киммерия

      от этого города, впившегося и в кровь и в плоть, неотступно следуют тени. растянулись и в косы, и в бровь, упали джимин на плечи. от исполинской душевной дрожи, следующей из сердечного рва, ей на память останутся грозди виноградного тайника.

***

      — думаю, завтра в восемь, — отчего-то слезятся глаза.       джимин прокусывает до хруста внутреннюю часть щеки и гоняет по рту лоскуток кожи, ощущая металлическую откровенность наступившей тишины. она смотрит на то, как медленно минджон ведет плечом. сначала одним, потом вторым. северный и южный мол. такому морю, что внутри джимин, сквозь них - ни шанса пробраться. остается только бесконечное наступление, невыразимое, суматошное сопротивление.       — это место тебе не подходит, джимин.       да, дорогая, знаю. «я же дочь твоя, расея, голос крови не побороть». джимин, в этой схваченной, тесной для них двоих минуте, силится не опускать глаза. смотреть ровно, вперяться взглядом в сущность, в остроконечность необходимости принимать решения не за них двоих, а лишь за себя. на языке чувствуется вся соль подступающих к горлу слез, от них едва хватает сил спрятаться взмахом головы и попыткой прочистить горло. какую грань эмоций исследует сейчас минджон?       — ты не должна никуда ехать. тебя никто не заставляет. то, что ты называешь вынужденной мерой, на самом деле трусость, — вот. держи. удавись. прими меры. остынь. обглоданная косточка твоих бесконечных раздумий, я её выплюнула.       северный мол сжимается к правому, натягиваются лопатки под неплотной тканью. минджон просвечивается сквозь предметы комнаты. на самом деле, минджон не договаривает. ей проще найти выход в исступлении, открыть огонь. а вся она - сгустком тонких нервов, бледностью вен на безоружных кистях, готова быть одалиской джиминовой хаотичности. путаться в предгорье, быть предгорьем, впитывать мимолетные краски на щеках и путать их с пламенным заревом. открываться навстречу волнам, бить восходящим ключом из-под нежного, но властвующего телесного увлечения друг другом. но вместо этого она смотрит из-под опущенных бровей волчком, горделиво, обиженно - как на неродную. как на юродивую. «но зачем же странный край одиссея тоже в кровь мне вошел и в плоть?»       джимин выбирает многозначительное умалчивание, вместо ответа. таких слов, что вымывают прибрежные грани ее души, ей не суметь отыскать. она с каждым пролетающим свистом чужого несогласия и враждебной атаки, все ближе придвигается к краю кровати. блеклый солнечный луч старается пролезть между ними, забираясь на незаправленную постель. постепенно нащупывая минджоново голое колено.       трудно влезть словам в усталый, измученный повисшей над городом тенью, мозг. по переулкам и тупикам ходят чужие люди. у них покрытые алыми пятнами лица, скрюченные конечности, острое, сквозящее чем-то недобрым присутствие. они втекают в плиты межэтажных перекрытий, заходятся едким и противным смехом в общественных местах. и этот смех застывает посреди проезжей части и никуда не испаряется. джимин видела такие, и не раз. 8 черно-прозрачных шарика в небе, которые без взрыва, без хлопка, просто повисли и смотрят.       «может это какие-то химикаты?»       «нет, они бы тогда испарились.»       луч ползет вверх по бедру.       карантинной бухты, в которую вечером особенно приятно неосторожно забрести, больше нет. на месте железобетонное чудище, подмигивающее в ночи периметральным освещением. от него только шум. залпы следуют друг за другом, методично и предсказуемо, рассекая предрассветное марево над крышами посеченных домов. люди спят и не спят одновременно. в этом городе отвыкаешь от долгого, непрерывного сна, к утру остается свора смазанных сновидений, смешивающихся с воспоминаниями ночи. с вырванным откуда-то звуком, второпях скинутым одеялом, и наскоро зашторенной жалюзи. так, чтобы и просвета не осталось. плотно прижимаются друг к другу деревья в такие моменты, съеживаются, их подрагивание передается и джимин. но лучше заснуть и ничего не ждать.       путаются мысли, и джимин с опозданием обнаруживает себя у ног своего города. преклоненная, неистовавшая, вовсю распласталась жалким кособоким подобием человеческой фигуры. и ведь слезы, вхлипы, дрожь - не её. они кого-то, вполне может джимин и известного, узнанного в проеме перепуганных человеческих лиц этого никак не насытившегося горем города. столицы горя без берегов. «что я в гротах морских искала, чьи я слышала там голоса?»       — ну же, поднимайся, джимин.       склоненные чужие плечи задевают подбородок. северный мол белым бугорком вспыхивает перед глазами джимин. утренний луч совсем поблек и исчез. чья-то влажность с лица убирается сухой рукой, с новой силой заходится компрессор холодильника, отдаленным гудением сочувствуя и успокаивая внутренний трепет.       находя чужой локоть, скользяще-просящим движением подтягивая его к себе, кто-то тычется в чужие губы. несмело, невесомо. кто это? город или минджон? выжженная солнцем киммерия или вкус талой воды в поцелуе? джимин каменеет у обрыва, у залитого солнцем самого южного мыса. норовит расплескаться, снести защитное сооружение и открыть вход в акваторию. кейпроллер, одиночная стихия, незнакомая и чуждая этим краям. выходит остервенело, липко и влажно от жара соприкасающихся тел. не разрывая губ, минджон взбирается на чужие, сотрясаемые морскими валами, колени. остывающе ближе.       и этой плоти минджон всегда мало. вгрызться бы зубами в розоватые бутоны мочек ух, уколоться чужой ресницей, предугадать судорожный, ограненный возбуждением, вздох.       — твои мокрые волосы щекочут мне предплечье.       — а тебя выкрадут у меня какие-то бухты. пригвоздят навечно к краю моря и я даже сделать ничего не смогу.       минджон вымученно смеется куда-то в сонную артерию, процеловывает буквами извинение.       — оставайся.       вот так просто. будто бы делить человека с городом легко. джимин не хочет этих предсмертных маршей под окнами, и выкраденных посреди лунного месяца редких ночей, в год положено ровно 5 объятий и 35 поцелуев. завтра отсчет с самого начала, еще 320 пробуждений в холодной постели.       «что мне буйная алость маков       (а не синь васильков!) во ржи?»       с минджон выбирает остаться город. и звенящая тишина так и не сдержанного обещания джимин. чужих лиц с раскатистым смехом тоже нет, как и огненных залпов, простирающихся вдоль всех берегов. затих непрерывный шум волн, наблюдающий и замаливающий грехи суши. все также неподвижны черные скалы, в особо затененных влажных местах продолжает зарастать мхом камни, деревья, выстроенные рядами обелиски разных форм. лоскуток неороговевающего эпителия отрывается с приятным теплом и привкусом металла. обмякает в полости рта, а затем проглатывается. спешит затеряться где-то в желудке, или растворится в пищеводе. маленький, незначительный, его даже не распознают слизистые оболочки внутренностей. будет помнится только момент, сопутствующий.       киммерию, дух неумираемой поэзии, джимин не узнает даже по фото.