bring me to life

тьма идёт за мной по пятам. мне холодно. никого рядом нет — никого, кто бы нашел меня. bring me to life. тишина пугает. она слишком громко напоминает о том, насколько я одинока.

***

После того, как мне удалось открыть очередную банку консервов, я замечаю, что Алиса продолжает о чём-то ныть. Шурик тяжко вздыхает, садится на койку рядом со мной, снимает очки и начинает протирать очки грязноватым платком. — Слушай, Двачевская, сколько ещё раз я должен извиниться? — усталым голосом вопрошает кибернетик. Рыжая скрещивает руки на упругой груди, скрытой от наших взоров плотной белой тканью рубашки. — Я бы предпочла, чтобы ты остался в лагере. Объясни мне, блять, пожалуйста, какого хрена ты забыл в этих катакомбах? — Детали для робота. Я сто раз уже говорил, — Шурик прячет платок в кармане шорт и надевает очки. — Так скажи ещё раз, — гримасничает Алиса. — Ну?! Янтарные глаза девочки недобро блестят в ярком свете флуоресцентных ламп. — Мне очень жаль, что я пошёл в катакомбы за деталями для робота, — произносит Шурик, пытаясь не сорваться на крик. — Довольна? — Я скажу, когда буду довольна. Напряжение между ними можно резать ножом. Хорошо, что в комнату возвращается Ольга, подходит к нам и пытается успокоить сладкую парочку. — Так, Алиса, прекрати наезжать на Шурика. Мы обязательно отсюда выберемся. Если не сами, то Виола организует поисковую группу и найдёт нас. Алиса только фыркает, хватает свою порцию консервированной еды и удаляется в соседнюю комнату. Ольга хмурится. — Ну как можно быть такой стервой? — в сердцах говорит вожатая. — Ой, вы ничего не слышали… Мы с Шуриком переглядываемся и синхронно киваем. — Не слышали. — Что меня надоумило взять её с собой? — продолжает сокрушаться Ольга. — Никто идти не хотел, — напоминаю я. — Алиса сама вызвалась. — Странно это, — произносит Шурик, ни к кому конкретно не обращаясь. — Она ведь меня ненавидит… Я пожимаю плечами. — В этом вся Алиса. Кибернетик согласно кивает. — Что дальше? Поужинаем и спать? — Да, — говорю. — Разбирайте консервы.

***

— Я, блять, не буду спать с ним в одной комнате, — говорит Алиса, и показывает на меня пальцем. — Это ещё почему? — возмущаюсь я. — Ты извращенец, — безапелляционно заявляет рыжая. — Как ты меня назвала? — Всё ты слышал, — она склоняет голову на бок, становясь похожей на лису. — Думаешь, я не заметила, как ты мне под юбку заглядывал? — Больно ты мне нужна, — я зло сплёвываю под ноги. — И если бы только мне, — продолжает катить бочку Алиса. — Он на вашу задницу всю дорогу пялился, Ольга Дмитриевна! — Алиса! Прекрати немедленно! — вожатая поднимается с железной кровати и подходит к рыжей почти вплотную. — Или я… — Или что? — с вызовом спрашивает Двачевская. — Отшлёпаете меня? — Да ты… — Ольга густо краснеет. — А не помешало бы. Вот этим ремнём… — Уверена, что мне понравится, — Алиса демонстративно поворачивается спиной, и чуть наклоняется, демонстрируя подтянутую округлую попку. — Прекрати, — слабым голосом просит вожатая. — А вы и рады, да? — издевается рыжая. Ольга закрывает лицо ладонями. Я ей сочувствую. Алиса способна вывести из себя кого угодно. — Всё, хватит. Ты будешь спать в комнате с Сашей, я в комнате с Семёном. — Не терпится остаться с ним наедине, Ольга Дмитриевна? — голос Алисы сочиться ядом. Вожатая сжимает ладони в кулаки. Ещё немного и будет драка. — Так, успокоились обе, — я беру Ольгу за руку и увожу в соседнюю комнату. Шурик виновато улыбается, но молчит. Усаживаю Ольгу на ближайшую кровать и возвращаюсь за одеялами и подушками. Пока я стараюсь найти экземпляры получше, Алиса с интересом наблюдает за моими действиями. — Смазка и презервативы на верхней полке. Понятия не имею, откуда они здесь, — зачем-то сообщает рыжая. — Зачем мне эта информация? — я застываю на пороге с охапкой одеял. — Не просри свой шанс, — серьёзным тоном продолжает Алиса. — О чём ты, блять, говоришь? — Ты точно тупой. Вы в замкнутом пространстве. Она зла и напугана, нуждается в утешении. Вы нравитесь друг другу. Действуй. Я не буду мешать. — Не понимаю, о чём ты. Алиса улыбается, оставляя мою реплику без комментария. Кажется, ей больше не хочется со мной говорить. Тем лучше. — Спокойной ночи, Семён, — тихо говорит мне Шурик, закрывая гермодверь между комнатами. — Спокойной ночи, Саня. Увидимся утром.

***

Кажется, Ольга заснула ещё час назад. Я лежу, накрывшись одеялом, и прислушиваюсь к её размеренному дыханию. Сна ни в одном глазу. Я слишком напряжён. Ужасно хочется хоть как-то снять напряжение. Хуже всего то, что у меня нет возможности уединиться и подрочить. Что, если Ольга услышит скрип пружин? Можно, конечно, попробовать. Рискнуть или нет? Вопрос государственной важности. В конечном итоге я загоняю желание кончить поглубже и делаю ещё одну попытку уснуть. У меня получается. Я проваливаюсь в беспокойный сон. Я отрываю глаза из-за странного жара между ног. Мой член окутывает странное влажное тепло. Я слышу звуки: кто-то сладко стонет, причмокивает и сглатывает. Не может быть. Кто-то сосёт мой член! И делает это так охуенно, что у меня перехватывает дыхание. Весь набор инструментов пускают в работу: губы, язык, пальцы. Жадные прикосновения срывают стон с моих губ. Я невольно тянусь руками к источнику наслаждения и обхватываю чью-то голову. Длинные густые волосы. Фух. Это не Шурик. И не Алиса. Неужели Ольга… Сексуальный шёпот разрывает тишину. — Куда ты хочешь кончить? В киску или в ротик? Вожатая. Ольга, мать её, Дмитриевна. Моя сексуальная фантазия с первого дня попадания в лагерь. От мысли, что она сосёт мой член, я буквально теряю дар речи и выдаю ещё один протяжный стон. Ольга смеётся, обжигая мой член своим дыханием. — Тогда в киску. У меня каменная эрекция, которая, кажется, не собирается ослабевать. В комнате темно, я выключил свет перед сном. Силуэт Ольги не виден мне отчётливо. Я способен разглядеть только неясные очертания её соблазнительного тела. Она тянется ко мне, и запечатлевает сочный, собственнический поцелуй на моих губах. При этом её рука продолжает крепко сжимать мой член, а большой палец совершает круговые движения вокруг головки. Я хочу остановить её, потому что мы и так зашли слишком далеко. Видимо, Ольга не в себе, если совершает подобные действия. Но пока я рассуждал о том, как лучше разрулить ситуацию, она насаживается на мой член, позволяя мне ощутить все прелести влажной, тугой, тёплой вожатской киски. — Какой ты большой, — шепчет она в темноте, а её бедра совершают быстрые движения вперёд-назад, отчего мой член проникает в неё всё глубже. Ольга принимает меня сантиметр за сантиметром, пока я не заполняю её полностью. Её губы снова на моих. Мягкие, сладкие, желанные. От её поцелуя голова идёт кругом. — Оленька, я тебя люблю, — шепчу я от избытка чувств. — Я очень сильно тебя люблю. Мой Сёмочка. Она шепчет моё имя много-много раз. Сёмочка. Сёмочка. Сёмочка. Мой член сейчас внутри лучшей девушки в мире. Ольга извивается и сладко стонет, ничуть не боясь быть услышанной Алисой и Шуриком. Её руки упираются в мою грудь для большей устойчивости. От того, что она так близко, моё сердце пускается в пляс. — Котёнок, — вожатая наклоняется к моему уху, не прекращая двигать бёдрами. — Я чувствую, как бьётся твоё сердце. Это так заводит… Если она сейчас остановится — я умру. Я хочу кончить так сильно, как никогда ещё не хотел. Мои пальцы обхватывают её широкие бёдра. Дыхание Ольги учащается. Она скользит на моём члене вверх и вниз, снова и снова. Я позволяю себе коснуться её полной, мягкой груди. Я мну их, глажу, всячески сжимаю и зарываюсь лицом. Они такие тяжёлые и тёплые. Её соски твердеют от моих прикосновений. Как же хочется обхватить их губами… Каждая секунда с Ольгой приносит мне божественное наслаждение. Её безудержная страсть кружит голову круче любого наркотика. Я подмахиваю бёдрами ей в такт, а она жарко ахает, и усиливает толчки, буквально вбивая меня в матрас. Жаль, что в комнате темно. Я многое бы отдал, лишь бы увидеть выражение её лица. — Сёма, пососи мамочкины соски, — просит вожатая с таким надрывом, что я тут же выполняю её просьбу. — Всё, что захочешь… мамочка, — я готов потворствовать любому её желанию. Её сосок у меня во рту. Сначала один, потом второй. Я сосу, облизываю, покусываю. Делаю всё, чтобы довести её до оргазма. Оленька до боли впивается пальцами мне в грудь. Она целует меня с бешеной страстью. Я чувствую привкус крови на губах. Она дрожит на мне, её киска сжимается вокруг моего члена. Я кончаю, не сдерживая крика, одновременно с ней. Моя сперма заполняет её влагалище обильной горячей волной. Ольга падает на меня без сил, но продолжает осыпать лицо поцелуями, перемежая их жаркими признаниями в любви. — Малыш, я так люблю тебя. Ты мой нежный, сладкий котик. Спасибо, что пошёл сюда со мной. — Моя Оленька, это тебе спасибо. Она пахнет сладким ароматом сирени, секса и клубничного шампуня. Я нежно целую её в губы и шепчу очередное признание: — Я люблю тебя, звёздочка. Мы лежим, крепко обнявшись, измазанные в телесных жидкостях друг друга. — Сём? — зовёт она смущённо. — Да? — Не мог бы ты ещё раз поласкать мои соски? — Всегда… Я жадно тянусь к её груди. Сжимаю её жаркую плоть, искренне восхищаясь тем, насколько грудь Ольга прекрасна. Большая, горячая, тяжёлая. В самый раз для пайзури. Хочется прямо сейчас засунуть член между ними, жарко трахать и забрызгать спермой. — Сёма… — стонет Ольга, когда я начинаю облизывать её соски. Мой член в это время пробуждается к жизни и упирается Ольге в бедро. — О, ты уже готов?! — похотливо смеётся Ольга, вызывая табун мурашек по моей коже. — Иди ко мне, котёнок. Она широко раздвигает ноги и я сажусь между ними. Провожу рукой по киске, и тихо стону, когда ощущаю, насколько же она влажная. Я легко вхожу в Ольгу, до конца погружаясь в тёплые глубины. Стоны вновь наполняют комнату, лаская мой слух. — Жёстче, — просит Ольга, царапая ногтями мою спину. — Жёстче. И я даю ей. Ещё больше и сильнее. Я двигаю бёдрами, наращивая темп с каждым толчком. — Я люблю тебя, Оленька, я тебя обожаю… Она стонет, прижимает меня к себе и впивается в губы. Я протискиваю руку между нашими телами и ласкаю её набухший клитор. — О, да, Сёмочка, сильнее, сильнее, я кончаю, — Ольга кричит на всю комнату. Её киска снова сжимается вокруг моего члена. Я изливаюсь внутрь, наполняя её тёплым семенем. Моё тело горит от наслаждения. Мы целуемся с подростковой страстью, переплетая наши языки в безумном танце. — Спасибо, любимый, — говорит Оленька, прижимаясь ко мне всем телом. — Тебе спасибо, звёздочка… Перед тем, как мы засыпаем, вымотанные до предела, Ольга приводит нас в порядок влажными салфетками. Не знал, что в союзе они были. Глаза слипаются. Я кладу голову на Оленькину грудь и закрываю глаза. — Сладких снов, котёнок, — медовым голосом желает вожатая. — Сладких снов, солнышко, — желаю я в ответ. Это лучшая ночь в моей жизни.

***

Я просыпаюсь первым, встаю с кровати и сладко потягиваюсь. Вокруг чернильная тьма. Я слышу ровное дыхание Ольги и какое-то странное гудение вдали. Как будто работает огромная камнедробилка. Где-то на подкорке звенит тревожный колокольчик, но я беспечно отмахиваюсь от него. На ощупь нахожу выключатель. Яркий свет озаряет комнату. Вожатая спит на боку. Одеяло немного сползло, обнажая идеальную спину. Я ложусь обратно и ласково прикасаюсь к нежной коже кончиками пальцев. Горячая, бархатистая. Тяну одеяло вниз, чтобы обнажить Оленьку полностью. При ярком свете хорошо видна идеальная фигура моей любимой. Прекрасные округлые ягодицы, длинные ровные ноги, подтянутая спина в форме песочных часов, узкая талия. Как же мне повезло. Я и раньше видел в ней лучшую в мире женщину, но теперь… я не могу отвести взгляд, и чуть не плачу от счастья. Провожу дорожку из поцелуев по её спине. От изящной шеи до фантастической попки. Мой член становится твёрдым. Я придвигаюсь чуть ближе. Оленька внезапно перекатывается на живот и раздвигает ноги, позволяя мне увидеть её розовую кисоньку. Красивая, аккуратная, она выглядит как чистый грех. Я провожу пальцем по её складочкам. Она тихонько постанывает во сне, когда я облизываю палец и погружаю внутрь. Оленька моментально становится мокрой. Через время добавляю второй палец и начинаю двигать интенсивнее. Она такая узкая… я вспоминаю прошедшую ночь и чувство блаженства, когда мой член был внутри. Любимая начинает постанывать чуть громче. Я никогда не думал, что сомнофилия может быть настолько возбуждающей. Извлекаю пальцы и облизываю густую Оленькину смазку. У неё приятный солоноватый вкус с лёгкой кислинкой. Осторожно раздвигаю ноги вожатой ещё шире, наклоняюсь, замирая в предвкушении… Мой член упирается в её влажный вход. Двигаюсь настолько мягко, насколько могу. Сначала член входит туго, не желая пускать меня внутрь, но я усиливаю давление и наконец проникаю на несколько сантиметров. Боясь причинить ей боль — останавливаюсь. Потом, сохраняя мягкость движения, двигаюсь дальше. Постепенно я погружаюсь на всю длину ствола. Это ни с чем несравнимое удовольствие — заполнять её полностью. В этот момент Оленька открывает изумрудные глазки. Эмоции сменяются одна за другой: растерянность, изумление, удивление и… желание. — Сёмочка, — её голос сексуален до безобразия. — Мне остановиться? — беспокоюсь я. — Это нормально? — Я обижусь, если ты прекратишь двигаться, — Оленька берёт меня за голову и притягивает к себе для поцелуя. Я начинаю трахать её, пока наши языки и губы сталкиваются с подростковой жадностью. Мои движения быстрые и уверенные. Член двигается в её узкой влажности, доставляя нам обоим райское наслаждение. Не знаю, как Оленька, но я никогда не чувствовал ничего подобного. Жар охватывает моё тело. Я льну к её губам и жадно целую. Она отвечает с удвоенной страстью. — Котёночек мой… — Звёздочка… Оленька прижимается лбом к моему лбу. Изумруды её глаз чаруют и манят утонуть в них без остатка. — Кончи в мамочку, — просит вожатая с обжигающей откровенностью. — Ты… ты уверена? — я уже на грани, но терпеливо жду ответа. — Уверена, я пью таблетки. Наполни меня, любимый. — Оленька… Я погружаюсь в неё до упора и кончаю. Я заливаю её спермой, и моё тело дрожит в сладком пароксизме довольства. — Хороший мальчик, — мурлычет Оля. — Я никогда не забуду этот секс… Мы снова целуемся и ласкаем тела друг друга. Это похоже на сон. На фантастическую сказку для взрослых. Но минуты летят, а Оленька остаётся. Настоящая, потрясающая, живая. Слова любви перманентно срываются с наших губ. Если это галлюцинация, то я никогда не хочу приходить в себя. — Сёма? — Ольга пальцем выводит замысловатые круги на моей груди. — Да? — каждое её слово для меня дороже золота. — Я рада, что мы застряли здесь. То есть это полнейший кошмар, я до ужаса напугана, но зато… теперь мы вместе… — Мы разве вместе? — дразнюсь я. — Не поняла? — Ольга включает режим строгой вожатой. Смеюсь и нежно целую любимую в очаровательный нос. — Вместе навсегда. Никуда не отпущу тебя, мамочка. Она прикусывает нижнюю губу: — Я таю, когда ты называешь меня мамочкой. Это нормально? — Да, любимая. — Значит, разница в возрасте тебя не пугает? — спрашивает вожатая с надеждой. — Нисколько. Меня это даже заводит, — откровенно отвечаю я. — Я хочу, чтобы тебе было комфортно со мной, — серьёзно говорит Ольга. — Скажи мне, если что-то будет не так. — Всё просто великолепно, любимая. Надеюсь, и ты не будешь молчать. — Ты чудесный, котёнок. Я и мечтать не могла… — остаток её фразы растворяется в долгом поцелуе. — Кстати, мне тоже есть в чём признаться. — Я слушаю, — она кладёт мою руку себе между ног — там до безумия влажно и горячо. — Алиса сказала правду. Я всю дорогу пялился на твою задницу. — И каков вердикт? — стонет она, когда мои пальцы начинают поглаживать её набухший клитор. — Идеальная. — Чёрт, Сёма, — невинное ругательство в устах Оленьки звучит максимально мило. — Возможно, я слишком спешу, но… мне не терпится об этом сказать. — Продолжай, — подбадриваю я. — Я не знаю, что будет с нами дальше, — вначале её голос звучит несмело, но потом набирается уверенности и крепнет. — Я не представляю, как мы выберемся из этих катакомб. Не хочу думать, как отреагируют родители на наши отношения. И не думаю, что нас поддержит хоть кто-то. Но в одном я уверена на сто процентов. Я буду бороться за любовь к тебе до конца. Её слова выворачивают меня наизнанку. Я растроган до глубины души. Никто и никогда не относился ко мне с такой нежностью и трепетом. На глазах наворачиваются слёзы. Вспоминаю 410-й автобус, холодную остановку, неприветливый город, наполненную ненужными вещами квартиру и ненавистную работу. Мне ничего не нужно из того, что осталось в том мире. Я готов променять всё на возможность остаться с любимой. Ольга нужна мне как воздух. Я буду бороться за неё. — Я тоже, звёздочка, я тоже. Ольга протянула руки, ласково обхватила мою голову ладонями и притянула к себе. В этот поцелуй мы оба вложили больше, чем можно было представить — всю нашу преданность, заботу и любовь. Не хватало дыхания, но эта пытка была сладкой и пьянящей. Губы Ольги такие мягкие, такие умелые, такие страстные. От одного прикосновения моё тело вновь наполнилось желанием. Я опускаюсь вниз, к горячему центру её удовольствия. — Можно? — я раздвигаю ноги вожатой, увлажняю указательный и средний пальцы и нежно провожу ими по дырочке её ануса. — Да… — стонет зеленоглазая, а большего мне и нужно. Разрешение получено. Пока мои пальцы массируют запретную дырочку, язык начинает медленно исследовать Оленькин клитор. Она обхватывает мою голову и вжимает в себя. Её кисонька обильно сочиться влагой. Я жадно ем Ольгу до тех пор, пока оргазм не накрывает её сокрушительной волной. — Сёма! — то ли стонет, то ли хнычет любимая. Я даю ей отдышаться. Облизываю влажные пальцы и улыбаюсь: — Ты не помнишь, где лежит смазка и презервативы? — На верхней полке, — говорит она в ответ. Прежде чем я успеваю встать, вожатая впечатывается в мой рот и несколько десятков секунд целует с бешеной, животной страстью. — Это было потрясающе, котёнок, — в уголках её изумрудных глаз блестят слёзы. Бережно убираю их большими пальцами и ласково целую Оленьку в лоб. — Я люблю тебя, звёздочка. — И я тебя очень люблю, Сёмушка. Нахожу смазку и презервативы. Они на верхней полке, как и сказала Алиса. На секунду задумываюсь о том, что рыжая невольно способствовала нашему с Ольгой сближению. Если я прав, то непременно скажу ей спасибо. Возможно, Двачевская лучше, чем пытается казаться. И образ стервы — просто маска, чтобы защитить себя. — Ну что ты так долго? — делано обижается Оленька и тянется к моему лицу, когда я возвращаюсь в кровать. — Я тоже соскучился, — отвечаю я в поцелуй. — Блять, — ругается она, когда я начинаю смазывать её анус. — Я так хочу тебя в моей заднице… — Я знал, что тебе понравится… мамочка, — ловлю её благодарный взгляд и ввожу второй палец. Со смазкой дело идёт быстрее. — Начинай уже, Сёма, я скоро матрас прожгу, — просит Ольга. Буквально задыхаясь от похоти и вожделения, я надеваю презерватив и ввожу член в её попку. Я делаю это впервые. Не представлял, что внутри так тесно и горячо. Ощущения почти болезненные, но я наслаждаюсь каждой секундой. Я медленно проникаю внутрь, а Оленька дрожит и стонет подо мной, яростно лаская себя пальцами. — Всё в порядке? — я делаю паузу перед тем, как начать интенсивное движение. — Мне очень хорошо, котёнок. Трахай меня… Её дыхание учащается, когда я наконец погружаюсь на всю длину и принимаюсь двигать бёдрами. Каждое движение сводит с ума. Каждый вздох обжигает лёкие. Воздух слишком горячий и плотный. Я наращиваю темп. Капли пота бегут по моему телу. Внезапно Оленька издает гортанный крик, и я чувствую, как сжимается её кисонька, когда она кончает. Колечко её ануса плотно сжимается на моем члене, и я кончаю вслед за ней. Это настолько нежно и чувственно, что я чуть не теряю сознание. Я задыхаюсь, и жадно глотаю воздух ртом. Меня едва хватает на то, чтобы вынуть член, снять переполненный презерватив и обессилено упасть рядом с любимой. Оленька поворачивается ко мне и осторожно целует в губы: — Кажется, это было волшебство. — С тобой всё становится волшебным, любимая. — Обещаю, что ещё не раз позволю тебе добраться до звёзд, — обещает вожатая и лукаво улыбается. — А пока что, пососи, пожалуйста, мамочкину грудь. Я улыбаюсь в ответ, и выполняю её просьбу.

***

Мы с Алисой лежим в гробовой тишине. Она запретила мне выключить свет, и я не могу уснуть. Я ворочаюсь на кровати, стараясь не слишком скрипеть пружинами. Со стороны Двачевской не раздаётся ни звука. Неужели спит? Я собираюсь подняться с кровати, как происходит ЭТО. Из соседней комнаты начинают доноситься приглушенные стоны. Даже гермодверь не способна заглушить их до конца. Возможно, звук проникает через вентиляцию? Что там случилось? Семён и Ольга пострадали? Нужна ли им помощь? Вскакиваю с кровати и направляюсь к двери, но меня останавливает язвительный комментарий Алисы: — Что, Саня, хочешь стать третьим, но не лишним? Я оборачиваюсь и смотрю на Алису с непониманием: — О чём ты? — Правда не понимаешь? — пионерка недоверчиво поднимает бровь. — Там кому-то плохо. Что тут понимать? — Наоборот, очень хорошо, — она заливается смехом и с кошачьей грацией подходит ко мне практически вплотную. От Двачевской пахнет ароматом цитруса, табака и кожи. — Хорошо? — переспрашиваю я. — Семён всего лишь прислушался к моему совету, — поясняет Двачевская и картинно смахивает несуществующую пылинку с плеча. — Ты же не думаешь… — до меня доходит смысл её слов. — Именно этим они и занимаются, — заявляет рыжая. — А ты чего зажался, Санек? Завидуешь? Или сам хотел бы? Реплика Алисы возмутительна. Вообще, она мне очень нравится. Она красивая, дерзкая, независимая. Девочка-пожар. Очень заманчиво было бы погреться в её огне. Да, боюсь, останутся ожоги. Я никогда не реагировал на провокации, проглатывал обидные комментарии в мою сторону, но сейчас я собираюсь ударить в ответ. — А если и хочу, Двачевская? Алиса замирает, открыв рот от удивления. — С вожатой? Мне показалось, или в её голосе я слышу сожаление? Не дожидаясь ответа, пионерка продолжает говорить: — Думаешь, я просто так устроила этот цирк? — она досадливо трёт переносицу. — У меня была двойная задача: поработать свахой и остаться… — Алиса замолкает, не желая заканчивать фразу. — Нет уж, договаривай, — настаиваю я. — Ого, — злится Двачевская. — У кого-то прорезался голос? А ты заставь меня! — Ты договоришься, рыжая, — я снимаю очки, прячу их в карман, делаю шаг навстречу и оказываюсь в считанных сантиметрах от её пухлых губ. Без очков мир слегка размывается, но её испуганный и одновременно восхищённый взгляд я вижу отчётливо. К запаху цитруса, табака и кожи примешивается новый, странно будоражащий меня мускусный аромат. — Боюсь-боюсь, — Алиса криво ухмыляется, наклоняя голову. В её глазах горит бесячий огонёк, она уверена, что я сейчас стушуюсь, начну заикаться, оправдываться и отступлю. Но я не отступаю. — Болтать вы все горазды, — говорит Двачевская. — Докажи. — Доказать? — переспрашиваю я. — Хорошо. Прежде чем Алиса успевает выдать очередную колкость, я кладу руки ей на затылок и крепко хватаю за огненно-рыжие волосы. — Эй, ты че... — возмущается Алиса, но договорить не успевает, я грубо впиваюсь в её блядские губы.

***

Это не романтичный поцелуй из девичьих книжек. Он злой, до дрожи напористый. Шурик целует меня так, что в моих и без того мокрых трусиках начинается настоящий водопад. Я ненадолго каменею от шока. Моя попытка взять на «слабо» обернулась против меня. Я пытаюсь отступить, вырваться, но пальцы кибернетика держат невероятно крепко, а сам он наваливается всем телом, прижимая меня к холодной бетонной стене. Но я не умею сдаваться. Я целую его в ответ. Жадно, горячо. Мой язык сталкивается с его языком в каком-то безумном, рваном ритме. До крови кусаю его за нижнюю губу и слизываю солёные капли. Он что-то рычит и впивается в меня ещё яростнее. Воздуха катастрофически не хватает. Шурик грубо хватает меня за талию и притягивает к себе так близко, что я чувствую бешеный стук его сердца. На коже останутся синяки, но мне плевать. Я наслаждаюсь неожиданным моментом близости. Когда мы наконец отрываемся друг от друга, я хочу тут же повторить всё заново. Глаз не оторвать от его припухших, кровоточащих губ. Он смотрит на меня потемневшими от возбуждения глазами. В них больше нет испуга. Только дикая, сводящая с ума похоть и первобытный азарт. Он облизывает кровь с нижней губы и ласково заводит прядку волос мне за ухо. Я тяжело сглатываю. Если мы упустим момент сейчас, я никогда себе не прощу. Мой голос подрагивает от возбуждения, но я всё-таки нахожу в себе силы сформулировать мысль: — Это всё, на что ты способен, малыш? Или готов развлечься по-взрослому?

***

— По-взрослому? — от её слов по моему телу бежит табун мурашек. — Это то, чего ты хочешь, Двачевская? Ты понимаешь, что обратного пути не будет? Алиса облизывает губы кончиком языка: — Заткнись… и делай, раз начал. Прежде чем Алиса успевает передумать, я сажусь перед ней на колени, злым рывком высоко задираю юбку и срываю простые белые трусики, которые оказываются до безобразия мокрыми. — Надо же, — откровенно издеваюсь я. — А говорила, что ненавидишь меня. — Придурок, — смущённо ругается Алиса, краснея до кончиков волос. Запах её возбуждения заставляет мой член болезненно затвердеть. Я хочу попробовать её киску на вкус. — Тебе особое приглашение нужно? — злится Двачевская. — Давай быстрей уже… Я хмыкаю и раздвигаю её половые губы. Она стонет и подаётся бёдрами вперёд. Я начинаю работать языком, вжимаюсь лицом, жадно ем её киску. Прихватываю клитор, тру кончиками пальцев и посасываю. Другой рукой хватаю Алису за круглую попку и сильно сжимаю. — Ебать, — кричит рыжая. Её пальцы хватаются за мои волосы. Я продолжаю ласкать её до тех пор, пока её ноги не начинают дрожать, а крики становятся до возбуждения судорожными. — Блять, блять, пиздец, — ругань Двачевской звучит на удивление возбуждающе. — Я сейчас кончу… Когда Алиса достигает оргазма, подхватываю её на руки и бесцеремонно кидаю на кровать.  Она такая красивая и беззащитная. Лицо горит, глазки блестят от возбуждения. Алиса призывно раздвигает ноги. Я стаскиваю шорты с трусами и снимаю рубашку. — Тебе нравится мой член? — спрашиваю я, опускаясь на кровать. — Да, — отвечает Двачевская, её глаза округляются от благоговейного ужаса. — Он пиздец огромный… — Сейчас ты познакомишься с ним поближе. — Сань, я никогда… — смущается пионерка. — Скажи это, поздно уже стесняться. — …не была с мужчиной, — она стыдливо опускает глаза. — Обещай, что будешь нежным… — Обещаю. Я наклоняюсь и долго-долго целую Двачевскую в губы. Вначале она напрягается, но потом напряжение покидает её тело. Тёплая ладошка обхватывает мой член и начинает нежно его поглаживать. — Я боюсь, — ещё одно признание, которое лишь усиливает мою похоть. — Но собираюсь идти до конца. — Постарайся расслабиться, рыжая, сперва будет больно, но потом ты будешь умолять меня о продолжении. — Пожалуйста, возьми меня… Её слова побуждают меня к действиям. Я вхожу в мою сладкую малышку. Алиса выгибается навстречу. Её ноги обхватывают меня за талию и ещё крепче прижимают к себе. Начинаю погружаться медленно, позволяя её киске привыкнуть к новым ощущениям. От её стонов у меня сладко ноет в паху. Я начинаю двигаться, постепенно усиливая толчки. Алисе больно. Она царапает мою спину и грязно матерится. Но постепенно боль уходит, уступая место наслаждению. — Блять, блять, блять, — стонет рыжая, подмахивая мне бёдрами. Я двигаюсь ещё быстрее. Грудь пионерки сексуально подпрыгивает при каждом толчке. Наклоняюсь и втягиваю в рот упругий сосок. — Пиздец, Саня, я снова кончаю, — она выгибается подо мной и кричит от блаженства, её тело содрогается от сильнейшего оргазма. Я тоже готов кончить. В последнюю секунду вспоминаю, что мы забыли о защите. Выхожу из Алисы и заливаю своим семенем грудь и живот пионерки. Волна за волной густая сперма выходит наружу. Я наслаждаюсь этим чувством. Смакую его как дорогой коньяк. Не знаю, будет ли у нас второй раз, но этот секс я запомню на всю жизнь. Я ложусь рядом с ней, целую в щеку и устало откидываюсь на подушку. Нет сил на то, чтобы очистить нас от жидкостей друг друга. Спустя несколько минут тишины, нарушаемой лишь нашим тяжелым дыханием, Алиса встала с кровати, порылась в  ящиках и нашла более-менее чистые полотенца. Одно бросила мне, вторым вытерлась сама. — Слышь, извращенец... — голос пионерки звучит хрипло и устало. Она ложится в кровать и укрывает нас одеялом. — Что? — отзываюсь я. — Если ты меня бросишь после всего, что было, я тебя собственными руками задушу. Понял? — Какие мы грозные, — улыбаюсь я. — Саш, я серьёзно. Притягиваю её к себе для поцелуя. — Теперь я просто обязан о тебе заботиться, Двачевская. Мы в ответе за тех, кого приручили. — Дебил, — говорит она беззлобно и доверчиво прижимается к моей груди. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Мы засыпаем, так и не выключив свет.

***

Пока мы одеваемся, я беззастенчиво разглядываю задницу Ольги. Она наклонилась, чтобы подобрать с пола юбку, и передо мной открывается волшебный вид. Чёрт. Кружевные трусики — это очень-очень красиво. Разогнувшись, Оленька замечает мой взгляд и тепло улыбается. — Что,  налюбоваться не можешь? — Не могу. Моё желание поцеловать Олю граничит с одержимостью. К счастью, мне не нужно держать себя в руках. — Мамочка, я хочу тебя поцеловать. — Тогда я полагаю, мы должны исполнить твоё желание незамедлительно. Я притягиваю вожатую к себе и провожу кончиком языка сначала по её носу, а потом по пухлой нижней губе. — Мой котёночек, — застонала Ольга, и лизнула мои губы в ответ. — Только твой. Наши губы соприкасаются с неистовой жадностью. Каждый поцелуй делает меня мягким и безвольным. Я плыву на волнах наслаждения, влекомый кораблём по имени «Ольга». Она такая сильная и страстная. Её пальцы зарываются в мои волосы и ласково поглаживают кожу головы. Оленька придавливает меня к стенке, ни на секунду не прекращая целовать. Мои руки обхватывают её мощные бёдра, я прижимаю любимую к себе ещё сильнее. В этот момент мы слышим скрип гермодвери и неловкое покашливание. Ольга нехотя отстраняется. Наши лица полыхают от охватившего нас желания. Я нежно провожу кончиками пальцев по её щеке. Вожатая довольно зажмуривается на секунду, словно кошка, наевшаяся сметаны. Сейчас последуют вопросы, и мы готовы на них отвечать. На пороге, взявшись за руки, стоят Алиса и Шурик. — Что это вы тут затеяли? — нахально интересуется рыжая. — А на что это похоже? — с вызовом отвечает Ольга. — И почему вы держитесь за руки? — Если вам можно, то почему нам нельзя? — дерзко парирует Саня, поправляя очки. — Так вы… — вожатая нервно потирает переносицу. — Недоглядела… Нахожу её руку и переплетаю наши пальцы. — Оль, это не твоя вина, — пытаюсь утешить любимую. — А чья? — она расстроено качает головой. Алиса не даёт ей ответить: — Хорошо провели время, Ольга Дмитриевна? — ехидство в её голосе подобно яду. — Удовлетворять потребности пионеров входит в перечень ваших обязанностей? — Тебе не кажется, что ты много себе позволяешь, Двачевская? — голос Ольги обжигает холодом. — А вы? — Алиса поймала кураж и отрывается на полную. — Думаю, директору лагеря будет очень интересно послушать о том, чем занимается его любимая Ольга Дмитриевна. Когда мы выберемся отсюда… — О, — улыбается вожатая. — Ты думаешь, что мы выберемся? Я жду очередную язвительную реплику, но Алиса неожиданно утыкается Шурику в плечо и горько, надрывно рыдает. — Рыжая, ну ты чего? — кибернетик крепко обнимает Двачевскую и прижимает к себе. — Всё будет хорошо. — Мы не выберемся, Саша, — пионерка нервно огляделась вокруг. — Это место меня пугает… Я всё время слышу какое-то гудение. Как будто работает гигантская камнедробилка. — Ты тоже его слышала? — оживился я. — И давно? Алиса посмотрела на меня с недоверием, даже плакать перестала. — Если ты меня разыгрываешь, я тебе лицо обглодаю, — грозится Двачевская. — Мне сейчас не до смеха, — сказал я. — Это гудение… оно словно приближается. Может быть, мы зря паникуем, а может, нам стоит поскорее убираться отсюда… — Почему вы боитесь какого-то гудения? — вмешался Шурик. — Это антинаучно! — Антинаучно — оказаться в советском лагере в теле семнадцатилетнего пионера… — говорю я быстрее, чем успеваю подумать о сути сказанного. — Что? — три удивлённых возгласа звучат как один. Взгляды товарищей по несчастью устремляются на меня. Саня смотрел недоверчиво, Алиса испуганно, а Ольга растерянно. — Сёма, тебе плохо? Что ты такое говоришь? — она приложила руку к моему лбу. — Вроде температуры нет. Голова не болит? — Оль, я в порядке, не переживай… — вот что бывает, когда не следишь за языком. — Чем ты докажешь, что прибыл из будущего? — засомневался Шурик. Я растерялся, не соображая, как доказать, что говорю правду, но меня неожиданно выручила Алиса: — Семён в первый день у всех спрашивал, какой сейчас год. Виола сказала, что у него тепловой удар, а выходит, что он правда не знал… — Помню, — Саня поправил очки. — Ну и? — Он в тёплой одежды был и без сумки, — продолжила перечислять рыжая. — У тебя там зима? — это уже мне. — Конец ноября, — ответил я. — А без вещей, потому что в автобусе ехал на встречу одноклассников. — О, — сказала Алиса. — Ты школу закончил? — Пошла ты, Двачевская, — я показал ей средний палец. — Сам иди, — хмыкнула пионерка.  — Успокойтесь, — примирительно сказал кибернетик. — Расскажи подробнее, как попал сюда. — Нечего рассказывать. Сел в автобус, заснул, проснулся уже здесь. Познакомился с вами, помолодел на десяток лет, встретил любовь, — я посмотрел на вожатую, та тепло улыбнулась. — Меня сейчас стошнит, — прокомментировала Двачевская. — Не на меня, пожалуйста, — фыркнул я. — Ты сказал, что помолодел на десяток лет, выходит, тебе двадцать семь? — спросила Ольга. Я заглянул в родные изумрудные глаза. Оленька по-прежнему смотрела на меня с нежным обожанием. Словно и не было сказано мною множество странных, необъяснимых вещей. Моя любимая вожатая… — Двадцать семь, — ответил я. — Никогда бы не догадалась, — улыбнулась Ольга. — Ведёшь себя как подросток. — Это хорошо или плохо? — не понял я. — Для тебя хорошо, — вмешалась Алиса. — Она помладше любит. — Молчала бы, Двачевская, ты-то кому нужна, — огрызнулась Оля. — Да вот ему, — рыжая кивнула на Саню. — Вы считаете, что я не заслуживаю быть счастливой? — Я такого не говорила, — ответила вожатая. — Но подумали, — зло сказала Двачевская. — Тебе к доктору нужно, пионерка, — в этот раз язвила вожатая. — Сделать целительную клизму. Мигом шелковой станешь — О, прекрасно, давно хотела попробовать анал, — рыжая похотливо улыбнулась. — Тихо! — неожиданно крикнул Шурик. — Вам не кажется, что гул приближается? Мы замолчали. В наступившей тишине слух обострился, позволяя нам отчётливо расслышать звук, которой никого из нас не обрадовал. Словно из глубин ада, пугающий и тревожный, нарастающий с каждой секундой гул неумолимо заполнял пространство.  — Блять, блять, блять… — снова запричитала Двачевская, всем телом вжимаясь в кибернетика. — Нам пиздец… — Алис, — сказал я, — сделай одолжение… — Какое? — удивилась она. — Завали хлебало, — резко бросил я. Рот Алисы открылся от удивления. Я ждал, что меня покроют матом, но пионерка только сильнее заплакала. — Семён, мы, конечно, друзья, но за выражениями следи, — кибернетик посмотрел на меня исподлобья. — Можно ведь и в голову получить. — Прекратите, мальчики, — Ольга встала между нами, словно судья на ринге. Страх притягивает страх. Заговорив о странном гудении, мы словно придали ему сил. Звук становился всё громче, и даже такому дураку, как я, стало понятно, что он приближается к нам. Свет, ярко освещающий комнату, внезапно замигал. А за пугающим гулом я расслышал леденящую душу поступь шагов. Алиса закричала, а Ольга вжалась лицом в мою грудь. Шурик выпучил глаза. Он рассеяно поглаживая по спине вновь зарыдавшую Двачевскую и что-то невнятно бормотал. Стало жутко. Что-то огромное неумолимо двигалось по старым советским катакомбам. Свет мигнул в последний раз и окончательно погас, погрузив комнату в клаустрофобную, удушающую тьму. Шаги слышались совсем близко — тяжёлые, ритмичные, неземные. Бетонный пол под нашими ногами начал ощутимо вибрировать. Не знаю, что это было за существо, но я не испытывал ни малейшего желания оказаться с ним с глазу на глаз. — Блять, блять, бежим отсюда! — дурным голосом закричала Алиса, и в темноте послышался суматошный топот её кед. — Рыжая, стой! Там же провал?! — заорал Шурик. Яркий луч карманного фонарика разрезал мрак, выхватив бледное, перекошенное от ужаса лицо кибернетика. — Я за ней, догоняйте! — с этими словами он выбежал из комнаты, оставляя нас в кромешной темноте. — Оль, ты где?! — взволнованно спросил я, и тут же ощутил ледяные пальцы Ольги в своей руке. — Нам придётся побегать, звёздочка. — Я готова, — голос Ольги дрожал от волнения. — Жаль, что нет времени искать фонарик. — Будем ориентироваться на Шурика, — сказал я. — Сёмушка, я люблю тебя, — прошептала она в темноте. — И я тебя очень люблю, — мне хотелось бросить её на кровать и трахать до умопомрачения, но страшная реальность в виде грохота инфернальных шагов отрезвила меня, словно ушат ледяной воды. Мы выскочили из комнаты в широкий лаз подземного коридора. Мы неслись за Саней и Алисой, прочь от жуткого звука. Тошнило. Лёгкие горели огнём. Мы бежали так быстро, как только могли, но невидимая тварь не отставала. Она следовала за нами, словно Роберт Патрик во втором «Терминаторе». Неутомимо и целеустремлённо. Впереди мелькал луч фонарика Сани — то появляясь, то пропадая. Гул и шаги за нашими спинами смешались в единый, оглушительный грохот. Мы даже не видели чудовище, но физически ощущали его присутствие: в спину то и дело ударяли волны неестественно горячего, смердящего миазмами разложения воздуха. С потолка на головы сыпалась бетонная крошка, а впереди слышались крики вперемежку с матами. Ольга бежала рядом со мной. Она дышала тяжело, хрипло, надрывно. Её пальцы судорожно, до боли впивались в мою ладонь. Тварь за спиной издала утробный, вибрирующий рык, от которого заложило уши, и этот звук, казалось, раздался в считанных метрах позади нас. Оно настигало. Внезапно кто-то сзади схватил меня за ногу. Я вскрикнул и упал на живот. Меня охватила паника. Я был один. Я больше не чувствовал руку Оли в своей руке. Перекатившись на спину, я попытался подняться, но мне на голову рухнул крупный осколок бетона, и я провалился в беспамятство.

***

Когда я открыл глаза, то засомневался, действительно ли их открыл — не видно было ни зги. До меня не сразу дошло, что я с головой накрыт одеялом. Блять. Отбросив одеяло, я быстро поднялся с кровати и прошёлся по комнате. Квартира встретила меня привычной пустотой и стерильностью. Кровать, компьютерный стол, тумбочка, кресло и шкаф с одеждой. Дверь на лоджию приоткрыта, оттуда веет холодом. Я закрыл дверь, нацепил толстовку, надел спортивные штаны и поковылял на кухню. Вечерело. Похоже, я проспал весь день. В коробке нашлись остатки «Эрл Грея». Я поставил чайник на плиту и заглянул в холодильник. Внутри лежала палка колбасы, кусок сыра и полпачки ржаного хлеба для тостов. Осознание обрушилось на меня пудовой гирей. Я вернулся домой. Больше не будет «Совёнка», пионеров, медсестры и Ольги… Моя прекрасная, наиграно строгая, заботливая и любящая вожатая. Я помню запах её волос, нежный взгляд и то, как крепко она держала меня за руку в последний момент. Ольги больше нет рядом. Я упустил её…. Внутри медленно росла огромная, сочащаяся тоской дыра. Сердце буквально выло от жалости к себе — зачем нужно было давать мне надежду, показывать, каким бывает счастье, чтобы потом вышвырнуть обратно в это унылое болото? Часы показывали восемь вечера. Жалобное урчание в животе и пронзительный свист чайника привели меня в чувство. Я заварил чай, сделал четыре бутерброда и быстро съел простецкий ужин. Мне предстояло жить дальше, и я совершенно не понимал как…

***

Прошли месяцы. Или годы? Я потерял счёт времени. Я функционировал по маршруту квартира-работа-продуктовый-квартира. Кажется, я о чём-то разговаривал с коллегами, общался по телефону с мамой, благодарил кассирш в супермаркетах и здоровался с соседями. Я возвращался домой, готовил ужин, садился у компьютера и залипал на ролики в ютубе до тех пор, пока глаза не начинали слипаться. Это был сигнал для отхода ко сну. Я мыл посуду, чистил зубы и ложился спать. На выходных я много читал, занимался спортом, иногда ходил в кино. Рутина меня успокаивала. Я устал плакать, рвать волосы на голове, курить до тошноты и белых кругов перед глазами. Искать Ольгу было бессмысленно, но я всё равно попробовал. Я облазил все доступные базы данных, сайты и форумы. Общался в чатах, звонил в редакции газет и журналов. Пытался встретить любимую на улице, заглядывал в лица прохожих, дежурил на остановках, площадях и прочих людных местах, но лишь испортил отличную пару ботинок, отморозил руки и заработал насморк. Не счесть, сколько километров я проехал на автобусах, троллейбусах, трамваях, поездах и маршрутках. Я пытался найти хоть какое-то упоминание об Ольге. Но всё было тщетно. Такого человека не существовало. Я потратил все сбережения, исхудал, зарос, стал бледной копией себя. К счастью, меня нашла мама и привела в чувство. Она выслушала мои бредни, отмыла, вычистила, подстригла, накормила, погасила долги за квартиру и повела к психиатру. Врач оказалась симпатичной женщиной с тёмными волосами, собранными в аккуратный пучок на затылке. Закреплены они были карандашом, и это странным образом ей шло. Дешёвый канцелярский предмет на моём психиатре смотрелся изысканным аксессуаром. Голубые глаза, минимум макияжа, часы на правой руке, очки в золотой оправе и серёжки в форме каких-то птиц. Я рассказал ей о лагере, о пионерах, об Ольге... Она внимательно меня слушала, делала записи в блокноте, ободряюще улыбалась, когда я запинался, а потом выдала направление в психиатрическую лечебницу для обследования... Прощаясь, психиатр неожиданно подмигнула мне правым глазом. Мама ничего не заметила, а я покрылся мурашками. Может, мне показалось, но в ярком свете люминесцентных ламп её правый глаз блеснул красным. Два месяца я пил таблетки, валялся в кровати, отвечал на глупые вопросы и ждал выписки. Было скучно, страшно и тоскливо. Хочу забыть то время. Впрочем, не только то. Мне поставили диагноз, прописали новые таблетки и передали маме. Некоторое время я жил под её надзором. Почти не выходил из квартиры, разглядывал потолок, принимал лекарства, читал, играл на приставке и смотрел мультики. Наконец мама решила, что я снова готов к самостоятельной жизни. Она устроила меня на работу к подруге. Я снова стал жить один. Так начался цикл квартира-работа-продуктовый-квартира. О монстре из катакомб я старался не вспоминать. Существуют вещи, которые находятся за границей нашего понимания. Я где-то читал, что неспособность человеческого разума охватить собою весь мир — это великая милость. Мы живём на маленьком островке спокойствия посреди океана безумия. И дальние плавания нам заказаны. Если наши скудные знания однажды будут собраны воедино, перед человеком могут открыться ужасы, подобные тем, что я испытал в лагерных катакомбах. И далеко не факт, что он сможет пережить встречу с ними.

***

Кажется, вновь наступила весна. Шёл дождь. Я решил укрыться в ближайшем кафе, выпить чего-нибудь горячего и побыть хоть где-то, помимо офиса и кабинета психиатра. Внутри яблоку негде было упасть. Приятно пахло выпечкой и молотым кофе. Свободными оставались только пара столов: один у окна при входе, второй в глубине зала. Что же мне выбрать?