Петля Бусидо

дождь все никак не стихал. Шарпнесс стоял на коленях уже несколько минут, хотя казалось, что прошла вечность. холодные камни впивались в колени через мокрую ткань кэйкоги, и он чувствовал это, но отстранённо, как что-то неважное, совершенно не имеющее значения. белый шёлк перед ним уже пропитался водой и капающей кровью самурая, прилип к камням, и края его чуть подрагивали от ветра, который иногда прорывался сквозь дождь, заставляя его вздрагивать, хотя внутри было пусто. Шарпнесс закрыл глаза. вдох. глубокий и последний. он чувствовал, как холодный воздух наполняет лёгкие, как дождевые капли касаются лица, губ, век, — и ничего из этого не имело значения. через мгновение он перестанет это чувствовать и выполнит долг — он присоединится к своему господину, к павшему клану, к тем, кого не смог защитить. клинок был у него в руках — он не выпускал его, если на это не было причины, даже сейчас. он держал его вертикально, лезвием к себе, и смотрел на собственную душу, которая тускло блестела в свете дождя, но он не чувствовал боли — только пустоту, которая заполняла его изнутри, вытесняя всё остальное. он перехватил рукоять поудобнее, чувствуя, как намокшая кожа скользит под пальцами, как холодный металл прикасается к ладони, прорезая кожу, и занёс лезвие над животом. ещё один вдох. рука дрогнула — он не знал, отчего. может, усталость наконец дала о себе знать, может, холод от дождя и ветра. возможно, даже страх. но он быстро подавил эту дрожь, сжал пальцы крепче, до боли, до хруста в суставах, и приготовился сделать то, что должен. он не слышал ни шагов, ни чужого дыхания. он был слишком глубоко погружен в мысли о ритуале, и когда удар пришёлся в затылок — тупой и тяжёлый, — он не успел даже удивиться. над телом стояла фигура, испуганно замерев на мгновение, сжимая в руке топор, обух которого был направлен в сторону места, где пару мгновений назад сидел самурай, — тяжёлого, грубого, испачканного сажей и грязью. человек тяжело дышал, плечи вздымались и опускались, и каждый выдох вырывался наружу коротким, рваным звуком, похожим на смесь хрипа и стона. дождь хлестал по его лицу, по плечам, по пальцам, которые всё ещё сжимали оружие — он не мог заставить их разжаться, словно они приросли к рукояти, словно если он отпустит оружие, то упадёт сам. он стоял на том месте, где ещё несколько секунд назад самурай готовился совершить ритуал сэппуку, смотрел на распластанное тело, на белый шёлк, валяющийся в грязи, на катану, которая выпала из руки, когда удар сбил её владельца с ног, — и не мог пошевелиться. в голове мелькали обрывки мыслей, слишком быстрые, чтобы успеть за них зацепиться. он видел руины, видел дым, видел лица тех, кого знал, тех, кто когда-то называл его молодым господином, и всё это смешивалось в одно — чёрное, вязкое, тягучее, как смола, которая заливала сознание, не давая дышать. Джуд пытался собраться, пытался понять, что делать дальше, но мысли разбегались, а он не мог удержать ни одну из них. бывший наследник клана моргнул. капли дождя стекли с ресниц, смешались с грязью на щеках, и он посмотрел вниз, на то, что стало с самураем. — твою мать, — прошептал он, и голос сорвался на середине, заглушённый ветром. Джуд опустился на корточки, медленно, чувствуя, как колени противно хрустят, и перевернул тело на спину, чтобы проверить, жив ли этот дурак, или он только что прикончил последнего выжившего из клана собственными руками. он приложил пальцы к шее Шарпнесса, чувствуя холодную кожу, мокрую от пота, дождя и крови, и нащупал пульс. — живой, — выдохнул он, и в голосе его послышалась смесь облегчения и раздражения. — живой, зараза... Джуд убрал руку, посмотрел на свои пальцы, испачканные свежей кровью, и замер. вокруг было тихо. только дождь, воющий ветер да треск догорающих брёвен где-то вдалеке, который напоминал о том, что случилось этой ночью. Джуд медленно поднял голову и огляделся: руины, везде одни руины. обгоревшие стены, чёрные, как уголь, с обвалившимися балками и копотью, которая теперь смешивалась с дождём и стекала вниз, оставляя грязные подтёки. там, где когда-то был главный двор, теперь была только грязь, смешанная с пеплом, и тела — слишком много тел, слишком много тех, кого он не успел защитить и спасти, не успел даже предупредить. он узнавал некоторые лица — старый наставник, который учил его держать молот, когда он был совсем маленьким и тайком сбегал к нему; женщина, которая помогала ему стереть сажу с лица, прежде чем мальчишка выходил с кузнецы; дети, которые бегали по двору, смеялись, играли в самураев... все они были мертвы. он видел их лица — застывшие, бледные, покрытые грязью и кровью, и не мог отвести взгляд, хотя и смотреть на них тоже не мог. он думал о том, что если бы пришёл чуть раньше, если бы бежал быстрее, если бы не останавливался, чтобы перевести дух... может быть, он успел бы. может быть, он успел бы предупредить, закричать, вытащить хотя бы кого-то. — я опоздал... — сказал он вслух, и голос его дрогнул, сорвался. Джуд попытался сглотнуть, но в горле стоял ком, сухой и колючий, и дышать стало тяжелее, каждое движение казалось рваным, приносящим боль уставшим лёгким. — я, блять, опоздал. Джуд сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, но боли не было. только пустота, что затмевала усталость и усиливала ощущение того, что он снова провалился, снова не успел, снова оказался бесполезен. он посмотрел на Шарпнесса— на лицо самурая, бледное, разбитое, но живое. на его руки, всё ещё сжатые, даже в бессознательном состоянии. на его раны, которые он получил, защищая клан, защищая господина. и он узнал его, сам на это даже не надеясь. светлые волосы, сейчас спутанные и мокрые от дождя, но всё те же — золотисто-русые, длинные, которые он помнил ещё с тех времён, когда сам подчинялся традициям, вынужденный терпеть их. он вспомнил, как этот самурай всегда завязывал их в аккуратный хвост, чтобы не лезли в глаза во время тренировок. он вспомнил его на тренировочном дворе — тогда, когда сам проходил мимо, ненавидящий свои кимоно и церемонии, а этот парень стоял в своём простом кэйкоги и отрабатывал удары снова и снова, до кровавых мозолей, до потери сил, до того момента, когда наставник забирал у него меч и отправлял отдыхать. он вспомнил, как этот самурай всегда холодно кланялся ему, когда их пути пересекались на задних дворах, и думал тогда: "ещё один промытый дурак, который убьёт себя по первому щелчку моего отца". он не знал его имени тогда — ему было всё равно, он не хотел запоминать тех, кто был частью этой клетки, из которой он так хотел выбраться. но сейчас, глядя на это лицо, на эти светлые волосы, на упрямую линию сжатых губ даже в бессознательном состоянии, он вспомнил фамилию. она всплыла откуда-то из глубины памяти, из тех дней, когда он слышал, как старейшины перешёптывались о молодом Конекшене — о том, какой он талантливый, какой перспективный, как быстро растёт и каким идеальным оружием станет для клана. Конекшен. он не мог вспомнить его имени, да и не уверен, что вообще слышал его. но этого было достаточно, чтобы понять, кто лежит перед ним. один из сильнейших самураев клана Лоу, тот, кого старейшины ставили в пример остальным, тот, кто, по их словам, должен был стать идеальным воином, защитой и гордостью своего господина. и этот идеальный воин сейчас лежал в грязи, истекая кровью, готовый перерезать себе живот, потому что не видел смысла жить дальше. он выжил. этот придурок выжил, когда все остальные погибли. и решил, что ему больше незачем жить. — а ты, — тихо сказал Джуд, и в голосе его послышалась горькая насмешка, — ты умудрился выжить, придурок. и решил сдохнуть по своей воле? он замолчал, не зная, что ещё сказать, да и не было у него слов — ни для себя, ни для этого чокнутого самурая, который готов был перерезать себе живот, даже не подумав о том, что кто-то мог бы его спасти. Джуд выпрямился, закрепил топор на поясе, наклонился и подхватил Шарпнесса под руки, взваливая на плечо. тело было тяжёлым — мышцы самурая, закалённые годами тренировок и мокрая ткань кэйкоги с грязью и кровью, — и он почти пошатнулся, когда тяжесть обрушилась на его плечи. — блять, — выдохнул он сквозь зубы, перехватывая его удобнее, чувствуя, как напрягаются мышцы спины и плеч, как дрожат ноги от напряжения. — ты весишь как чёртово бревно. он пошёл вперёд, переступая через обломки, через тела, через темную жижу, которая хлюпала под ногами. он старался не смотреть вниз, но краем глаза всё равно видел их — знакомые лица, застывшие, бледные, покрытые грязью и кровью. он узнавал старых наставников, которые когда-то тайно учили его держать молот, когда он был совсем маленьким, и не мог отвести взгляд, хотя хотел. на левой руке, которой он придерживал Шарпнесса за спину, он чувствовал, как кровь пропитывает ткань его собственной одежды — чужая кровь, та, что сочилась из ран самурая. он сжал пальцы крепче, пытаясь удержать его, не дать сползти, и чувствовал, как мокрое кэйкоги прилипает к его собственной коже. он остановился на мгновение, наклонился, пытаясь подхватить то, что выпало из руки Шарпнесса, когда тот упал — катану. она лежала в грязи, лезвием вниз, частично утонув в грязи, и на мгновение ему показалось неправильным оставлять её здесь. он не знал, почему — он не был самураем, не понимал всей этой религии вокруг меча, но чувствовал, что оставлять её здесь, в грязи, было бы чем-то неправильным. Джуд перехватил рукоять свободной рукой, чувствуя, как мокрая кожа скользит под пальцами, как холодный металл прикасается к ладони, и закинул её себе за пояс, рядом с топором. она была слишком длинной и он чувствовал, как она давит на спину, мешает идти, но всё равно не выбросил. — не благодари, — буркнул он, ни к кому не обращаясь, просто чтобы слышать свой голос, а не тишину, что висела вокруг. — просто... не хочу, чтобы ещё один умник зарезался у меня на глазах. он двинулся дальше, пробираясь сквозь лес, сквозь мокрые кусты, которые хлестали по лицу, сквозь корни, которые норовили сбить его с ног. дождь не стихал, он лил и лил, и казалось, что он будет лить вечно, смывая грязь, кровь, пепел, всё, что осталось от клана Лоу, превращая это в одну кучу руин, в которой утопали тела, воспоминания, целая жизнь, которая закончилась сегодня ночью. Джуд чувствовал, как самурай дышит — прерывисто, тяжело, но дышит, и это было единственным, что держало его в движении и заставляло его продолжать идти, несмотря на усталость, тяжесть на плечах и дрожь в ногах. — живой ещё, — прошептал он, не зная, кому говорит это — себе или Конекшену. — живой, придурок. он не знал ответа на все вопросы, что крутились у него в голове после увиденного. он шёл, чувствуя непривычную тяжесть на плечах и слушая дыхание Шарпнесса, которое то сбивалось, то выравнивалось, то пропадало на мгновение, заставляя его останавливаться и проверять, жив ли ещё этот упёртый придурок. и каждый раз, когда он чувствовал пульс — слабый, но бьющийся, — он продолжал идти.