, даже Бентон пришёл, но... Они уже это пережили, и давно. Живут дальше. Возможно, что терзаются, будто что-то упустили, недостаточно помогли, отдали ФБР, когда транспортировать было, возможно, нельзя... Но всё это прожито. Джон — призрак. И сейчас, когда он оказался-таки на пороге этой самой жизни... Он не знал, что делать. Но чувствовал, что ничего уже не вернуть. Его друзья в неотложке своё отгоревали. Его родных нет — скучать некому. Можно было возглавить бизнес, хотя бы в память об отце — он же так этого хотел, но... Джон чувствовал, что не сможет управлять тем, что никогда не любил, тем, что погубило его семью и разрушило полностью его жизнь. Даже не разрушило — стёрло, так вернее будет. — Не пожалеешь? — спросил Джек. — Не думаю, — Джон был в этом уверен. Бизнес был продан — ФБР помогло. А деньги — почти все — от имени дальнего родственника пошли на благотворительность. Центр имени Картеров — достойная память о них всех. В первую очередь он занимался больными с онкологией. Да, так Джон попрощался и с Бобби, братом, умершим во младенчестве. И не пожалел. Хотя, что делать дальше, он по-прежнему не знал. Вот совсем. Впрочем, поразмыслив немного, он воспользовался предложенной помощью Джека и оформил диплом врача на новое имя. Оформить ему послужной список оказалось чуть сложнее, но и с этим справились. Так появился доктор Майкл Робинавич. Доктор Робби, как вскоре стали его называть. Хотя бы не доктор-призрак, хотя первое время он и боялся, что его так кто-то назовёт, но... Не случилось. Картер ожил. Стал Робби Во многом помог Адамсон. Так уж вышло, но старик его узнал. Он сам какое-то время стажировался в Чикагской больнице. С тех времён знал и Моргенштерна, и Онспо, иногда заезжал. По делу. Картера он узнал, потому что тот, будучи зелёным интерном, уронил ретрактор на операции его друга, за которой тому разрешили наблюдать. Вышло неловко. Впрочем, Адамсон понял и никому не выдал историю Картера. Он был тем, кто знал и принял, помог. Тем больнее было, когда ковид его забрал. Но это было не сразу. Он приехал в Питтсбург далеко не сразу. До этого Робби занесло в Конго. Потому что жизни всё равно не было. Не хотелось. Наверное, поэтому отправился в Конго, в миссию. Там было опасно, совершенно чудовищно по условиям, однако именно там он снова почувствовал хоть какой-то вкус к жизни. Кем... Он встретил её именно там. Утончённая француженка с кенийскими корнями. Казалась там чудом, принадлежащим этому месту и одновременно чужеродным совершенно явлением. Именно с ней подумал, что может создать новую семью. Когда она забеременела, в нём что-то ожило. И снова умерло, когда ребёнок, их сын, родился мёртвым. Они пытались. Пытались поддерживать друг друга, пытались снова сплотиться... Но не смогли. Ничьей вины в этом не было, так случилось. Разошлись они по обоюдному решению, выдохнув с облегчением. Кем уехала во Францию, Робби ещё долго работал в миссии, пока, наконец, не почувствовал, что его тянет обратно в штаты. Да, удивительно, но ему всё же захотелось вернуться. Может, горе притупилось под вечным чувством опасности, может, одно горе смогло перекрыть другое, однако Робби вернулся. В Чикаго он по понятным причинам не поехал, устроился в неотложку Питтсбурга, где ему удалось осесть и даже полюбить этот город. Во многом благодаря Адамсону, Эбботу и Дане. Но застарелая боль никуда не делась. Она ждала под кожей запечённая вместе с именем Джон. Так назвала его мама. Мама, чей вздох он слышит в кошмаре чаще всего. Боль притупилась, чтобы сегодня вспыхнуть с новой силой. Наивный дурак, он полагал, что сумел смириться, притерпеться? А одно названное имя вернуло его в прошлое. Вернуло ощущение боли и страха. Робби поморщился. Ну, предположим, страх притупился. Остался только холодный расчёт, так, кажется, говорят? Членов банды тогда почти всех поймали. Кого не поймали и не посадили — пристрелили, потому что головорезы понимали: светит им немало. Однако кто-то мог и остаться на свободе — неучтённые факторы, как говорится. А кто-то, возможно, вышел на свободу — времени прошло порядочно. И вот могло же так случиться, что этого непойманного или вышедшего на свободу занесло каким-то чёртом в их края? Могло. Что в таком случае делать ему? А чёрт его знает. Одно Робби знал точно: он не станет убегать, прятаться. Достаточно поломал уже свою жизнь. Или жизнь его? Неважно. Не станет больше строить заново свою судьбу. Впрочем, ему и терять-то нечего и некого. Почти — за неотложку и своих врачей и сестёр он был готов драться. Не бежать, как тогда, через окно. Может, дело в том, что все авторитеты ушли из его жизни? Дед, бабушка, отец, наставники... Почти — напомнил он себе. Бентон жив, и Робби даже регулярно оставляет анонимные отзывы на его публикациях по хирургии. Остался только сам Картер, остальным приказать ему: «Беги!» — он не даст. Больше нет. Хотя вот тут-то и загвоздка была. Если ему придут мстить, придут в Питт — могут пострадать люди. Пациенты и сотрудники. И звучит, и выглядит паршиво, без всяких. Ради всеобщего блага ему, вероятно, и впрямь было бы лучше скрыться. Робби помотал головой. Пусть это эгоистично, но он не желает отказываться от своей жизни в Питтсбурге. Да и, к слову, ведь возможность, что худшие опасения сбудутся, сейчас минимальна? Ведь так? Ночной Питтсбург за окном не давал ответов. В тёмном стекле окна, возле которого сейчас стоял Робби, отражались огни города, в котором кипела жизнь: создавались новые связи, люди жили своей обычной жизнью, наполненной радостью и горечью. Робби никак не мог отделаться от мысли, что его собственное существование только что в очередной раз покатилось в пропасть. И не с кем посоветоваться. Он — один. Совершенно не выспавшись, что, впрочем, было его обычным существованием, Робби отправился на следующую смену куда как раздражённее обычного. Что ж, работать через недосып и усталость, как и носить маски, он давно привык, показывая, что всё хорошо. Справится и в этот раз. Однако уверенность пошатнулась, стоило ему заметить вчерашнего незнакомца-знакомца, разговаривающего с Даной у стойки регистрации. Приветливо так разговаривающего, Дана улыбалась, что-то охотно проясняла. Робби поскорее ушёл в ординаторскую, напряжённо думая, что, всё же, делать. Возможно, стоит позвать охрану? Офицер дежурит прямо в отделении — на неотложку нападают чаще всего, но... Это уж точно паранойя какая-то. Впрочем, когда Робби вышел, переодевшись, незнакомца не было. — Что хотел тот тип? — поинтересовался у Даны, едва появилась возможность. «Кто вообще его сюда пустил?» — билось в мозгу. На одежде была наклейка посетителя. Значит, у этого человека тут кто-то лежал... Или он мастерски обманул регистратора. Паранойя снова подняла голову. — Расспрашивал о тебе, — Дана сказала это совершенно спокойно, а для Робби едва ли не набатом прозвучало в голове. — Говорит, лечилась тут его жена пару лет назад, хотел врача поблагодарить, да имя забыл. По описанию явно ты. Так что жди благодарностей от впечатлённых пациентов. Благодарности? Робби мысленно хмыкнул: скорее уж, пулю. И хорошо, если только ему, а не тем, кто окажется поблизости... Пожалуй, именно это сподвигло его позвонить по почти забытому номеру. — Джек? — его сразу узнали, а ещё не послали к чёрту, сославшись на пенсию или ещё что-то. Это чуточку обнадёживало. — Кажется, у меня проблемы. Его бывший куратор и защитник не отнёсся к рассказу, как к чему-то пустяковому. По голосу слышно было — встревожен. Предложил с ходу организовать переезд в другой штат, а получив отказ, поворчал, обзывая безумцем, но пообещал всё выяснить. Как выяснить — не уточнил. Робби представлялось всё это маловероятным: как по всего лишь описанию внешности, ну ладно, фото с камеры, найти хоть что-то о человеке? Но фбровцы уже проявили ранее чудеса сыска, сам видел. Может, и здесь всё получится. Даже если это всё окажется разыгравшимся воображением — да, Робби продолжал упрямо цепляться за эту мысль, он хоть сможет спать спокойно. Не трясясь за своё отделение. — Будь осторожен... Робби, — наказал Джек на прощание. — Держи телефон при себе, проявляй благоразумие. Благоразумие, м-да. Как будто он не был таким последние сколько там лет? Робби, однако, разговор с Джеком помог: всё-таки хоть кто-то есть, не считающий психом или законченным параноиком. И к совету — разумному, надо сказать, учитывая все факты — Робби прислушался. Положил в карман не только телефон, но и шприц с транквилизатором. И следующие несколько дней прошли в напряжённом ожидании. Хотя, сказать по правде, Робби и сам не понимал, чего или кого он ждёт. Отчего и настроение, далёкое от «солнечного», не желало покидать его ни на минуту. Пару раз даже грубо рявкнул почти на Дану. Извинился, конечно, но осадочек чувствовал сам. Дана, наверное, тоже. Впрочем, лучше на неё, чем срываться на студентов и интернов... Они же дети... Почти. Неизвестно, чем бы кончилось дело, до какой степени подозрительности мог дойти Робби (если всерьёз подумывал, чтобы проверить каждую машину у дома и больницы по номерам, то явно дело ухудшалось), однако одним вечером, возвращаясь домой, услышал у двери: — Доктор... Робби? Ситуация напоминала сцену в кино. Робби подумал, что сейчас услышит выстрелы — ну классика же: убийца окликает жертву, а потом стреляет. И быстро развернулся, бессильно сжимая шприц в кармане — умирать, так хотя бы в глаза глядеть. Тот самый посетитель, с которым он недавно столкнулся, стоял в метре примерно. Должно быть, лицо Робби не выражало ничего хорошего, потому что мужчина внезапно вскинул руки. Но не с пистолетом или ещё чем-то таким, а в примирительном жесте. — Я хотел извиниться, — мужчина стоял неподвижно. — Думал, что обознался, померещилось. Но всё крутил и крутил эту мысль и понял, что всё-таки был прав. — Не понимаю, о чём вы, — Робби сказал это максимально холодно и отстранённо, — я после смены, извините, устал жутко, пойду к себе. — Я не враг, — мужчина отлип-таки и сделал к нему шаг, заставив Робби инстинктивно попятиться и выхватить шприц со снотворным. — Не с местью пришёл. Я, правда, хотел извиниться и поблагодарить. — Поблагодарить? — от неожиданности Робби закашлялся, чуть не выронив своё «оружие». — За что? — За Чикаго, — мужчина грустно, как показалось, улыбнулся, — может, зайдем куда-нибудь, выпьем по чашке кофе? Робби подумал, что, когда приходят убивать, не предлагают посидеть в кафешке. И согласился, хотя его мысленная подозрительность всё ещё гоняла тревожные мысли. Джек бы точно не одобрил... Но у него всё ещё был шприц. И из них двоих на психа-маньяка сейчас больше походил Робби. — Сэм, — представился мужчина в ближайшем же приличном кафе. Робби молчал, ощупывая в кармане заветный шприц. Да, этот тип про него знает и вокруг полно народу, но... Так было спокойнее... Впрочем, хорошо, что он не надумал носить с собой скальпель. Вспоминая свои старые мысли, он вздрогнул. И вообще, а что тут скажешь? Спросить, что ему надо? Так сам расскажет, ведь рвётся же. — Ты не помнишь, наверное, — начал Сэм приглушённым голосом, прямо смотря в глаза Робби, — я был там тогда. — Где? — хрипло спросил Робби. — В вашем доме, — сердце у всё-таки Джона рухнуло в пятки. Он сжал шприц с такой силой, что, кажется, погнул пластик... А ублюдок, которого он бы точно запомнил, всё продолжал, видимо, верно истолковав его посеревшее недоумённое лицо, — ты не видел, да. Я на стрёме стоял, — Сэм отвёл взгляд. — Совсем ещё мальчишкой был. Ну и вот, думал, что круто будет. Не горжусь. Он снова посмотрел на Робби, который молчал, понимая, что успокоительное теперь потребуется ему. Литра два виски, чтоб напиться и забыться, возможно, и вечным сном. Потому что... Всё было слишком... А этот... Продолжал уверенно и просто, будто говорил о погоде, а не признавался, что поучаствовал в убийстве его семьи: — Но я отсидел положенное. Десять лет. И это изменило мою жизнь. Банально, но вышел другим человеком. Женился вот. Дочурка родилась недавно. И вот за это благодарен именно тебе. — Почему? — на этот раз сумел выдохнуть и горько спросил Робби. Почему-то очень царапнул этот рассказ. У того, кто тоже был в ту страшную ночь в их доме, сложилось всё неплохо, надо же. Жена, дочь... Как же это несправедливо! — Если бы ты не выжил, или не рассказал всё, меня тоже, быть может, сейчас не было бы. Убили, скорее всего, в какой-то разборке. Или сел бы на пожизненное. А так у меня появился шанс. Я знаю, что ничего не исправить, да и не я держал в руках оружие, но... Мне жаль, что я вообще был таким мудаком и участвовал в этом. — Рассчитываешь, что я поверю? — Робби встал. — Какой-то бандит вдруг раскаялся и решил поблагодарить жертву? Смешно. Внутри всё клокотало. Он жалел, что не может вколоть повреждённый шприц... себе. — Понимаю, — Сэм опустил голову. — Я бы тоже не поверил и не простил бы. Просто... Мне надо было выговориться, да. Робби смотрел на него со странным ощущением. И нельзя было сказать, что не поверил. Почему-то чувствовал: Сэм не врёт. Да вот только лучше от этого не становилось. Наоборот, тому надо было, и он выговорился, а Робби как дальше жить? С тем, что даже у проклятого преступника жизнь сложилась лучше, чем у него, с тем, что тот... Благодарит! Это было ни в какие рамки. И всё же... Что-то мешало ему вылиться в тираду. Может, даже врезать тому. Что-то, возможно, голосом бабушки спрашивающее: «Какой в этом смысл, Джон? Тебе полегчает, если причинишь ему боль? Уверен?» Совсем нет. — Ладно, — наконец, свистяще выдохнул Картер, точнее, тот, кто от него остался. Этот Сэм сидел тут и ждал ответа. И явно не отстанет, пока он что-то не скажет. А раз так — надо с этим покончить. — Считай, что в твоей карме появился плюсик за смелость. Наверное, лишним не будет. Однако очень прошу тебя не искать меня больше и не поджидать у дома. Разойдёмся жить свои жизни, пока получается. Собственно, он не стал ждать ответа. Покинул кафе быстро, бросив пару купюр на стол, не оглядываясь. А у Сэма хватило совести его не догонять... Прошлое ворвалось неожиданно и напомнило о себе. И Робби, быстро шагая по красочным улочкам Питтсбурга, вдруг понял, что готов, наверное, впустить его, какую-то часть его обратно. Потому что там было не только плохое. Да и Джон Картер это заслужил. Наверное. Удивляясь собственной смелости, он отыскал в одной старой записной книжке забытый почти номер. Бентон из тех консерваторов, кто редко что-то меняет, особенно номер. Так что набрал и, дождавшись ответа, выдохнул в телефон: — Питер? Двое его наставников мертвы. А третий думал, что умер сам Джон. Что ж, лучше признаться сейчас, чем жить в сомнениях остаток жизни. Он не представился, позволив Бентону решить самому: узнает или всё же нет? Столько лет прошло. Может, Питеру это и не нужно было. Но после недолгого молчания в трубке раздалось потрясённое: — Картер?! Кажется, переставший нормально дышать Джон в тот момент не заметил, как ползёт улыбка по его щекам. Но это и неважно. Он перехватил трубку поудобнее, готовясь держать перед учителем ответ за то, куда он, чёрт возьми, пропал.
