Состояние души

Липецк. Июнь 1922 года Жара стояла такая, что даже мухи летали медленно, с явной неохотой. Пыль на главной улице поднималась при каждом шаге и оседала на сапогах, на форменных кителях— словом везде, где только могла зацепиться. Гауптман Фридрих Паулюс шёл чуть позади колонны, старательно делая вид, что изучает архитектуру провинциального русского города. Русский язык он знал ровно настолько, чтобы сказать «да», «нет» и «где здесь уборная?». Этого явно было недостаточно для полноценного обмена опытом, но вполне достаточно для того, чтобы чувствовать себя идиотом на каждом углу. Колонна остановилась. Кто-то что-то крикнул по-русски. Паулюс поднял голову, машинально поправил фуражку и сделал шаг вперёд, чтобы не потерять строй. И тут он увидел её. Она стояла у крыльца деревянного дома — белая рубашка навыпуск, тёмная юбка до колен, волосы собраны в небрежный хвостик, из которого выбивались непослушные вьющиеся пряди. В руках она держала потёртый саквояж с красным крестом. Смотрела не на него, а куда-то в сторону, щурясь от солнца, и улыбалась чему-то своему. Паулюс забыл, как дышать. Он остановился. Колонна ушла вперёд, а он стоял посреди улицы, как памятник и чувствуя, как под мундиром предательски взмокла спина. Она обернулась. Глаза у неё были такие синие, что у него внутри что-то щёлкнуло. Как будто кто-то переключил рубильник в его голове с «господин гауптман, соберитесь» на «о Господи, какая же она красивая». Девушка посмотрела на него с лёгким удивлением, потом перевела взгляд на его форму, потом снова на его лицо — и вдруг улыбнулась. — Вы потерялись? — спросила она по-немецки. На идеальном, совершенно правильном немецком. Паулюс открыл рот, закрыл, сглотнул и выдавил из себя что-то нечленораздельное. Кажется, это должно было быть «добрый день». Она хихикнула. Совсем тихо, прикрыв рот ладонью. И в этот момент Фридрих Паулюс, будущий фельдмаршал, который через двадцать с лишним лет будет командовать целой армией, понял только одну вещь: Пропал.

***

Она смотрит на него с лёгким прищуром, и Фридрих чувствует себя так, будто его только что разобрали на детали и собрали заново, но неправильно. — Я... я... — выдавил он наконец. — Я есть... то есть... я — гауптман Паулюс. Фридрих. Паулюс. Она моргнула. — Очень приятно, господин... гауптман Паулюс-Фридрих-Паулюс, — медленно повторила она, и в её глазах заплясали чёртики. — А я — Мария. Мария Николаевна. Можно просто Маша. Она чуть склонила голову набок, разглядывая его. — Вы, случайно, не из той... Немецкой делегации? Которая в летную школу? — Так точно! — отчеканил он по-военному и тут же покраснел до корней своих аккуратно зачёсанных волос. — То есть... Да. Да, из той. Маша улыбнулась шире. — А по-русски вы говорите? Паулюс напрягся. Он очень старательно прокрутил в голове все три фразы, которые выучил за последние две недели. — Да, — сказал он. Потом подумал и добавил: — Нет. Она рассмеялась. Звонко, открыто, совершенно не стесняясь, что на них уже начали оглядываться прохожие. Паулюс почувствовал, что его уши горят так, будто их приложили к горячей печке. — Д-давайте я вам помогу, — сказала она, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Вы куда вообще направлялись? — Я... — он растерянно оглянулся. Колонна давно скрылась за поворотом. Он даже не запомнил, куда они шли. — Я не знаю. Маша вздохнула, но без раздражения — скорее с тем теплым снисхождением. — Ладно, пойдёмте. Я провожу вас до штаба, там ваши, наверное, уже волнуются. — Она поправила саквояж и кивнула в сторону улицы. — Только вы идти-то сможете? У вас вид, как будто вы сейчас упадёте. — Я в порядке, — соврал Паулюс, чувствуя, что земля под ногами действительно стала подозрительно мягкой. — Абсолютно... В порядке. Она окинула его скептическим взглядом — от фуражки до начищенных сапог — и хмыкнула. — Конечно. Идёмте, господин... Как там вас? — Фридрих, — отозвался он, делая шаг следом за ней. — Просто Фридрих. Она шла впереди, и он видел, как солнечные лучи запутываются в её волосах, выбивающихся из хвостика. Лёгкий ветер доносил от неё запах мыла и, кажется, полыни. «Это катастрофа», — подумал он. — «Абсолютная катастрофа...»

***

Они шли по пыльной улице и Фридрих предпринимал героические усилия, чтобы не смотреть на неё постоянно. Он смотрел на дома, на заборы, на собственные сапоги, на небо, на любую точку пространства, кроме той, к которой его отчаянно тянуло. Это было похоже на борьбу с собственным компасом, стрелка которого упрямо поворачивалась на юг, где шла Мария Николаевна. — Вы давно в Липецке? — спросила она, чуть обернувшись. — Д-две недели, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы только... Недавно прибыли. Обмен опытом. Лётная школа. — Ой, как интересно! — она искренне оживилась. — А вы сами лётчик? — Нет, — признался Фридрих, чувствуя, что это звучит как-то негероически. — Я... Пехотинец. То есть, я — офицер. Но я здесь, чтобы... Учиться. Наблюдать. Понимать... А вы врач, да? — спросил он, кивнув на саквояж с красным крестом. Она расплылась в улыбке — такой гордой и одновременно смущённой, что у него внутри всё перевернулось. — Да! Только что закончила. В Москве. — она говорила быстро, немного взволнованно, но с такой теплотой, что он слушал, почти не понимая слов. — Вернулась домой, в Липецк. Здесь сейчас нужны врачи, знаете... Тиф, испанка, всё такое. Я в городской больнице работаю, пока вроде как санитаркой, но меня уже обещали взять на полноценную должность, как только... Она продолжала говорить, а он слушал и думал: «Господи, какая же она живая. Какая настоящая. Почему у нас в Германии все такие... Серые?» — ...и вот поэтому я теперь хожу с этим саквояжем, — закончила она, запыхавшись, и посмотрела на него с лёгким смущением. — Простите, я разболталась. Вы, наверное, думаете: «эта русская совсем не умеет молчать». — Нет, — сказал Фридрих слишком быстро и слишком горячо. — Мне очень нравится, как вы... Говорите. Она моргнула. Потом покраснела — и это было так красиво, что он забыл, как дышать, во второй раз за этот день. — Спасибо, — тихо сказала она, отворачиваясь и поправляя выбившуюся прядь. Они прошли ещё полквартала в молчании. Фридрих отчаянно пытался придумать, что бы ещё сказать, но его словарный запас русского языка ограничивался тремя словами, а немецкий... Ну, она же не обязана свободно говорить на немецком, да и её акцент был таким милым, что он мог бы слушать её вечно. — А вот и штаб, — сказала Маша, останавливаясь у двухэтажного здания с облупившейся краской. — Ваши, наверное, уже заждались. Фридрих посмотрел на здание, потом на неё. Ему ужасно не хотелось уходить. Но он же офицер, чёрт возьми. Он обязан держать себя в руках. — Спасибо, Мария, — сказал он, и имя вышло чуть мягче, чем он планировал. — Вы меня... Спасли. От позора. Она хихикнула, прикрыв рот ладонью. — Пожалуйста, господин... Фридрих. Если что — я в городской больнице, на Пушкинской. Если, вдруг, потеряетесь или... Заболеете. Я всегда помогу. Она улыбнулась напоследок и, помахав рукой, пошла дальше по улице, лёгкая, быстрая, похожая на солнечный зайчик. Фридрих стоял у входа в штаб целую минуту, глядя ей вслед. — Фридрих? — раздался из дверей голос его сослуживца. — Ты что стоишь как истукан? Тебя уже обыскались! — Я... Иду, — ответил Паулюс, но продолжал стоять, пока её фигура не скрылась за поворотом. Потом он медленно развернулся и шагнул в тёмный коридор штаба, чувствуя, что внутри него — там, где раньше была только дисциплина и порядок, — теперь растёт что-то тёплое, яркое и абсолютно не поддающееся уставу. «Городская больница, Пушкинская, — повторил он про себя, заучивая, как молитву. — Я запомню.» И улыбнулся, поймав на себе удивлённый взгляд сослуживца.