Мой визажист — моя катастрофа.

Феликс Ли был хорошим визажистом. Реально хорошим. Не из тех, кто накладывает тон в три слоя, и не из тех, кто красит всех одинаково, потому что «модно». Он умел видеть лицо. Он смотрел на человека и понимал: вот здесь скулы надо подсветить, а вот тут — затемнить, потому что нос с горбинкой.  Именно поэтому его так ценили в агентстве. И именно поэтому Хван Хёнджин — суперзвезда, лицо трёх брендов, обладатель скул, которыми можно резать стекло, и взгляда, от которого у стажёров тряслись колени, — работал только с ним. Три года. Три ёбаных года Хёнджин приходил на съёмки, и его лицо попадало в руки только одного человека — Ли Феликса. И дело было не только в профессионализме. Дело было в том, что Хёнджин, кажется, влюбился. И это была катастрофа. Нет, ну правда. Это была полная катастрофа. Потому что Феликс был его визажистом. Его сотрудником. Человеком, который получает зарплату за то, чтобы делать его лицо красивым. И всё, что происходило между ними, — это Феликс машет кисточкой и говорит «закрой глаза», а Хёнджин закрывает глаза и делает вид, что у него не скачет пульс. А Феликс? Феликс просто работал. — Подбородок выше, — сказал Феликс, поправляя ворот рубашки на шее Хёнджина. — Ты сегодня какой-то дёрганый. Хёнджин сидел в кресле перед зеркалом. Съёмка для обложки журнала, студия забита людьми, но в их углу было относительно тихо. Феликс стоял совсем близко — Хёнджин чувствовал запах его духов и видел крошечную родинку на левой скуле, которую обычно скрывал тональный. — Я не дёрганый, — сказал Хёнджин. — Конечно. Просто у тебя колено трясётся последние десять минут. Смотри, я сейчас тушью тебе в глаз попаду, будешь знать. — Не попадёшь. Ты слишком хорошо работаешь. — Комплимент? — Может быть. Феликс усмехнулся и вернулся к растушёвке. У него были тонкие пальцы и очень лёгкие движения — он едва касался лица, но каждое прикосновение Хёнджин чувствовал всей кожей. Они познакомились три года назад, когда Хёнджин только подписал контракт с агентством. Ему был двадцать один, он был дерзким, голодным до работы и абсолютно уверенным, что визажисты — это просто люди с кистями, которые не должны мешать. Феликс, которому тогда было двадцать два, в первый же день сказал ему: «Слушай, я понимаю, что ты крутой, но если ты будешь дёргаться, у тебя стрелки поплывут, и ты будешь выглядеть как панда. Оно тебе надо?» Хёнджин тогда опешил. На него никто так не говорил. Он был восходящей звездой, на него пылинки сдували. А этот мелкий австралиец с вечно растрёпанной чёлкой и чёрным лаком на ногтях просто взял и поставил его на место. С этого всё и началось. За три года Феликс стал не просто его визажистом. Он стал человеком, который знал о Хёнджине больше, чем его собственный менеджер. Он знал, что у Хёнджина бывают мигрени перед важными показами. Знал, что он не завтракает, потому что нервничает, и всегда таскал в кейсе протеиновые батончики. И ещё Феликс знал — или, может, догадывался, что Хёнджин к нему неровно дышит. Но никогда этого не показывал. Потому что он профессионал. И это бесило Хёнджина больше всего. Съёмка шла полным ходом. Хёнджин стоял перед белым циклорамой в чёрном костюме, волосы зализаны назад, взгляд в объектив — холодный, острый, тот самый, за который ему платили бешеные деньги. Фотограф, Чон Хосок, щёлкал камерой и сыпал комплиментами. — Великолепно! Ещё! Да, вот так! Подбородок чуть влево... Да! Хёнджин менял позы на автомате. Его тело работало отдельно от мозга — три года тренировок сделали своё дело. А мозг в это время был занят совсем другим. Мозг следил за Феликсом. Феликс стоял у столика с косметикой и разговаривал с новой моделью — девушкой по имени Суа, которую агентство наняло для парных кадров. Она была красивая, этого Хёнджин не мог не признать. Высокая, с длинной шеей и какими-то невероятными глазами. И она стояла слишком близко к Феликсу. Вот сейчас она наклонилась и что-то сказала ему на ухо. Феликс засмеялся. У него была заразительная улыбка — Хёнджин знал это лучше всех, — и сейчас эта улыбка была направлена на Суа. Она положила руку ему на плечо. Он не отдёрнулся. — Хёнджин! — голос Хосока вырвал его из мыслей. — Ты куда смотришь? В объектив, пожалуйста! — Извините, — Хёнджин встряхнул головой и вернул взгляд на камеру. Но внутри у него уже закипало. После съёмки Хёнджин дождался, пока все разойдутся. Это было его обычной тактикой — он всегда уходил последним, чтобы спокойно поговорить с Феликсом без лишних ушей. Но сегодня Феликс, кажется, никуда не торопился — и не один. — ...так что я думаю, тебе подойдёт, — говорил он Суа, которая сидела на стуле и кивала. — У меня как раз есть контакт этого фотографа, он работает в другой стилистике, тебе нужно разнообразить портфолио... — Привет, — сказал Хёнджин, подходя. Голос прозвучал холоднее, чем он хотел. — Не помешал? Суа подняла глаза и заметно покраснела. На Хёнджина многие так реагировали — он уже привык. — Ой, нет, я как раз ухожу! — она вскочила. — Феликс, спасибо огромное, спишемся! — Давай, — Феликс махнул ей рукой. Она ушла, стуча каблуками. Хёнджин проводил её взглядом и повернулся к Феликсу. — «Спишемся»? — переспросил он. — Ну да. У неё портфолио слабое, я знаю хорошего фотографа, хочу их свести. А что? — Ничего. Просто интересно, когда ты успел с ней подружиться. Феликс убрал последнюю кисть в кейс и закрыл его. Посмотрел на Хёнджина спокойно. Он вообще никогда не лебезил перед звёздами, за это Хёнджин его и уважал. И за это же сейчас ненавидел. — Мы работаем вместе третью неделю, — сказал Феликс. — Ты что, не знал? Её взяли на проект с косметикой, я делаю макияж для их команды. Мы пересекались на съёмках. — Я не знал. — Ты не спрашивал. Хёнджин сжал челюсти. Феликс стоял напротив него — ниже на полголовы, в оверсайз-свитере с растянутым воротом, и смотрел так, будто не понимал, в чём проблема. И вот что было самым паршивым: он реально не понимал. Потому что для Феликса всё это было просто работой. Суа — коллега. Разговор — деловой. Смех — вежливость. И когда он клал руку ей на плечо, поправляя макияж, он делал это точно так же, как с сотней других моделей. Без подтекста. Без всего того, что Хёнджин напридумывал себе в голове за последние полчаса. — Ладно, — Хёнджин заставил себя расслабиться. — Забудь. Ты домой? — Собирался. А что? — Может, поужинаем? Феликс замер на секунду. Он всегда замирал, когда Хёнджин предлагал что-то вне работы. Как будто проверял, не ослышался ли. — Поужинаем? Ты и я? — Ну не я же с Суа. — Хёнджин... — Шучу. Пойдём, тут через дорогу открылся японский ресторан. Тихо, уютно, никто нас не увидит. Феликс заколебался. Хёнджин видел это колебание — лёгкое, почти незаметное. И оно его убивало. — Ладно, — сказал Феликс наконец. — Только дай мне десять минут, мне надо в порядок себя привести. — Ты и так в порядке. — У меня тональный крем на рубашке и волосы как у безумного учёного. — Мне нравятся безумные учёные. Феликс фыркнул и скрылся в гримёрке. Хёнджин остался ждать, прислонившись спиной к стене. Он смотрел на закрытую дверь и думал о том, что сказала бы его мама, если бы узнала, что её сын — топ-модель, миллионные контракты, обложки журналов — стоит как дурак в коридоре и ждёт визажиста, который даже не догадывается, что он для него значит. Или догадывается, но делает вид, что нет. Что ещё хуже.

***

Ресторан был правда хороший. Маленький, на десять столиков, с приглушённым светом и живой музыкой — где-то в углу играло пианино. Хёнджин заказал саке, Феликс — зелёный чай. Они сидели в углу, за бамбуковой ширмой, и снаружи их было почти не видно. — Ты знаешь, что если нас увидят, пойдут слухи? — спросил Феликс, помешивая чай. — Какие слухи? Два коллеги ужинают после работы. — Два коллеги, один из которых — Хван Хёнджин, а второй — никто. — Ты не никто. — Для индустрии — никто. Для жёлтой прессы — «загадочный спутник». Для твоих фанаток — объект для угроз в директ. Хёнджин отпил саке. Оно было тёплым и немного горчило. — Ты поэтому никогда не соглашаешься никуда со мной пойти? Феликс поднял брови. — Я согласился сейчас. — После трёх лет уговоров. Да, Феликс, я считал. За три года ты согласился поужинать со мной пять раз. Включая сегодняшний. — Я не знал, что ты считаешь. — Я много чего считаю. Наступила пауза. Феликс смотрел на него через стол, и в его глазах появилось что-то новое — не настороженность, нет, скорее удивление. Как будто он впервые увидел в Хёнджине не клиента, а живого человека. — Зачем ты считаешь? — спросил он тихо. — Потому что мне не всё равно. — Хёнджин... — Нет, подожди. — Хёнджин поставил чашку на стол и наклонился вперёд. — Я знаю, что ты сейчас скажешь. Ты скажешь: «это не очень хорошая идея», или «давай не будем усложнять», или «я твой визажист, это моя работа». Я всё это уже слышал. И я не прошу тебя бросать работу. Я не прошу тебя на мне жениться. Я просто хочу, чтобы ты перестал делать вид, что между нами ничего нет. Феликс отвёл взгляд. Его пальцы сжали чашку с чаем. — А что между нами есть? — Ты знаешь что. — Хёнджин, это не... — Если ты сейчас скажешь «это не очень хорошая идея», я встану и уйду. Феликс замолчал. Он всё ещё не смотрел на Хёнджина — смотрел куда-то в сторону, на пианиста, который перелистывал ноты. Профиль у него был красивый — Хёнджин мог бы смотреть на него часами. Собственно, он и смотрел. Три года. — Хорошо, — сказал Феликс наконец. — Не буду этого говорить. Но ты должен понять: я боюсь. — Чего? — Всего. Потерять работу. Испортить тебе карьеру. Стать «тем самым визажистом, который спал с моделью и получил место». Я знаю, как это работает. Я видел такие истории. Они всегда заканчиваются плохо. Всегда кто-то уходит. И это всегда тот, у кого меньше влияния. — Ты думаешь, я позволю, чтобы с тобой так поступили? — Я думаю, что ты не всесилен. И твоё агентство — тоже. И индустрия моды — это дерьмо, если честно. Красивое, блестящее, дорогое дерьмо, в котором людей перемалывают и выбрасывают. Я не хочу, чтобы тебя перемололи из-за меня. Хёнджин смотрел на него. Феликс говорил спокойно, но спина у него была напряжена, а костяшки пальцев побелели на чашке. Он реально этого боялся. И он реально думал, что защищает их обоих, держа дистанцию. — Ты поэтому держишься от меня подальше? — спросил Хёнджин. — Не потому, что я тебе не нравлюсь, а потому что ты боишься последствий? Феликс поднял на него глаза. И в этом взгляде Хёнджин увидел ответ раньше, чем услышал его. — Ты мне очень нравишься, — сказал Феликс. — Очень. Ты даже не представляешь, насколько. И именно поэтому я не могу. — Чего не можешь? — Переступить черту. Потому что если я это сделаю, обратной дороги не будет. А я не хочу терять то, что у нас есть сейчас. — А что у нас есть сейчас? — Хёнджин горько усмехнулся. — Я сижу в твоём кресле три часа в неделю, ты мажешь мне лицо тональником, а потом мы расходимся по разным машинам. Это ты называешь «то, что у нас есть»? — Это называется «стабильность». У меня есть работа, которую я люблю. У меня есть ты — пусть не в том смысле, в котором хотелось бы, но ты есть. Я вижу тебя почти каждый день. Я слышу твой голос. Я могу до тебя дотронуться, — он сглотнул. — Пусть только поправляя макияж, но могу. И этого... этого хватает. — Врёшь. — Что? — Ты врёшь. Тебе не хватает. Тебе так же хреново, как и мне. Феликс закрыл глаза. На секунду. Потом открыл. — Да, — сказал он. — Мне хреново. Но я умею с этим жить. А ты, кажется, нет. Хёнджин налил себе ещё саке. Выпил. Саке было уже не горьким — оно было почти сладким. Или это просто всё вокруг стало отдавать горечью. — Значит, вот так, — сказал он. — Ты решил за нас обоих. — Я не решал за тебя. Я решил за себя. — Это одно и то же. — Нет. Ты можешь в любой момент сменить визажиста. Попросить агентство найти кого-то другого. Можешь перестать со мной ужинать и разговаривать о чём-то кроме работы. Это твой выбор. Я свой сделал. — Ты сейчас предлагаешь мне отказаться от тебя? — Я предлагаю тебе свободу, — сказал Феликс, и голос у него дрогнул. — Ты не обязан страдать из-за того, что я боюсь. Хёнджин смотрел на него. На родинку на скуле. На растрёпанную чёлку. На тонкие пальцы, сжимающие чашку. На губы, которые он хотел поцеловать уже три года и не мог. — Я не хочу свободу, — сказал он. — Я хочу тебя. — Хёнджин... — И я подожду. Ты слышишь? Я подожду, пока ты перестанешь бояться. Год, два, пять. У меня контракты до тридцати лет, мы всё равно будем работать вместе. Я никуда не денусь. Феликс смотрел на него так, будто впервые увидел. — Ты сумасшедший. — Возможно. — Ты правда будешь ждать? Меня? Вокруг тебя модели, актрисы, певицы. Да тот же Минхо, про которого ты спрашивал на прошлой неделе, — у него к тебе явно что-то есть. — Минхо не ты. И никто из них — не ты. Так что да, я буду ждать. Феликс опустил голову. Его плечи задрожали — не от плача, а от какого-то странного, сдавленного смеха. — Ты невозможный человек, Хван Хёнджин, — сказал он. — Ты просто невозможный. — Это значит «да»? — Это значит «я подумаю». Для Хёнджина это было лучше, чем «нет». Они вышли из ресторана около полуночи. На улице накрапывал дождь — мелкий, противный, осенний. У Феликса не было зонта, и Хёнджин накинул ему на плечи свой пиджак. Феликс хотел возразить, но Хёнджин его перебил: — Это просто пиджак. Не делай из этого драму. — Ты сам из всего делаешь драму. — Я модель, мне можно. Феликс улыбнулся — впервые за вечер. Они поймали такси. Хёнджин назвал водителю два адреса — сначала Феликса, потом свой. В машине они сидели на заднем сиденье, и между ними было расстояние в ладонь. Хёнджин смотрел на эту ладонь — физическое пространство, которое символизировало всё, что их разделяло. Страх. Карьера. Индустрия. Три года молчания. Но Феликс сказал «я подумаю». И это уже было больше, чем Хёнджин имел вчера.

***

Через две недели в агентстве появился новичок. Его звали Сону, ему было двадцать лет, и он был младшим визажистом — только что закончил какую-то престижную школу в Лондоне и вернулся в Сеул с амбициями и идеальным портфолио. Агентство приставило его ассистировать Феликсу — «набирайся опыта, учись у лучшего». Хёнджин возненавидел его с первой секунды. Нет, Сону был нормальным парнем. Вежливым, старательным, с милой улыбкой. Он таскал кейсы, протирал кисти, подавал Феликсу нужные оттенки и внимательно слушал каждое его слово. Он смотрел на Феликса с неприкрытым восхищением — и это было нормально, потому что Феликс реально был крутым профи, у него стоило учиться. Но Хёнджина бесило другое. Сону был молодым. Красивым. Свободным. Он не был обременён контрактами, фанатками, агентской этикой и страхом разрушить карьеру. Он мог позволить себе стоять рядом с Феликсом, склонившись над одним мудбордом, и их плечи соприкасались. Он мог принести Феликсу кофе и получить в ответ улыбку и «спасибо, ты чудо». Он мог позвать Феликса на обед и — Хёнджин сам это слышал — Феликс согласился. — Ты идёшь обедать с новеньким? — спросил Хёнджин, когда Сону отошёл за палеткой. — Да, а что? Он хороший парень, хочет обсудить карьерные перспективы. — Карьерные перспективы. В обеденный перерыв. — Хёнджин, — Феликс оторвался от растушёвки и посмотрел на него. — Ты опять? — Я ничего не опять. Просто интересно, когда ты стал наставником для молодых дарований. — Когда меня попросило агентство. Это моя работа — если ты забыл. — Твоя работа — красить меня, а не нянчиться с новенькими. Феликс отложил кисть. — Слушай. Я понимаю, у тебя есть какие-то... чувства. И я сказал, что подумаю. Но это не даёт тебе права решать, с кем мне обедать. Хёнджин замолчал. Феликс был прав. Он был абсолютно, стопроцентно прав, и от этого было ещё больнее. — Ладно, — сказал он сквозь зубы. — Иди обедай. Обсуждайте перспективы. — Хёнджин... — Я сказал: иди. Я в порядке. Феликс посмотрел на него долгим взглядом, но ничего не сказал. Собрал вещи и ушёл вместе с Сону, который на выходе из студии оглянулся на Хёнджина с лёгким недоумением. Хёнджин остался один в пустой гримёрке. Перед ним было зеркало, в котором отражалось его лицо — идеальное, безупречное, покрытое ровным слоем тонального крема. Он смотрел на себя и думал: какого хера. Какого хера он, Хван Хёнджин, с обложек журналов, сидит тут как брошенный щенок и ревнует визажиста, с которым даже не встречается. Как он вообще дошёл до такой жизни? Телефон пискнул. Сообщение от менеджера: «Завтра съёмка в восемь утра, не опаздывай». Хёнджин отложил телефон и закрыл лицо руками. Завтра снова Феликс. Снова его руки, его голос, его запах. Снова Сону, который будет стоять рядом и смотреть влюблёнными глазами на того, кого Хёнджин любил уже три года. И он ничего не мог с этим сделать. Вообще ничего.

***

Через месяц по агентству поползли слухи. Сначала тихие, шёпотом в коридорах: «Вы видели, как Сону смотрит на Феликса?», «Говорят, они вместе ходили на выставку в выходные», «Мне ассистентка сказала, что видела их в кофейне возле агентства — они сидели вдвоём и смеялись». Хёнджин слышал всё это. Он не хотел слышать, но уши сами ловили обрывки разговоров. В лифте. В столовой. В коридоре перед студией. Люди сплетничали — это нормально для индустрии, где все друг друга знают. Но каждая такая сплетня была для Хёнджина как маленький нож под рёбра. Он пытался не подавать виду. На съёмках он был профессионалом — позировал, улыбался, выполнял все указания. Но когда камера выключалась, он замыкался в себе. Феликс заметил. Конечно, заметил — он всегда замечал. — Что с тобой? — спросил он однажды после особо тяжёлой съёмки. — Ничего. — Ты уже неделю ходишь с таким лицом, будто у тебя кто-то умер. — Я в порядке. — Хёнджин. — Феликс. Они стояли в пустом коридоре, между студией и выходом. Где-то вдалеке слышались голоса — команда упаковывала оборудование. — Это из-за слухов? — спросил Феликс прямо. — Про меня и Сону? Хёнджин дёрнулся. — Я не слушаю слухи. — Врёшь. Ты слушаешь. И ты злишься. Я вижу. — А что я должен делать? Радоваться? — Хёнджин сорвался. — Я три года, три года, блять, жду тебя, а ты через месяц после нашего разговора начинаешь обедать с новеньким, ходить с ним по выставкам и сидеть в кофейнях! И я должен делать вид, что меня это не задевает? Феликс молчал. Его лицо было спокойным, но в глазах что-то мелькнуло. — Ты закончил? — спросил он. — Нет, не закончил! Я... — А знаешь, что мы обсуждали на выставке? — перебил его Феликс. — Его переезд. Сону хочет перевестись в филиал в Токио. Ему предложили позицию ассистента у японского фотографа, и он не знает, соглашаться или нет. Я помогал ему принять решение. В кофейне мы обсуждали условия контракта. А обедал я с ним, потому что ему одиноко. Он никого не знает в Сеуле, он приехал один, и ему нужен был кто-то, с кем можно поговорить о работе и о жизни. Это что-то меняет? Хёнджин замер. Воздух вышел из него, как из проколотого шарика. — Он... переезжает? — Да. В следующем месяце. Его уже нет в Сеуле, он уехал вчера подписывать документы. Так что можешь расслабиться твой «соперник» исчез. Хёнджин опёрся спиной о стену. Ему вдруг стало очень стыдно. Стыдно так, что хотелось провалиться сквозь пол. — Я не знал, — сказал он. — Ты не спрашивал. Ты, как обычно, всё додумал сам. Нарисовал себе драму, трагедию, вселенскую несправедливость и поверил в это. — Феликс... — Знаешь, что самое обидное? — Феликс говорил тихо, но каждое слово било наотмашь. — То, что я сказал тебе в ресторане — это была правда. Ты мне очень нравишься. Я думаю о тебе постоянно. Я не могу нормально работать с другими моделями, потому что сравниваю их с тобой. Но ты делаешь всё, чтобы я убедился в своей правоте: нам нельзя быть вместе. Потому что ты не доверяешь мне. Ты ревнуешь меня к каждому столбу. Ты устраиваешь сцены. И если так будет сейчас, когда мы даже не встречаемся, то что будет потом? Хёнджин смотрел на него, и слова застревали в горле. — Я работаю над собой, — выдавил он наконец. — Правда. Я знаю, что ревность это моя проблема. Она была до тебя, она не из-за тебя. Я просто... — он замолчал. — Просто что? — Просто я боюсь тебя потерять. И от страха делаю глупости. Это не оправдание, я знаю. Но это объяснение. Феликс долго смотрел на него. Потом вздохнул и прислонился к стене рядом. — Ты не потеряешь меня, — сказал он. — Я всё ещё здесь. Я всё ещё думаю. Просто... дай мне время, хорошо? И перестань видеть врагов в каждом, кто со мной разговаривает. Это exhausting. — Что? — Утомительно. Выматывает. — Я знаю, что значит «exhausting». Просто не ожидал, что ты перейдёшь на английский. — Я австралиец, забыл? Иногда прорывает. Они постояли так ещё минуту. Молча. Плечом к плечу. — Я постараюсь, — сказал Хёнджин. — Честно. Я буду работать над этим. — Вот и хорошо. А теперь поехали по домам, у меня завтра три съёмки, и на всех нужны разные мудборды. — Я вызову такси. — Я сам. — Нет, я вызову. Доедем вместе. До твоего дома, потом до моего. Как в прошлый раз. Феликс посмотрел на него — и вдруг улыбнулся. — Ты невозможный. — Ты это уже говорил. — Потому что это правда. В такси они сидели ближе, чем в прошлый раз. Между ними всё ещё было расстояние — но уже не в ладонь, а в пару сантиметров. Хёнджин считал это прогрессом.

***

Сону уехал в Токио. Слухи утихли. В агентстве начался новый сезон — показы, съёмки, бешеная гонка. Хёнджин и Феликс виделись почти каждый день, но только по работе. Хёнджин держал слово. Он больше не допрашивал Феликса о том, с кем тот обедает. Не напрягался, когда Феликс смеялся с другими моделями. Не прожигал взглядом новеньких ассистентов. Это было тяжело. Очень тяжело. Иногда ему казалось, что он держится из последних сил и Феликс, кажется, это понимал. Однажды вечером, после изматывающей съёмки, которая длилась двенадцать часов, Феликс подошёл к нему сам. — Ты как? — спросил он. — Устал. А ты? — Тоже. Но вообще я не про это. Ты как... ну, вообще. Хёнджин удивился. Феликс редко спрашивал его о самочувствии вне работы. Обычно он держал дистанцию, боясь дать ложную надежду. — Я в норме, — сказал Хёнджин. — Работаю над собой. Стараюсь не ревновать. — Я заметил. — Правда? — Правда. Ты молодец. — Спасибо. Они замолчали. В студии было почти пусто — все разошлись, только уборщица мыла полы в дальнем конце зала. — Я помню наш разговор, — сказал Феликс тихо. — В ресторане. И потом, в коридоре. Я всё ещё думаю. — Я знаю. Я жду. — И сколько ты готов ждать? — Столько, сколько нужно. Феликс покачал головой. — Ты ненормальный, — сказал он. — Но знаешь что? — Что? — Мне кажется, я начинаю быть ненормальным тоже. Он быстро наклонился и поцеловал Хёнджина в щёку. Легко, почти невесомо. Но этого хватило, чтобы у Хёнджина остановилось сердце. — Это не ответ, — сказал Феликс, отстраняясь. — Это типо бонуса. — Я понял. — И не надейся, что завтра будет ещё. — Я не надеюсь. — Врёшь. — Да, вру. Феликс усмехнулся, взял свой кейс и пошёл к выходу. У дверей обернулся: — Такси? — Я вызову, — Хёнджин уже доставал телефон. — Нет, я сам. Но доедем вместе. — Как в прошлый раз? — Как в прошлый раз. В такси они сидели на заднем сиденье. На этот раз между ними не было расстояния — их плечи соприкасались. Хёнджин смотрел в окно на пролетающие огни и думал, что если ад и существует, то он, наверное, выглядит именно так: ты рядом с человеком, которого любишь, но ты не можешь взять его за руку. Но сегодня Феликс поцеловал его в щёку. Это было больше, чем Хёнджин имел вчера. И меньше, чем он хотел бы иметь завтра. Но ради этого «завтра» он готов был ждать. Столько, сколько потребуется. Даже если это займёт всю жизнь.

***

Осенью случился большой показ. Один из тех, ради которых в Сеул съезжались модные редакторы со всего мира. Хёнджин был хедлайнером — он открывал и закрывал шоу, и от его выхода зависело многое: контракты, репутация, обложки. Агентство тряслось, менеджеры носились как бешеные, дизайнеры перешивали костюмы за ночь до показа. Феликс, разумеется, был главным визажистом. Вся команда работала под его началом — двенадцать моделей, шесть визажистов, бесконечный поток тональных кремов, теней и фиксаторов. Он почти не спал трое суток. Хёнджин это видел. Он видел круги под глазами Феликса — уже не скрытые консилером, потому что самого себя Феликс никогда не красил. Видел, как он забывал поесть, и носил ему сэндвичи из буфета. Видел, как он срывал голос, объясняя что-то ассистентам, и приносил ему чай. — Ты за мной ухаживаешь? — спросил Феликс, когда Хёнджин в очередной раз поставил перед ним стакан с чаем. — Нет. Просто у тебя голос садится. — Хёнджин. — Что? — Спасибо. — Да не за что,— застенчиво сказал Хенджин. В день показа всё шло не по плану. Сначала одна из моделей не пришла — заболела. Потом порвался костюм у второй. Потом выяснилось, что свет в зале настроен не так, и визажистам пришлось экстренно переделывать макияж всем моделям, чтобы лица не выглядели мёртвыми под холодными лампами. Феликс работал как машина. Быстро, чётко, без эмоций. Хёнджин смотрел на него из своего кресла и думал, что этот человек должен получать в десять раз больше денег и почётное звание «святой». — Ты нервничаешь? — спросил Феликс, поправляя ему воротник перед самым выходом. — Немного. — Врёшь. У тебя губа дёргается. — Ладно. Сильно нервничаю. Феликс посмотрел на него. Потом сделал то, чего никогда не делал перед выходом на подиум: он взял Хёнджина за руку. Быстро, незаметно для окружающих — но взял. — Всё будет хорошо. Ты лучший. Иди и покажи им. — Ты правда так думаешь? — Я знаю. Иди. Хёнджин вышел на подиум. Показ прошёл идеально. Он открыл шоу в чёрном костюме, прошёл по дорожке под светом софитов, и зал взорвался аплодисментами. Он закрыл шоу в белом — и аплодисменты были ещё громче. Фотографы щёлкали камерами, редакторы строчили заметки, агенты делали пометки в блокнотах. Но Хёнджин не думал обо всём этом. Он думал о том, как Феликс взял его за руку. После показа была вечеринка. Все модели, визажисты, дизайнеры и менеджеры собрались в просторном лофте, арендованном специально для этого. Шампанское лилось рекой, музыка гремела, люди танцевали и поздравляли друг друга. Хёнджин нашёл Феликса на балконе. Тот стоял, облокотившись на перила, и смотрел на ночной Сеул. Без пиджака, с распущенными волосами, уставший до предела. — Ты почему не внутри? — спросил Хёнджин, выходя на балкон. — Тишины захотелось. Там слишком шумно. — Я могу уйти. — Нет. Останься. Хёнджин встал рядом. Внизу горели огни города, далеко гудели машины, с реки дул прохладный ветер. — Ты сегодня был великолепен, — сказал Феликс, не поворачивая головы. — Это благодаря тебе. Ты сделал мне лицо. — Я сделал тебе макияж. Лицо у тебя своё. — Спасибо. Они помолчали. — Я думал, — сказал Феликс после паузы. — О чём? — О нас. У Хёнджина сердце ухнуло вниз. — И что надумал? Феликс повернулся к нему. В свете городских огней его лицо казалось очень молодым и очень уставшим. — Я устал бояться, — сказал он. — Я три года боялся. Боялся потерять работу, испортить тебе карьеру, стать сплетней в агентских коридорах. Но знаешь, что я понял сегодня? — Что? — Что когда ты выходил на подиум, я боялся не того, что ты упадёшь или что-то испортишь. Я боялся, что ты уйдёшь. Не с подиума — из моей жизни. И это было страшнее всего. Хёнджин смотрел на него, боясь дышать. — Феликс... — Подожди. Я ещё не закончил, — Феликс глубоко вдохнул. — Я не обещаю, что будет легко. Я не обещаю, что я перестану бояться. Но я хочу попробовать. Без афиширования. Но попробовать. — Ты серьёзно? — Я серьёзно. Хёнджин хотел закричать. Хотел обнять его, поднять на руки, закружить. Вместо этого он просто стоял и глупо улыбался. — Ты улыбаешься как идиот, — заметил Феликс. — Я идиот. Твой же? Да? — Пока ещё не мой. Пока ещё мы просто пробуем. — Хорошо. Будем пробовать. Феликс кивнул. Потом наклонился и поцеловал его — на этот раз не в щёку. В губы. — Это бонус? — спросил Хёнджин, когда они оторвались друг от друга. — Нет. Это начало. — Начало чего? — Узнаешь. Внутри заиграла медленная музыка. Кто-то включил старый джаз вместо электроники. Феликс посмотрел на дверь, потом на Хёнджина. — Пойдём внутрь. Нам нельзя долго отсутствовать — начнут искать. — Ещё минуту. — Хёнджин. — Одну минуту. Просто постоять так. Ты, я и город внизу. Феликс вздохнул, но не ушёл. Они стояли на балконе, соприкасаясь плечами, и смотрели на огни. Хёнджин думал о том, что он ждал три года. Три года ревности, страха, злости и надежды. И вот теперь человек, которого он любил, стоял рядом и говорил «давай попробуем». Этого было мало. Этого было безумно мало для того, что Хёнджин чувствовал. Но на сегодня этого было достаточно. Завтра будет новый день. Новая съёмка. Новые модели, на которых Феликс будет смотреть как на работу — только как на работу. Новые сплетни, от которых нужно будет уворачиваться. Новые страхи, с которыми придётся справляться. Но сегодня — сегодня Феликс сказал «да». И мир, который ещё вчера был серым, вдруг стал цветным.

***

Утро после показа началось с сообщения от менеджера: «Срочно зайди в офис. Разговор есть». Хёнджин, ещё не проснувшийся толком, уставился в телефон. Сердце забилось быстрее. Что могло случиться? Показ прошёл хорошо, пресса написала восторженные отзывы, дизайнер прислал благодарственное письмо... Он набрал Феликса. Хёнджин: тебе тоже написали из офиса? Феликс: да. а что случилось? Хёнджин: не знаю. менеджер написал «разговор есть» Феликс: это плохо? Хёнджин: обычно это значит «у меня плохие новости, но я не хочу писать в сообщении» Минута молчания. Потом: Феликс: ты думаешь, это про нас? Хёнджин замер. Вот оно. То, чего он боялся все эти годы. Хёнджин: не знаю. но если да — мы справимся. мы же теперь вместе, да? Феликс: вместе. давай сначала сходим в офис и узнаем. не паникуй раньше времени Хёнджин не паниковал. Он просто оделся за рекордные пять минут и вызвал такси. В офисе его встретил менеджер — господин Пак, пожилой мужчина с вечно уставшим лицом. Он сидел за столом и перебирал какие-то бумаги. — А, Хёнджин. Присаживайся. Хёнджин сел. Сердце колотилось где-то в горле. — У меня к тебе два разговора, — сказал менеджер. — Первый: после вчерашнего показа тебе поступило предложение от Gucci. Хотят подписать тебя на годовое сотрудничество. Это очень крупный контракт, поздравляю. У Хёнджина отлегло от сердца. Но не до конца. — Второй разговор? Менеджер помолчал. Достал из папки какой-то документ. — Ты в курсе, что в агентстве ходят слухи о тебе и твоём визажисте? Вот оно. — Какие слухи? — спросил Хёнджин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Разные. Что вы слишком близки. Что вас видели вместе вне работы. Что ты слишком активно защищаешь его на съёмках. Я не спрашиваю, правда ли это, — он поднял руку, предупреждая возражения, — но я обязан тебя предупредить: будь осторожен. Gucci — не та компания, которая закроет глаза на скандал. Если слухи подтвердятся, контракт может быть аннулирован. Ты этого хочешь? Хёнджин сжал челюсти. — Я понял, — сказал он. — Я буду осторожен. — Вот и хорошо. Иди, готовься к съёмкам. Он вышел из кабинета. В коридоре стоял Феликс — бледный, напряжённый. — Что сказали? — спросил он. — Gucci предложил контракт. — Это же круто! — Да. Но они предупредили: если узнают о нас, контракт аннулируют. Феликс побледнел ещё сильнее. — Значит, всё. Мы не можем. — Мы можем, — Хёнджин взял его за плечи. — Просто нужно быть ещё осторожнее. Мы справлялись три года, справимся и дальше. — Хёнджин... — Нет. Слушай. Вчера ты сказал «да». Ты не можешь забрать это назад через двенадцать часов. Мы придумаем что-нибудь. Мы всегда придумываем. Феликс смотрел на него. Потом медленно кивнул. — Хорошо. Но дай мне подумать, как это организовать. Нужен план. — План? — План, как нам быть вместе и не спалиться. Ты согласен? Хёнджин улыбнулся. — Согласен. У тебя есть идеи? — Есть одна. Но тебе не понравится. — Говори. Феликс вздохнул. — Нам нужно реже видеться на работе. Мне придётся иногда передавать тебя другим визажистам. Чтобы никто не мог сказать, что ты работаешь только со мной. — Нет. — Хёнджин. — Нет! Три года я ждал тебя, и теперь, когда ты наконец согласился попробовать, ты хочешь передать меня другому визажисту? Нет! — Это временно. Нам нужно сбить слухи. Пусть увидят, что ты работаешь с другими — тогда никто не скажет, что между нами что-то особенное. Хёнджин закрыл глаза. Это было логично. Это было правильно. Но это было невыносимо. — Ладно, — сказал он сквозь зубы. — Временно. И только для больших проектов. — Договорились. — Но за это ты должен будешь приходить ко мне домой. Каждый вечер, когда мы не на съёмках. — Хёнджин! — Что? Никто не увидит. Я живу один. Приходя домой, ты ничем не рискуешь. Феликс покачал головой. — Ты невозможный. — Ты это уже говорил. Много раз. Так что, договорились? Феликс улыбнулся устало, но искренне. — Договорились.

***

Так начался их новый этап. Феликс составил график: над какими проектами он работает с Хёнджином, а над какими — нет. Это было больно. Хёнджин ненавидел каждую съёмку, где его красил кто-то другой. Но он терпел. Потому что знал: вечером Феликс придёт к нему домой. И он приходил. Они заказывали еду, сидели на диване, смотрели фильмы. Иногда просто разговаривали — часами, как раньше, только теперь между ними не было барьеров. Хёнджин мог взять его за руку. Мог обнять. Мог поцеловать — и это больше не было «бонусом» или «пробой». — Знаешь, что я понял? — сказал однажды вечером Хёнджин, когда они лежали на диване в его гостиной. Фильм давно закончился, но никто не хотел вставать. — Что? — Я всё ещё ревную тебя. Ко всем. К моделям, к ассистентам, даже к Чону из бухгалтерии, который слишком долго на тебя смотрел на прошлой неделе. — Чону из бухгалтерии шестьдесят лет и у него жена и трое внуков. — Я знаю. Это глупо. Но ревность никуда не делась. — И что ты с ней делаешь? — Стараюсь не показывать. Дышу. Считаю до десяти. Напоминаю себе, что ты выбрал меня. Что ты приходишь ко мне каждый вечер. Что это — реальность, а моя ревность просто старая привычка, от которой нужно избавляться. Феликс приподнялся на локте и посмотрел на него. — Это очень зрело. — Я работаю над собой. Я обещал. — Я помню, — Феликс поцеловал его. — И я горжусь тобой. — Правда? — Правда. Хёнджин улыбнулся. Он всё ещё ревновал — это было как хроническая болезнь, которая то затихает, то обостряется. Но теперь у него был стимул справляться. Потому что Феликс был рядом. Феликс выбрал его. Феликс приходил к нему каждый вечер. И этого, чёрт возьми, было почти достаточно.

***

Прошёл год. Gucci продлил контракт. Хёнджин стал лицом ещё двух брендов. Феликс получил повышение — теперь он был главным визажистом агентства и сам выбирал, с кем работать. Они всё ещё скрывались. Всё ещё придумывали легенды для совместных поездок. Всё ещё заходили в подъезды по отдельности. Но теперь это вошло в привычку. Это было их нормальной жизнью. Однажды вечером Хёнджин сидел в постели с ноутбуком, просматривая расписание на следующий месяц. Феликс был рядом — читал книгу, положив голову ему на плечо. — Тут съёмка в Париже, — сказал Хёнджин. — На неделю. Нужен визажист. Хочешь поехать? — А кто ещё едет? — Я, менеджер, стилист, пара ассистентов. — И ты думаешь, мы вдвоём в Париже — это хорошая идея? — В Париже никто нас не знает. Там мы можем быть... нормальными. Гулять по улицам. Сидеть в кафе. Держаться за руки. Феликс отложил книгу. — Ты правда этого хочешь? Гулять по улицам, держась за руки? — Да. Очень. Феликс смотрел на него долго. Потом взял его лицо в ладони. — Поехали, — сказал он. — Будем осторожны. — Правда? — Правда. Ты ждал четыре года, Хёнджин. Я думаю, ты заслужил Париж. Хёнджин поцеловал его. Книга упала на пол, ноутбук опасно накренился, но никто не обратил на это внимания. Впереди был Париж. Впереди была целая неделя, когда они могли быть просто Хёнджином и Феликсом — не моделью и визажистом, не коллегами, не тайной за семью замками. Просто два человека, которые любят друг друга. И которые ждали этого четыре года.