Тварь дрожащая или… где дверь?

Тягостная, безумная мысль эта, рожденная в удушливой черноте его крошечной комнаты, напоминающей скорее грязный сундук или склеп, теперь мертвой свинцовой хваткой вцепилась в его измученный лихорадкой разум. Родион извлек спрятанное под старой шинелью оружие; его онемевшие, скользкие от холодного пота пальцы едва удерживали гладкое дерево топорища. Перед ним, щуря бесцветные, полные вечного подозрения глаза, замерла Алена Ивановна — высохшая, ничтожная процентщица, сделавшаяся для него в эту секунду не живым человеком, а живым памятником мировой несправедливости, той самой гнусной дореволюционной «вошью», через которую он был обязан переступить ради торжества своего великого замысла. «Ну же, Раскольников, настал час узнать, Наполеон ты или пресмыкающийся гад!» — оглушительным набатом взвыло в его раскаленной черепной коробке. Он взмахнул топором, задействовав обе руки, окончательно теряя контроль над рассудком и вкладывая в это движение всю накопленную годами нищету, голодный бред и накопленную злобу. Железное лезвие устремилось прямо к ее сальной, неопрятной голове... Однако в это ничтожное, неуловимое мгновение старуха, подчиняясь какому-то нелепому, мелочному обывательскому инстинкту, резко согнулась пополам — ее костлявые пальцы потянулись к выпавшей на пол медной копейке. Грандиозная историческая миссия, Наполеон, право имеющий — всё это рабски разбилось о грязный медяк! Оружие Родиона, не встретив на своем пути никакого сопротивления, со свистом рассекло душный воздух и со страшным, позорным грохотом вонзилось в рассохшиеся доски старого паркета. Удар ушел глубоко в дерево, подняв целое облако застарелой прихожей пыли. Наступило гробовое затишье. Старушонка медленно, со скрипом ветхих суставов, выпрямилась. Но на ее сморщенном лице не отразилось ни единой капли того мистического ужаса, который студент воображал в своих горделивых фантазиях. Ее крошечные глаза вспыхнули чистейшей, площадной злобой. Она уставилась сначала на расколотый пол, а затем — на мертвенно-бледного, трясущегося студента. Величие Наполеона мгновенно испарилось. — Ты что же это, окаянный, вытворяешь?! — мертвой хваткой вцепившись в воздух, истошно заголосила она на всю квартиру, брызгая слюной прямо ему в лицо. — Ты зачем мне, оборванец, казенное имущество губишь?! Мало того, что обноски свои заложил, так еще и разбойничать вздумал, рвань вокзальная, голодранец проклятый?! Да я тебя в участок, в кандалы, в Сибирь на каторге сгноить велю, недоносок ты этакий!! Поток грязной, площадной и яростной ругани, совершенно не вязавшийся с образом тихой процентщицы, обрушился на Родиона словно ведро ледяной воды. «Она жива... Она дышит и кроет меня матом! Почему она матерится?! В моей великой теории никто не должен был кричать матерные слова! — его мысли в ужасе забились в углы сознания, расшибаясь в кровь о приземленную реальность. — Всё должно было пройти благородно, бесшумно, в один взмах... Почему она кричит на меня, как пьяный извозчик? Я не Наполеон... Я грязный, ничтожный червь, который даже сокиру в руках удержать не способна!» Силы окончательно покинули Раскольникова, ладони разжались, и он с ужасом осознал, что топор намертво заклинило в полу. Старуха уже ковыляла к окну, продолжая изрыгать проклятия. Животный, парализующий страх затопил его сознание. Нужно бежать. Немедленно. Назад. Он крутанулся на каблуках. Перед глазами плыл плотный черный туман, сердце застряло в горле, мешая сделать вдох. Он разглядел впереди дверной проем — спасительный путь наружу, в серую петербургскую сырость. Но ноги, полностью отказав в повиновении, предательски поехали по грязному придверному коврику. Вместо долгожданного выхода Раскольников на полной скорости, со страшным, хрустящим звуком врезался лбом прямо в кирпичный выступ стены. Удар оказался настолько мощным, что сухая штукатурка посыпалась ему за воротник шинели. В глазах взорвались миллионы ослепительных искр, рассудок на мгновение погас, и поверженный мыслитель рухнул на пол, мучительно ушибив копчик. — Идиот безумный! — донеслось до него сквозь оглушительный звон в ушах последнее напутствие процентщицы. Кое-как перебирая пальцами по холодной стене и оставляя на обоях следы липкого пота, Раскольников поднялся, покачиваясь, точно пьяница, нащупал ручку и вывалился на лестничную клетку, спасаясь позорным бегством. Он мчался по набережной, совершенно потеряв ориентиры. Сырой балтийский ветер не приносил облегчения, а лишь глубже вколачивал в его голову осознание катастрофического, смехотворного фиаско. Ему мерещилось, будто грязно-желтые петербургские дома-громадины ухмыляются, наклоняются над ним и шепчут: «Убийца-неудачник... Стену лбом прошиб... Наполеон с шишкой... Жалкое насекомое...» Болезненный бред мешался с лихорадочным жаром. И именно в эту минуту, когда Родион готов был броситься в черную воду канала, чтобы навсегда утопить свой позор, из вечерних сумерек материализовался силуэт. Порфирий Петрович. Следователь стоял в своем привычном сюртуке, и его округлое лицо, обычно выражавшее сытую иронию, теперь казалось пугающе серьезным. — Родион Романович, голубчик... Да на вас лица нет-с. Что это у вас с лобиком-то? Будто приложились обо что со всего размаху в горячке? — тихо пропел Порфирий, перехватывая его за локоть. Его пальцы сжались на руке студента с неожиданной, мертвой, властной силой. Он увел его к себе. В эту закрытую квартиру, пропитанную запахами сургуча, крепкой заварки и архивной бумаги. И там, оказавшись на мягком диване, Раскольников сломался. Его прорвало. Сквозь рыдания, гарячечный шепот и безумный смех он выложил следователю абсолютно всё: и великую философию, и увернувшуюся из-за монеты старуху, и позорные матюки, и проклятую стену, лишившую его гордости. Порфирий слушал без единого слова. Он мерно вышагивал по комнате, и его шаги отзывались в душе Родиона ударами погребального колокола. Но когда Раскольников умолк, спрятав лицо в ладони, Порфирий приблизился. Его пухлые руки мягко легли на плечи студента. Это не было арестом; это было нечто иное — тягучее, болезненное, пугающее своей противоестественностью. Союз закона и греха. — Эх, Родя, Родя... Ну зачем же вы один-то пошли... — прошептал пристав, склоняясь к самому его уху и обжигая дыханием. — Ведь идея-то... замысел-то великий. Только вот исполнение-с... подкачало. Топор держать не умеем-с. В ту ночь преступление и закон окончательно растворились друг в друге. Это был мрачный, болезненный нуар двух заблудших душ, вспышка страсти посреди экзистенциального ужаса. Порфирий даровал ему такое утешение, какого Раскольников не видел ни от единой живой души, заставляя позабыть и о голоде, и о долгах, и о разбитом лбе. Это был их тайный союз, скрепленный безумием петербургской ночи. — Мы исправим эту ошибку, Родя, — шептал Порфирий под утро, застегивая пуговицы своего жилета и глядя на спящего студента любящим, но холодным взглядом сыщика. — Она мешает нам. Она — свидетель твоего позора и преграда для нашего... будущего. Она видела твое падение, Родя. Мы уберем ее. Но теперь — вместе. Продуманно. Под моим чутким руководством. Тандемом-с! И вот, спустя двое суток, они вновь замерли перед той же самой дверью. В руках Родиона снова находился топор — тяжелый, возвращенный на место самим следователем. В руках Порфирия, скрытый под полами широкого пальто, покоился второй топор правосудия. Раскольникова била крупная дрожь, но теперь это была иная лихорадка — сладкая, разделенная на двоих, подкрепленная холодным расчетом. «Теперь всё иначе, — лихорадочно проносилось в голове Родиона, пока они ждали. — Порфирий слева, я справа. Заходим одновременно. Мы — два полушария одного карающего разума. Закон и кара! Главное — выдержать удар. Главное — не смотреть на стены... Только не на стены!» Дверь беззвучно поддалась. Алена Ивановна стояла к ним спиной у стола, увлеченно перебирая какие-то свертки в своем неизменном засаленном кацавейчике. Они вошли бесшумно, словно две тени апокалипсиса. Раскольников занял позицию по правую руку от нее, Порфирий — по левую. Старуха даже не шелохнулась, поглощенная своими дрянными подсчетами. Порфирий перехватил взгляд Родиона, и в его глазах блеснула стальная, безумная решимость. Они синхронно взметнули топоры над головами. Замах вышел идеальным, выверенным до миллиметра, как на параде разума. Секунда до триумфа. Секунда до момента, когда их общая страшная тайна превратится в абсолютную свободу. Оружие устремилось вниз, рассекая воздух с неумолимой скоростью... И именно в эту микроскопическую долю секунды старуха, уловив какой-то шорох за окном, резко, дергано крутанула голову в сторону! Тяжелые лезвия, ведомые колоссальной инерцией обухов, уже невозможно было остановить никакой силой мысли. Они летели по траектории, ювелирно рассчитанной на прямо стоявшую голову. Но старухина голова исчезла из этой геометрической точки. Вселенная снова издевалась над ними! Секунда в секунду. Метрически точно. Обух топора Раскольникова с глухим, кощунственным хрустом влетел Порфирию Петровичу прямо в правый висок, разжимая его мертвую хватку. В ту же самую долю секунды обух топора Порфирия с точно таким же страшным, сокрушительным звуком пробил черепную коробку Родиона слева. Великий союз закона и преступления совершил идеальное двойное самоубийство. Глаза Раскольникова мгновенно затопило багровой темнотой. Ноги подогнулись, и он начал падать на тот самый проклятый, злосчастный паркет, который им так и не удалось обагрить чужой кровью. Наполеоновская идея погибла, раздавленная собственной нелепостью. И последним, что уловило его угасающее, улетающее в абсолютное небытие сознание, был полный глубокого, искреннего раздражения и чисто бытовой досады голос живой старухи: — Да вы что, издеваетесь подонки надо мной тут все, что ли?! С ума посходили, придурки чекнутые!! Трупов мне только тут не хватало намывать!