Встречная хронология.

Четвёртая луна Андромеды висела в пространстве как забытая всеми драгоценность — маленькая, тусклая, никому не нужная. Она вращалась вокруг своего газового гиганта уже четыре миллиарда лет, и за всё это время на её поверхности побывало меньше разумных существ, чем пальцев на руке у среднего гуманоида. На ней не было атмосферы. Не было воды. Не было жизни. Только камень, пыль и храм. Храм стоял на экваторе — одинокий, чёрный, изъеденный метеоритами и космической радиацией. Он был построен неизвестно кем и неизвестно когда. Архитектура его не принадлежала ни одной из известных цивилизаций — угловатая, асимметричная, с арками, которые, казалось, были спроектированы не для человеческих тел, а для существ с иным количеством конечностей. Барельефы на стенах изображали созданий с длинными, тонкими руками и пустыми глазницами — то ли богов, то ли демонов, то ли просто портреты строителей. Никто не знал. Никто не изучал этот храм всерьёз, потому что на четвёртой луне Андромеды не было ничего ценного, а наука в пятьдесят втором веке, как и в любом другом, финансировалась под конкретные цели, а не под абстрактное любопытство. Именно сюда, на эту забытую луну, к этому забытому храму, и направлялась сейчас женщина, которая называла себя Ривер Сонг. Имя ей дали в Академии Тишины, когда ей было пять лет. До этого у неё не было имени — только номер. Имя, сказал Ковриан, её наставник, поправляя свой вечно кривой воротник, — это привилегия. Имя нужно заслужить. Она заслужила его, когда прошла первую серию тестов — тестов на выживание, на адаптацию, на способность убивать. Она убила своё первое живое существо в шесть лет. Это был кролик — или существо, похожее на кролика, с планеты, название которой ей так и не сказали. Ей дали нож и сказали: «Убей». Она убила. Ей дали имя. Теперь, пятнадцать лет спустя, она летела на задание, ради которого её растили всю жизнь. Задание было простым: найти Доктора и убить его. Никаких переговоров, никаких попыток захватить живым, никаких отклонений от протокола. Просто найти и убить. Тишина подготовила её идеально — она знала всё о Повелителях Времени, об их физиологии, об их слабостях, об их способности к регенерации. Она знала, что у Доктора два сердца, что его кровь золотая, что его тело может полностью перестроиться в момент смерти. Она знала, что единственный способ убить его наверняка — выстрелить в голову, причём дважды, чтобы прервать регенеративный цикл до того, как он начнётся. Она знала всё это. Она была готова. Корабль, на котором она летела, был маленьким и функциональным — одноместная капсула, созданная специально для таких миссий. Никаких опознавательных знаков, никакого комфорта, только самое необходимое: навигационная система, гипердвигатель, система жизнеобеспечения и криокамера на случай, если путешествие затянется. Ривер не пользовалась криокамерой. Она предпочитала бодрствовать. Сон делал её уязвимой, а она не любила быть уязвимой. Вместо сна она проводила часы в тесной кабине, перечитывая досье на цель в тысячный раз и глядя на звёзды через маленький иллюминатор. Звёзды были красивыми. Это была единственная мысль, которую она позволяла себе, не связанная с заданием. Звёзды были красивыми, и она любила смотреть на них. В Академии у неё не было такой возможности — их казармы находились под землёй, без окон, без доступа к внешнему миру. Первый раз она увидела открытое небо в двенадцать лет, во время учебной высадки на планету класса М. Тогда она стояла и смотрела вверх целых три минуты, пока Ковриан не ударил её по лицу и не приказал сосредоточиться на задании. «Звёзды не помогут тебе выжить, — сказал он своим скрипучим голосом. — Звёзды — это просто газ и плазма. Они не имеют значения». Ривер запомнила эти слова, но не поверила им. Звёзды имели значение. Она чувствовала это где-то глубоко внутри, в том месте, которое ей не удалось полностью выжечь тренировками. Когда корабль наконец вышел из гиперпространства и перед ней возникла четвёртая луна Андромеды, она почувствовала странное, почти неуловимое изменение в своём внутреннем ритме. Её пульс, который она привыкла контролировать так же, как дыхание, чуть-чуть участился. Она заставила его замедлиться — глубокий вдох, медленный выдох, — но он снова участился через несколько секунд. Это было непривычно. Этого не должно было происходить. Она проверила свои биометрические показатели на маленьком экране — всё было в норме, никаких отклонений, никаких признаков болезни или отравления. Просто... волнение? Нет, не волнение. Что-то другое. Что-то, чему она не могла подобрать названия, потому что её словарь эмоций был намеренно ограничен её наставниками. Они учили её распознавать страх, гнев, ненависть — всё, что можно использовать в бою. Но этому чувству не было названия в их программе. Она отключила автопилот и взяла управление на себя. Посадка была жёсткой — она всегда сажала корабли жёстко, потому что считала, что мягкая посадка — это пустая трата времени, а время на задании было критическим ресурсом. Корабль ударился о поверхность луны, подпрыгнул на амортизаторах, замер. Ривер отстегнула ремни. Проверила оружие — плазменный пистолет, полный заряд, никаких неисправностей. Проверила запасное оружие — нож в ножнах на бедре, миниатюрный бластер в рукаве. Проверила шлем — герметичность, подача кислорода, система ночного видения. Всё работало идеально. Она была готова. Она вышла из корабля. Поверхность луны была именно такой, как на разведывательных снимках, которые ей показывали перед миссией: серой, каменистой, покрытой слоем мелкой пыли, которая поднималась при каждом шаге и медленно оседала в низкой гравитации. Звёзды над головой были яркими и неподвижными — без атмосферы они не мерцали, а просто горели ровным, холодным светом. Газовый гигант, вокруг которого вращалась луна, висел на горизонте — огромный, полосатый, оранжево-коричневый. Он занимал почти четверть неба, и его вид вызывал у Ривер странное, необъяснимое чувство... благоговения? Нет. Что-то другое. Она отвела взгляд и сосредоточилась на задании. Храм возвышался впереди. Он был именно таким, как на снимках: чёрным, угловатым, чуждым. Его шпили, изъеденные временем и метеоритами, торчали в небо, как пальцы, пытающиеся ухватиться за что-то невидимое. Главный вход — огромная арка, украшенная барельефами, — был открыт. Внутри было темно, но визор её шлема автоматически переключился в режим ночного видения, и темнота отступила, сменившись зелёно-серыми контурами стен и колонн. Она вошла. Внутри храм был ещё более чуждым, чем снаружи. Коридоры извивались, раздваивались, уходили в неожиданные тупики. Стены были покрыты фресками, которые когда-то, возможно, были яркими и красочными, но теперь выцвели до едва различимых теней. Пол был устлан каменными плитами, многие из которых треснули от времени. Воздуха здесь не было — только вакуум, такой же, как снаружи, — и каждый шаг Ривер отдавался вибрацией в подошвах сапог, но не звуком. Тишина была абсолютной. Она была почти осязаемой — плотной, как одеяло, давящей на уши, несмотря на шлем. Ривер двигалась медленно, методично, сканируя каждый угол, каждый проход, каждый тёмный альков. Она запоминала дорогу — это было частью её тренировки: всегда знать, где выход, всегда иметь путь отступления. Её разум работал как навигатор, выстраивая ментальную карту храма в реальном времени. Левый коридор — тупик. Правый коридор — ведёт к лестнице. Лестница — вниз, в подземные залы. Она не пошла вниз. Её цель была не в подземельях. Её цель была в главном зале — в самом сердце храма. Разведка Тишины сообщила, что Доктор появится именно там. Она прошла через анфиладу залов — каменные своды, осыпающиеся фрески, статуи с отбитыми головами, — и наконец добралась до последнего коридора перед главным залом. Здесь она остановилась. Прислушалась. Тишина. Абсолютная. Но что-то было не так. Что-то изменилось. Она почувствовала это раньше, чем поняла: в воздухе — вернее, в вакууме, — появилась вибрация. Слабая, почти неуловимая, но она была там. Кто-то был в главном зале. Кто-то двигался. Кто-то живой. Она подошла ближе, прячась в тени последней арки перед залом. И тогда она увидела его. Главный зал храма был огромен. Купол уходил вверх на сотни футов, и в нём зияла пробоина, через которую лился свет далёкой звезды — золотой, густой, как жидкое солнце. Свет падал на алтарь в центре зала, и в этом луче, как актёр на сцене, стоял человек. Он был высоким и тощим — тощим до такой степени, что казалось, будто его тело состоит из одних только костей и сухожилий, обтянутых кожей. Его волосы были тёмно-каштановыми, почти чёрными, и они торчали во все стороны, как будто он только что боролся с ураганом и проиграл. У него было узкое лицо с острым подбородком и высокими скулами, и его глаза — даже на расстоянии, даже сквозь визор шлема, — казались невероятно старыми для такого молодого лица. Ему на вид было лет тридцать, не больше, но его глаза принадлежали кому-то, кто прожил тысячу лет. Кому-то, кто видел вещи, которые не должен был видеть никто. Он был одет странно. Ривер видела много разной одежды за время тренировок — они изучали моду разных эпох и цивилизаций, чтобы уметь сливаться с толпой, — но этот наряд был странным даже по её меркам. На нём был твидовый пиджак — коричневый, с заплатками на локтях, явно сшитый где-то в начале двадцатого века на Земле или, по крайней мере, по земной моде. Под пиджаком была рубашка — когда-то белая, а теперь скорее кремовая, с закатанными до локтей рукавами. На ногах — брюки, которые были ему коротковаты, открывая щиколотки, и ботинки. Не армейские, не тактические — обычные кожаные ботинки, похожие на те, что носили английские профессора сто лет назад. Но самым странным предметом его гардероба был галстук-бабочка. Тёмно-бордовая, чуть съехавшая набок, она сидела под его воротником как некий вызов — вызов здравому смыслу, вызов хорошему вкусу, вызов всей вселенной, которая ожидала, что великий и ужасный Доктор будет выглядеть соответственно своему статусу. В одной руке он держал какой-то прибор — металлический, с зелёным наконечником, который мягко светился в полумраке. Ривер узнала его по досье: звуковая отвёртка. Многофункциональный инструмент, способный открывать замки, взламывать системы, сканировать и анализировать. Оружие и инструмент одновременно. В другой руке он держал печенье. Самое обычное печенье, похожее на земное, с кусочками шоколада. Он откусывал от него, жевал и что-то бормотал себе под нос — слов было не разобрать, но интонация была такой, будто он вёл увлекательную беседу с самим собой. Ривер замерла. Она смотрела на него, и что-то внутри неё — что-то, чему она не могла подобрать названия, — дрогнуло. Этот человек не был похож на чудовище. Он не был похож на Уничтожителя Миров. Он не был похож на того, кто сжёг Галлифрей и убил миллиарды. Он был похож на... на кого? На профессора. На рассеянного, немного сумасшедшего профессора, который забыл, какой сегодня день недели, но помнил точную температуру горения звезды в созвездии Ориона. На человека, который мог бы читать лекции по квантовой физике и одновременно пытаться заварить чай в пробирке. Она стояла и смотрела на него, и её палец лежал на спусковом крючке, но не нажимал. Она ждала. Чего? Она не знала. Она просто стояла и смотрела, как он водит звуковой отвёрткой над поверхностью алтаря, как он хмурится, когда что-то не получается, как он просияет, когда что-то получается. Он был полностью поглощён своим занятием. Он не замечал её. Он не замечал ничего вокруг. Он был в своём собственном мире — мире, где древние артефакты были интереснее, чем угроза смерти. — Невероятно, — произнёс он вдруг громко, и его голос эхом разнёсся по залу. Он выпрямился, уперев руки в бока, и уставился на алтарь с выражением триумфа. — Просто невероятно! Три тысячи лет эта штука простояла здесь! Три тысячи лет! И никто, ни один человек, ни одно существо, ни одна разумная плесень не удосужились включить её, потому что все думали, что это жертвенный камень! — Он фыркнул. — Жертвенный камень! Смешно! Это всё равно что принять тостер за предмет религиозного культа! Хотя, знаешь, — он повернулся к невидимому собеседнику, — однажды я встретил цивилизацию, которая действительно поклонялась тостеру. Но это совсем другая история. Он засмеялся собственной шутке. Его смех был громким и совершенно лишённым самосознания — он смеялся так, как смеются люди, которые давно перестали беспокоиться о том, что о них думают другие. А потом он снова склонился над алтарём и начал возиться с какими-то проводами, которые вытащил из-под камня. — Если я правильно подсоединю этот провод, — бормотал он, — то маяк активируется. А если маяк активируется, я смогу отследить сигнал до источника. А если я отслежу сигнал до источника... — он замолчал, пытаясь соединить два конца провода. — ...я узнаю, кто построил этот храм. А это, согласись, интересно. Очень интересно. Потому что архитектура не соответствует ни одному известному стилю. Она вообще ничему не соответствует. Она как будто... — он замер, нахмурился. — Как будто её построили не в этом измерении. Ривер слушала его бормотание, и до неё медленно доходило: он разговаривал не с кем-то. Он разговаривал сам с собой. Просто сам с собой. Он был здесь один — ни спутников, ни союзников, ни охраны. Один, в заброшенном храме на мёртвой луне, и он разговаривал сам с собой, как будто это было самым естественным занятием во вселенной. Она должна была выстрелить. Она должна была нажать на курок и покончить с этим. Один выстрел — плазменный заряд войдёт в голову. Второй выстрел — чтобы прервать регенерацию. И всё. Задание выполнено. Она станет героем. Её имя войдёт в историю. Тишина будет довольна. Но её палец не двигался. Она стояла в тени арки и смотрела на него, и что-то внутри неё — то самое, чему она не могла подобрать названия, — становилось всё громче и громче. Она видела, как он поправляет галстук-бабочку, которая снова съехала набок. Она видела, как он откусывает печенье, держа его в зубах, пока обе руки заняты проводами. Она видела, как он хмурится, когда что-то не получается, и как он улыбается — широко, по-детски, всем лицом, — когда что-то наконец получается. И она не могла выстрелить. Почему? Почему она не могла выстрелить? Она убивала раньше. Много раз. На тренировках, на симуляциях, на настоящих заданиях. Она убивала без колебаний, потому что её учили не колебаться. Колебание — это слабость. Слабость — это смерть. Так почему же сейчас, когда цель была прямо перед ней — беззащитная, ничего не подозревающая, полностью поглощённая своими исследованиями, — почему она не могла нажать на курок? Она не знала. И это незнание пугало её больше, чем сам Доктор. Она всё ещё стояла там, парализованная собственной нерешительностью, когда он вдруг снова заговорил: — Так, так, так, — он выпрямился и потянулся, разминая спину. — Если я правильно понимаю, а я всегда правильно понимаю, ну, почти всегда, процентов на восемьдесят пять — хотя в прошлый вторник было пятьдесят три, но это была ошибка в расчётах, а не в понимании, — то вот здесь, — он указал звуковой отвёрткой на какой-то символ на алтаре, — здесь находится активатор. Если я нажму на него... — он замер, и его рука зависла над символом. — Хотя, если честно, я не знаю, что будет. Может, откроется портал. Может, взорвётся звезда. Может, заиграет музыка. В прошлый раз, когда я нажимал на такой символ, заиграла музыка. Это была очень хорошая музыка. Надеюсь, в этот раз тоже музыка. — Он пожал плечами. — Ладно, была не была. И он нажал. Ничего не произошло. Символ под его пальцем тускло засветился, потом погас. Доктор нахмурился: — Хм. Не музыка. Жаль. Может, нужно нажать дважды? Ривер смотрела на него, и в её голове что-то щёлкало. Этот человек — этот рассеянный, бормочущий, жующий печенье человек в галстуке-бабочке — был тем самым Доктором, которого она должна была бояться? Тем самым, кого описывали как самое опасное существо во вселенной? Тем самым, кто сжёг Галлифрей и убил миллиарды? Она не могла совместить эти два образа. Они не складывались. Это было как пытаться сложить пазл, в котором часть деталей от одной картинки, а часть — от другой. Монстр и профессор. Уничтожитель Миров и человек, который разговаривает сам с собой и надеется на музыку. И тогда она приняла решение. Она не будет стрелять в голову. Она выстрелит в ногу. Просто чтобы остановить его. Просто чтобы заставить его посмотреть на неё. Просто чтобы поговорить с ним — потому что ей вдруг отчаянно захотелось поговорить с ним, понять, кто он на самом деле, почему он такой, какой он есть, и что скрывается за этой нелепой бабочкой и этим бесконечным бормотанием. Она прицелилась. Тщательно, аккуратно, как её учили. Совместила прицел с его правой ногой — чуть выше колена, там, где рана будет болезненной, но не смертельной. Глубокий вдох. Медленный выдох. И она нажала на курок. Плазменный заряд вспорол воздух. Доктор рухнул.

***

Золотая кровь растекалась по каменному полу, смешиваясь с пылью тысячелетий. Она мерцала в свете далёкой звезды, как жидкое солнце, как расплавленный драгоценный металл, как что-то, что не должно существовать в этом мире, но существует. Ривер смотрела на неё, и в её голове проносились строки из досье: «Кровь Повелителей Времени содержит высокую концентрацию артеронной энергии. Цвет — золотой. При ранении возможна ускоренная регенерация тканей. Рекомендуется наносить максимальный урон за минимальное время, чтобы не дать цели восстановиться». Но Доктор не восстанавливался. Он сидел на полу, прижимая ладонь к ране чуть выше колена, и смотрел на неё. Прямо на неё. В глаза. И выражение его лица было... неправильным. Совершенно неправильным. В симуляциях, когда Ривер стреляла в цель, цель кричала. Или убегала. Или пыталась атаковать в ответ. Одна симуляция — особо реалистичная, с полным погружением — показывала, как цель падает на колени и умоляет о пощаде, плачет, предлагает что угодно в обмен на жизнь. Ривер тогда выполнила задание без колебаний, но потом, ночью, долго не могла уснуть. Не из-за жалости — её учили не жалеть. Из-за чего-то другого. Из-за того, как дрожал голос у симуляции. Как будто он был настоящим. Но этот человек — настоящий, живой, истекающий кровью на каменном полу — не кричал. Не умолял. Не плакал. Он смотрел на неё с выражением... любопытства. Самого настоящего, искреннего любопытства. Как будто она была не угрозой, а загадкой. Как будто он не мог решить, бояться её или пригласить на чай. — Ты выстрелила в меня, — сказал он. Его голос был другим, чем когда он бормотал себе под нос. Тогда он был рассеянным, лёгким, почти легкомысленным. Теперь он стал ниже, сосредоточеннее, но всё ещё без враждебности. Он просто констатировал факт. Как будто говорил: «Сегодня вторник» или «Гравитация всё ещё работает». — Ты действительно выстрелила в меня, — продолжил он, и его брови чуть приподнялись, а уголки губ дрогнули в намёке на улыбку. — Из плазменного пистолета. Прямо в ногу. Это... — он поморщился, поправляя раненую ногу, — ...это очень больно, между прочим. Я не знаю, знаешь ли ты об этом. Возможно, ты знаешь. Возможно, ты именно этого и добивалась. Если так — поздравляю, у тебя получилось. Мне больно. Зачем? Ривер шагнула из тени арки в свет. Её пистолет всё ещё был поднят, хотя она больше не целилась в него — просто держала оружие наготове, как её учили. Свет звезды упал на неё, и она увидела, как его глаза — древние, невероятно древние для такого молодого лица — скользнули по её фигуре, оценивая, анализируя. Она знала этот взгляд. Так смотрят профессионалы, когда встречают другого профессионала. Быстрая оценка угрозы, каталогизация деталей, вычисление слабых мест. Но в его взгляде было что-то ещё — что-то, чего она не видела у других профессионалов. Какая-то... теплота? Нет. Интерес. Живой, неподдельный интерес. — Потому что ты собирался убежать, — ответила она. Её голос был спокойным, ровным, хорошо поставленным. Годы тренировок по контролю дыхания и подавлению эмоций не прошли даром. — Ты всегда убегаешь. Это твоя фишка. Я читала досье. — У тебя есть на меня досье? — он оживился, и в его глазах заплясали искорки. Ему, кажется, было искренне интересно. — Настоящее досье? С фотографиями и подробностями? Или просто краткая справка? Я всегда хотел узнать, что обо мне пишут. Никогда не попадалось под руку. Однажды я нашёл досье на себя в архивах далеков, но оно было... как бы это сказать... необъективным. Слишком много эпитетов. «Враг», «Уничтожить», «Экстерминировать» — знаешь, в таком духе. Никакой конкретики. — Там написано, что ты — самый опасный преступник в истории вселенной, — сказала Ривер, проигнорировав его вопрос. — Что ты уничтожил свою собственную планету. Что ты убил миллиарды. Что ты — чудовище. Она ожидала, что он начнёт оправдываться. Или разозлится. Или попытается её переубедить. В симуляциях цели всегда либо оправдывались, либо злились, либо пытались манипулировать. Но Доктор не сделал ничего из этого. Вместо этого он вздохнул — длинно, устало, — и его плечи чуть опустились. — А, это досье, — сказал он. — Устаревшая версия. Они выпустили обновление в... — он задумался, прищурившись, — ...в пятьдесят втором веке, кажется. Или в пятьдесят третьем? Я путаюсь. Там уже меньше про «чудовище» и больше про «надоедливого идиота, который постоянно путается под ногами». Тебе стоит обновить базу данных. Ривер моргнула. Этого она не ожидала. Она ожидала гнева, отрицания, попытки переговоров, но не... самокритики. Не шуток. Не этой лёгкой, почти небрежной манеры говорить о себе как о «надоедливом идиоте». — Ты не боишься, — сказала она, и в её голосе проскользнула нота, которую она сама не ожидала — не угроза, не презрение, а что-то похожее на удивление. — Я выстрелила в тебя. Я могу убить тебя в любой момент. А ты сидишь и шутишь. — Ну, — он пожал плечами, и это движение заставило его поморщиться от боли в ноге, — убить меня, конечно, можно. Теоретически. Но это, честно говоря, такая морока. Я пробовал. Несколько раз. Не рекомендую. А шучу я потому, что... Он замолчал. Посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. И в этом взгляде было что-то, от чего у Ривер перехватило дыхание — хотя она не показывала этого, она была хорошо обучена не показывать. — ...потому что ты не хочешь меня убивать, — закончил он. — Я вижу это. Ты держишь пистолет правильно, у тебя хорошая стойка, ты выстрелила точно в ногу — значит, ты прекрасно знаешь, куда стрелять, чтобы убить. Но ты не убила. Ты просто остановила меня. Почему? Он попал в точку. Попал в самую суть её сомнений, в то, что она сама не могла объяснить. Она стояла перед ним с пистолетом в руке, и у неё не было ответа. Почему она не убила его? Почему она выстрелила в ногу, а не в голову? Почему она вообще колебалась? — Потому что я хочу поговорить, — сказала она наконец. — Сначала. — О! — он просиял так, будто она только что предложила ему не поговорить, а подарила новую звезду для его коллекции. — Поговорить! Это я люблю. Это моё второе любимое занятие после «убегать». Хотя обычно сначала я убегаю, а потом уже говорю. Или говорю на бегу. Это зависит от контекста и от того, кто за мной гонится. Если далеки — я сначала бегу, потом говорю. Если киберлюди — я говорю на бегу. Если это кто-то, кого я никогда не видел... — он посмотрел на неё с интересом, — ...то я сначала говорю, а потом, возможно, бегу. Или не бегу. Зависит от того, как пройдёт разговор. — Заткнись, — сказала она. Он замер. Его рот, который только что был открыт для следующего слова, закрылся. Он посмотрел на неё с выражением лёгкого удивления, как будто ему редко говорили «заткнись». Или, может быть, часто, но он всё равно каждый раз удивлялся. — Прости, — сказал он после паузы. — Я много говорю. Это нервное. Или не нервное. Просто я думаю быстрее, чем говорю, и говорю быстрее, чем успеваю остановиться. Это одна из моих многочисленных проблем. У меня их целый список. Он очень длинный. Я мог бы его зачитать, но ты, кажется, хочешь, чтобы я заткнулся, так что я... — Заткнись, — повторила она, но на этот раз в её голосе не было резкости. Просто усталость. — Пожалуйста. Просто... замолчи на минуту. Дай мне подумать. Он замолчал. Сидел на полу, прижимая ладонь к ране, и смотрел на неё. Его глаза — древние, невозможные — изучали её лицо с той же интенсивностью, с какой она изучала его досье. Ривер прошлась перед ним, меряя шагами каменные плиты. Её сапоги ступали бесшумно — она модифицировала их специально для этой миссии, чтобы не издавать звуков. Сейчас эта бесшумность казалась ей почти комичной. Зачем скрывать своё присутствие, если ты уже обнаружила себя выстрелом? В её голове крутились обрывки досье, уроков, допросов. «Доктор. Последний Повелитель Времени. Уничтожил Галлифрей. Опасен. Непредсказуем. Не пытайтесь вступить в диалог. Ликвидировать при первой возможности». Но никто в досье не упоминал, что он будет сидеть на полу с простреленной ногой и шутить про обновления базы данных. Никто не упоминал, что он будет носить галстук-бабочку и есть печенье над древним алтарём. Никто не упоминал, что его глаза будут такими. — Меня зовут Ривер Сонг, — сказала она наконец, останавливаясь перед ним. — Я археолог. И я должна тебя убить. — Археолог, — повторил он, и в его голосе зазвучала та самая заинтересованная нота, которая появляется у людей, когда они слышат что-то неожиданное и приятное. — Археолог! Это прекрасно. Я люблю археологов. У меня был друг-археолог однажды, на Венере. Или это был палеонтолог? Нет, точно археолог. Он раскопал гробницу, которая оказалась не гробницей, а... — Ты вообще слышал вторую часть? — перебила она. — Про то, что я должна тебя убить? — Слышал, — он вздохнул. — Я всегда слышу эту часть. Это довольно популярная тема в моём кругу общения. «Привет, Доктор, мы должны тебя убить». «Здравствуйте, Доктор, вы приговорены к смерти». «Доктор, мы — Совет Теней, и мы требуем вашей немедленной экзекуции». Честно говоря, немного утомляет. Никто никогда не говорит «Доктор, мы должны тебя обнять» или «Доктор, мы принесли тебе чай и печенье». А жаль. Я люблю чай. И печенье. Особенно то, с джемом. Хотя то, с шоколадной крошкой, тоже неплохое. У меня тут где-то было... — он начал похлопывать себя по карманам, но поморщился от боли в ноге и остановился. — Ладно, потом. Ривер уставилась на него. В её голове что-то скрипело, какая-то шестерёнка, которая пыталась совместить образ из досье — образ Уничтожителя Миров, безжалостного монстра, убийцы миллиардов, — с этим человеком, который сидел на полу с простреленной ногой и искал в карманах печенье. Это не укладывалось в голове. Это просто не укладывалось. — Ты правда уничтожил свою планету? — спросила она. И атмосфера в зале изменилась мгновенно. Весёлость исчезла из его лица как стёртая ластиком. Он посмотрел на неё — долго, тяжело, — и в этом взгляде была такая глубина боли, что Ривер невольно отступила на полшага. Она видела боль раньше — на допросах, на тренировках, в глазах тех, кого ломали и перепрограммировали, — но это было другое. Это была боль, которую человек носил в себе тысячу лет. Боль, которая стала частью его, как дыхание или сердцебиение. Боль, которая никогда не проходила, а только притуплялась со временем, как старая рана, которая зажила снаружи, но продолжает болеть внутри. — Да, — сказал он. Его голос был тихим, почти шёпотом, но в тишине храма он прозвучал как удар колокола. — Я уничтожил Галлифрей. Я сжёг его вместе со всеми, кто на нём был. С далеками, с моим народом, с детьми, с женщинами, с мужчинами. С теми, кто любил меня. С теми, кого любил я. Я сделал это, чтобы остановить Войну Времени. Я сделал это, чтобы спасти всё остальное. И это сработало. И с тех пор я живу с этим. Он замолчал. Ривер молчала тоже. В зале было так тихо, что она слышала биение собственного сердца — медленное, размеренное, контролируемое. А где-то там, в его груди, бились два сердца. Два сердца, которые несли эту боль вдвое сильнее. — Ты не чудовище, — сказала она наконец. Её голос прозвучал тише, чем она хотела. — Чудовища не чувствуют боли за то, что сделали. Чудовища не помнят имена тех, кого убили. Чудовища не носят галстук-бабочку и не разговаривают с самими собой. Ты — что-то другое. — Что же? — спросил он с горькой усмешкой. — Я пока не знаю, — честно ответила она. — Но я собираюсь выяснить. И она опустила пистолет. Она сама не ожидала этого. Её рука, которая держала оружие пятнадцать лет, которая была натренирована не дрожать, не колебаться, не опускаться, — опустилась. Пистолет всё ещё был в её ладони, но дуло больше не смотрело на Доктора. Оно смотрело в пол. В золотую лужицу его крови, которая мерцала в свете далёкой звезды. — Ты опустила пистолет, — заметил он. Его голос был спокойным, но в нём проскользнула нотка удивления. — Ты действительно опустила пистолет. Почему? — Я же сказала, — ответила она. — Я хочу понять. — Понять что? — Понять, кто ты. Понять, почему ты сделал то, что сделал. Понять, зачем ты вообще живёшь, если носишь в себе такую боль. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Понять, почему ты всё ещё способен смеяться и есть печенье и разговаривать с самим собой, когда внутри тебя — вот это всё. Он долго смотрел на неё. Его глаза — эти невозможные, древние глаза — изучали её лицо, как будто видели его впервые и одновременно узнавали что-то давно забытое. А потом он улыбнулся. Не широко, как раньше, а мягко, почти печально. — Ты задаёшь правильные вопросы, Ривер Сонг, — сказал он. — Ты задаёшь вопросы, которые никто не задаёт. Это... необычно. И немного пугающе. В хорошем смысле. Или в плохом. Я ещё не решил. — Ты вообще можешь дать прямой ответ? — спросила она, и в её голосе впервые за всё время прозвучало что-то похожее на раздражение. Или на юмор. Она сама не поняла. — Нет, — ответил он честно. — Это одна из моих многочисленных проблем. Я уже говорил про список. Он очень длинный. Хочешь, я зачитаю? Там есть пункт «неспособность давать прямые ответы». Он где-то между «одержимостью печеньем» и «склонностью к опасным ситуациям». — Заткнись, — сказала она в третий раз, но на этот раз в её голосе не было резкости. Только усталость. И что-то ещё. Что-то, чему она не могла подобрать названия. Она протянула ему руку. Доктор посмотрел на её ладонь. На раскрытые пальцы. На линии судьбы, пересекающие кожу. На мозоли от рукоятки пистолета — маленькие, но заметные, если приглядеться. Он поднял глаза на неё — и в этом взгляде было что-то, чего Ривер не видела никогда раньше. Никто никогда не смотрел на неё так. Как будто она была чудом. Как будто она была ответом на вопрос, который он даже не смел задать. — Ты серьёзно? — спросил он. — Потому что если это трюк, чтобы заковать меня в наручники или что-то в этом роде, я предпочитаю знать заранее. У меня была аллергия на наручники в прошлой регенерации. Ну, не совсем аллергия, скорее... — Это не трюк, — перебила Ривер. — Это рука. Бери её, пока я не передумала. Он взял. Его пальцы были прохладными, длинными, с выступающими костяшками, и хватка была удивительно крепкой для человека, который только что потерял пол-литра крови. Ривер помогла ему подняться. Он покачнулся, опираясь на здоровую ногу, и на мгновение оказался очень близко — достаточно близко, чтобы она увидела тонкие морщинки в уголках его глаз, и золотые искорки в радужке, и то, как его галстук-бабочка окончательно съехал набок и теперь висел под углом в сорок пять градусов. От него пахло старыми книгами, озоном, чем-то сладким, как жжёный сахар, и чем-то ещё — чем-то древним, чем-то, что пахло временем и пространством и приключениями. — Спасибо, — сказал он просто. — Не за что, — ответила она. — Но если ты попытаешься сбежать, я прострелю тебе вторую ногу. — Понял, — он кивнул с серьёзным видом, хотя его галстук-бабочка, съехавшая набок, совершенно разрушала серьёзность момента. — Никаких побегов. Обещаю. По крайней мере в ближайшие... — он задумался на мгновение, — ...час. Может, два. Посмотрим. Я не очень хорош в долгосрочных обещаниях. У меня есть пункт в списке — «неспособность выполнять обещания». Он идёт сразу после «неспособности давать прямые ответы». — Ты невыносим. — Я знаю, — он улыбнулся — широкая, открытая улыбка, которая осветила всё его лицо и сделала его почти мальчишеским, несмотря на древние глаза. — Кстати, приятно познакомиться, Ривер Сонг. Археолог, который должен был меня убить, но передумал. Или отложил решение. Ты первая в этом списке. Обычно люди не откладывают. — Я не передумала, — поправила она. — Я отложила решение. Это разные вещи. — Отложенное решение, — он попробовал фразу на вкус, как будто это было название экзотического блюда. — Мне нравится. Это звучит как заголовок для романа. Или для концептуального альбома. Или для закона физики. «Теория Отложенного Решения». Нет, слишком длинно. Может, «Принцип Сонг»? Это лучше. Звучит научно. — Ты можешь хоть минуту не шутить? — Могу, — ответил он, и его улыбка стала чуть мягче. — Но это менее весело. А веселье — это важно. Особенно когда у тебя прострелена нога и ты сидишь в луже собственной крови. В такие моменты либо смеёшься, либо плачешь. Я выбираю смех. Это легче для спины. Ривер не нашлась, что ответить. Она просто стояла и смотрела на него — на этого человека, который истекал золотой кровью на полу древнего храма и шутил про концептуальные альбомы. И она думала: «Что я делаю? Что я, чёрт возьми, делаю?» Она только что предала всё, во что её учили верить. Она только что спасла человека, которого должна была убить. Она только что поставила крест на всей своей жизни. И ради чего? Ради мужчины в дурацком твидовом пиджаке и съехавшей набок бабочке, который говорил быстрее, чем думал, и думал быстрее, чем кто-либо, кого она знала. Но отступать было поздно. За стенами храма послышался гул двигателей. Знакомый звук. Десантные корабли Тишины. Они пришли за ней. Или за ним. Или за ними обоими. — Друзья? — спросил Доктор, и его лицо мгновенно стало серьёзным. — Коллеги, — сухо ответила она, поправляя пистолет в руке. — Тишина. Они меня вырастили. Если я не убью тебя, они убьют меня. Или перепрограммируют. Перепрограммирование — это больно. Он посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом. А потом сказал — просто, уверенно, как будто это было само собой разумеющимся: — Я не дам им тебя перепрограммировать. — Ты? — она усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Ты едва стоишь на ногах. У тебя прострелена нога. У тебя нет оружия. У тебя даже нет нормального галстука. Как ты собираешься им помешать? — У меня есть план, — ответил он. — Вернее, у меня есть зачаток плана. Или идея для плана. Или мысль, которая может стать планом, если ей дать немного времени и, возможно, чашку чая. Но в основе — да, план. Приблизительно. В общих чертах. — Ты безумен. — Да, — согласился он. — Но в хорошем смысле. В основном. Иногда в плохом, но мы не будем об этом сейчас. Сейчас важно то, что ты должна мне довериться. Ты можешь это сделать? Ривер посмотрела на него. На его лицо — молодое, но с глазами, которым была тысяча лет. На его руки, всё ещё испачканные золотой кровью. На его галстук-бабочку, которая теперь висела почти вертикально. На его улыбку — открытую, немного сумасшедшую, но странным образом обнадёживающую. — Я знаю тебя пять минут, — сказала она. — Лучшие пять минут в твоей жизни, я уверен, — ответил он. — Или худшие. Это зависит от того, как посмотреть. Но я обещаю тебе: если ты пойдёшь со мной, ты не пожалеешь. Может быть, умрёшь. Возможно, будешь ранена. Почти наверняка попадёшь в опасную ситуацию. Но ты не пожалеешь. Гул двигателей приближался. Слышны были уже не только двигатели, но и голоса — резкие, отрывистые команды. «Окружить периметр». «Цель внутри». «Взять живым или мёртвым, предпочтительно мёртвым». — Ладно, — сказала Ривер, убирая пистолет в кобуру. — Веди. Он просиял так, будто она подарила ему вселенную: — Отлично! Превосходно! Замечательно! У меня тут припаркован корабль. Вернее, не корабль. И не совсем припаркован. Но близко. Относительно. В пространственно-временном смысле. — Ты вообще умеешь говорить прямо? — Нет, — честно ответил он, хватая её за руку. — Это в списке. Пункт номер... э-э... я забыл номер. Но он там есть. И он потащил её вглубь храма, прочь от приближающихся солдат, и она бежала за ним, и её сердце колотилось в груди — но не от страха. От чего-то другого. От чего-то, чему она ещё не знала названия. Они пробежали через анфиладу залов, и где-то на полпути она поняла, что улыбается. Впервые за много лет — по-настоящему, без контроля и самоконтроля. Просто улыбается. Потому что этот безумный человек в съехавшей набок бабочке только что перевернул всю её жизнь с ног на голову. И где-то глубоко внутри себя она знала: это только начало.

***

Они бежали через лабиринт храма, и каждый шаг отдавался болью в ноге Доктора, но он не замедлялся. Ривер заметила это — заметила, как он прихрамывает, как его дыхание становится чаще, как золотая кровь продолжает капать на каменные плиты позади них, оставляя светящийся след, который любой преследователь мог бы прочитать как карту. Она заметила всё это и ничего не сказала. Она сама не знала, почему. Может быть, потому что он всё равно не остановился бы. Может быть, потому что она не хотела, чтобы он останавливался. Может быть, потому что в ней самой что-то изменилось — что-то, что она ещё не была готова признать, — и теперь её приоритеты были другими. Теперь она бежала не от цели, а с целью. И это было странно. Это было ново. Это пугало её больше, чем солдаты Тишины, которые приближались с каждой секундой. Храм вокруг них менялся. Коридоры становились уже, темнее, извилистее. Доктор сворачивал налево, направо, снова налево, и Ривер не понимала, как он ориентируется в этом лабиринте — он ведь был здесь впервые, она знала это из досье, — но он двигался с уверенностью человека, который провёл в этих стенах всю жизнь. Может быть, он запомнил дорогу, когда шёл сюда. Может быть, он каким-то образом сканировал храм своей звуковой отвёрткой. Может быть, ему просто везло. Ривер не знала, и это ей не нравилось. Она привыкла знать. Она привыкла контролировать ситуацию. А сейчас она бежала за человеком, которого знала пять минут, и понятия не имела, куда они направляются. — Сюда! — крикнул он, сворачивая в узкий проход, который Ривер даже не заметила. Он был скрыт за осыпавшейся колонной — маленький, тёмный, почти незаметный. Если бы она шла одна, она прошла бы мимо. Но Доктор нырнул в него без колебаний, и ей ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Проход вёл вниз. Ступени — старые, истёртые тысячами ног, которые ходили здесь тысячу лет назад, — уходили в темноту. Доктор включил звуковую отвёртку, и её зелёный свет выхватил из мрака стены, покрытые барельефами. Ривер мельком заметила изображения — те же существа с длинными конечностями и пустыми глазницами, что и на главном входе, — но у неё не было времени их разглядывать. Они спускались всё ниже и ниже, и звуки погони становились тише, отдалённее, пока не стихли совсем. — Куда мы идём? — спросила она, когда они наконец остановились перевести дыхание. Они были в маленькой круглой комнате без окон, с единственной дверью, через которую вошли. Стены здесь были гладкими, без барельефов, и в центре комнаты стояло что-то похожее на колодец — тёмный провал, уходящий в неизвестность. — На задний двор, — ответил Доктор, тяжело дыша и прижимая ладонь к раненой ноге. — Там я припарковал ТАРДИС. Задний двор — это, конечно, громко сказано. Там просто кусок скалы, поросший... ну, не травой, травы здесь нет, атмосферы нет, но там растут такие синие штуки, которые светятся. Очень красиво. Я хотел их изучить, но меня отвлёк темпоральный маяк, а потом появилась ты и выстрелила мне в ногу, так что изучение пришлось отложить. — Ты говоришь о светящихся растениях, когда за нами гонится отряд убийц? — Я всегда говорю о растениях, когда за мной гонится отряд убийц, — ответил он, выпрямляясь. — Это успокаивает. И отвлекает от боли в ноге. Кстати, о ноге — у тебя случайно нет с собой бинта? Или регенеративного геля? Или хотя бы пластыря? У меня где-то был пластырь, но я, кажется, оставил его в другом пиджаке. — У меня есть аптечка в корабле, — сказала Ривер. — Но корабль на другой стороне храма. — Значит, воспользуемся моей аптечкой. Она в ТАРДИС. Там есть всё. Ну, почти всё. Там нет пластырей с динозаврами — я их люблю, но они закончились. И нет супа. ТАРДИС не варит суп. Она говорит, что это ниже её достоинства. Ривер уставилась на него: — Твой корабль... говорит? — Конечно, говорит. Она очень разговорчивая. Иногда она не замолкает часами. Правда, я не всегда её понимаю — она общается через телепатическую связь, а у меня с этим бывают проблемы, особенно по утрам. Но в целом мы ладим. Она — мой лучший друг. После... — он замолчал на мгновение, и его лицо на секунду стало грустным, — ...после многих других лучших друзей. Ривер не стала спрашивать, кого он имел в виду. Что-то в его голосе подсказало ей, что этот разговор лучше отложить. Вместо этого она выглянула в коридор, прислушиваясь. Тихо. Солдаты либо потеряли след, либо пошли в другом направлении. — Ладно, — сказала она. — Веди меня к своей ТАРДИС. Но если это ловушка... — Это не ловушка, — перебил он. — Ловушки — это когда я заманиваю далеков в хронопетлю. А это — приглашение. Совершенно другое. Ну, пошли. Нам ещё идти минут пять, если я правильно помню дорогу. Если неправильно — минут двадцать. Или мы вообще заблудимся и умрём здесь. Но будем надеяться на лучшее. И он снова схватил её за руку и потащил за собой. Они выбрались из храма через маленькую боковую дверь, которую Ривер не заметила бы, даже если бы прошла мимо неё десять раз. Она была скрыта за грудой камней и выглядела как часть стены, но Доктор нажал на какой-то незаметный выступ, и стена сдвинулась, открывая проход наружу. Ривер мысленно сделала заметку: он знал об этой двери. Знал до того, как вошёл в храм. Возможно, он изучил планы заранее. Возможно, он просто очень наблюдателен. В любом случае, это было полезно. Снаружи их встретила всё та же безжизненная поверхность луны — серая, каменистая, покрытая слоем мелкой пыли. Но здесь, на заднем дворе храма, действительно росли те самые «синие штуки», о которых говорил Доктор. Это были растения — или что-то, похожее на растения, — с длинными, тонкими стеблями и светящимися голубыми бутонами на концах. Они росли прямо из камня, без почвы, без воды, без воздуха, и их свет был мягким и пульсирующим, как сердцебиение. Ривер на мгновение засмотрелась на них. Она никогда не видела ничего подобного. В Академии им показывали только то, что имело практическое применение. А это — это было просто красиво. Просто и бессмысленно красиво. — Они питаются космической радиацией, — сказал Доктор, заметив её взгляд. — Преобразуют её в свет. Удивительная адаптация. Я таких ещё не встречал. Хотя однажды видел похожие на спутнике Юпитера — но те были красными. А эти синие. Интересно, почему синие? Может быть, другой тип радиации? Или другой тип хлорофилла? Или у них вообще не хлорофилл, а что-то другое? Надо будет взять образец. — Ты серьёзно? — Ривер повернулась к нему. — За нами гонится отряд убийц, у тебя прострелена нога, мы стоим на мёртвой луне без атмосферы, а ты думаешь о том, чтобы взять образец растения? — А когда ещё? — искренне удивился он. — Если не сейчас, то когда? Завтра мы можем быть в другой галактике. Или в другом времени. Или мёртвыми. Особенно если те ребята, — он махнул рукой в сторону храма, — нас догонят. Так что лучше взять образец сейчас. Он вытащил из кармана какой-то маленький контейнер, наклонился к ближайшему растению — поморщившись от боли в ноге, — и аккуратно отломил кусочек светящегося стебля. Положил его в контейнер, закрыл крышку и убрал обратно в карман. — Вот, — сказал он удовлетворённо. — Теперь у нас есть образец. Идём. ТАРДИС стояла в сотне метров от храма, среди скал. Ривер увидела её и остановилась. Она видела изображения ТАРДИС в досье — старая полицейская будка середины двадцатого века, синяя, с надписью, которую невозможно прочитать, потому что она на галлифрейском. Но видеть на экране и видеть своими глазами — это разные вещи. ТАРДИС была... не такой, как она ожидала. Она была меньше. Скромнее. Она стояла среди серых скал и светящихся растений, и её синий цвет казался почти вызывающим на фоне этого мёртвого пейзажа. Как будто она говорила: «Я здесь, и мне всё равно, что вы думаете». — Это твой корабль? — спросила Ривер. — Это ТАРДИС, — ответил Доктор, и в его голосе прозвучала такая гордость, такая нежность, какой она у него ещё не слышала. — Машина времени и пространства. Внутри больше, чем снаружи. Ей больше тысячи лет, и она — самое прекрасное, что есть во вселенной. Ну, после печенья с джемом. И после чая. И после... — он бросил на Ривер быстрый взгляд, — ...некоторых людей. — Внутри больше, чем снаружи? — переспросила она, игнорируя последнюю часть фразы. — Этого не может быть. Это противоречит законам физики. — Да, — согласился он, распахивая дверь. — Противоречит. Заходи. Ривер шагнула внутрь. И замерла. Её разум, натренированный на анализ и оценку, на мгновение просто... остановился. Потому что то, что она видела, не укладывалось ни в одну известную ей парадигму. Огромный зал — нет, не зал, пространство, уходящее в бесконечность, — с коралловыми колоннами, которые поднимались к невидимому потолку. Пульт управления в центре, светящийся золотым и зелёным, с рычагами и кнопками и мониторами. Пандусы, ведущие куда-то вверх и вниз. Коридоры, расходящиеся во все стороны. И свет — мягкий, золотистый, идущий неизвестно откуда, как будто само пространство светилось изнутри. И запах. Запах старого дерева и электроники, и чего-то ещё — чего-то живого, чего-то, что невозможно было описать словами. — Это невозможно, — прошептала она. — Знаю, — ответил Доктор, закрывая дверь. — В этом вся суть. Он прошёл мимо неё к пульту управления, слегка прихрамывая, и начал нажимать какие-то кнопки. ТАРДИС загудела — низкий, вибрирующий звук, который, казалось, проходил сквозь всё тело. Центральная колонна задвигалась — вверх-вниз, вверх-вниз, — и Ривер почувствовала, как пол под ногами завибрировал. Они взлетали. Или, точнее, они перемещались — она не знала, как это называть, потому что ни одна технология, которую она изучала, не работала так. — Куда мы летим? — спросила она, хватаясь за поручень. — Понятия не имею! — весело ответил он. — Это лучшая часть. Я никогда не знаю, куда мы летим. Так интереснее. — Ты ведёшь корабль и не знаешь, куда он летит? — Ну, технически, ТАРДИС сама решает, куда лететь. Я только... предлагаю. Нажимаю кнопки, дёргаю рычаги. А она уже выбирает маршрут. Иногда она меня слушается. Иногда нет. У нас сложные отношения. ТАРДИС дёрнулась — довольно сильно, так что Ривер пришлось вцепиться в поручень обеими руками, — а потом всё стихло. Гул стал ровным и спокойным. Они были в полёте. Где-то в космосе. Или во времени. Или и там, и там. Ривер не знала, и впервые в жизни её это не беспокоило. Доктор повернулся к ней, всё ещё стоя у пульта, и его лицо было странным — смесь триумфа, любопытства и чего-то ещё. Чего-то, похожего на благодарность. — Ну вот, — сказал он. — Мы в безопасности. По крайней мере, пока. Солдаты Тишины не могут отследить ТАРДИС в полёте. У них нет таких технологий. Так что у нас есть время. — Время для чего? — Для чая, — ответил он, как будто это было само собой разумеющимся. — И для разговора. Ты хотела поговорить, помнишь? Ты выстрелила мне в ногу, чтобы поговорить. Это было экстремально, но эффективно. Так что давай поговорим. Но сначала чай. Он развернулся и зашагал куда-то вглубь ТАРДИС, и Ривер, поколебавшись секунду, пошла за ним. Кухня — или, точнее, комната, которая служила кухней, гостиной и библиотекой одновременно, — была маленькой и захламлённой. Вдоль стен тянулись книжные полки, забитые книгами всех размеров и цветов, некоторые выглядели так, будто им было несколько тысяч лет. Посередине стоял круглый стол, заваленный бумагами, деталями от каких-то механизмов и пустыми чайными чашками. У стены притулился диван с продавленными подушками и пледом, скомканным в углу. А в центре всего этого великолепия, на небольшой плите, стоял чайник — вернее, то, что Доктор называл чайником. Это была стеклянная конструкция с трубочками и лампочками, которая булькала зелёной жидкостью и периодически выпускала струйки пара. — Это не чайник, — заметила Ривер, останавливаясь в дверях. — Это очень продвинутый чайник, — возразил Доктор, не оборачиваясь. — Он заваривает чай с вероятностью восемьдесят три процента. В остальных семнадцати процентах получается либо суп, либо антиматерия. Но сегодня, я чувствую, будет чай. У меня хорошее предчувствие. — Ты держишь на своём корабле прибор, который с семнадцатипроцентной вероятностью создаёт антиматерию? — Я оптимист, — он повернулся к ней и протянул чашку. — Держи. Осторожно, горячее. Ривер взяла чашку. Она была фарфоровой, старомодной, с голубым цветочным узором — явно земной, явно ручной работы. Чай внутри был золотистым и пах корицей, и чем-то ещё — чем-то неуловимым, от чего у неё слегка закружилась голова от одного запаха. — Что это за чай? — спросила она подозрительно. — Чай с планеты Флора-9, — ответил он, усаживаясь на диван со своей чашкой. — Он слегка галлюциногенный, но только если выпить больше трёх чашек. Мы ограничимся одной. Он помогает расслабиться. А тебе, — он посмотрел на неё поверх чашки, — явно нужно расслабиться. Ты напряжена, как натянутая струна. Я слышу это в твоём голосе. Вижу в твоей позе. Чувствую в том, как ты держишь чашку — так, будто это граната. Ривер посмотрела на свою руку. Он был прав. Она держала чашку так, как держала бы оружие. Она заставила свои пальцы расслабиться — это было труднее, чем она ожидала, — и сделала глоток. Чай был горячим, сладким и оставлял странное покалывание на языке. И, кажется, он действительно помогал. Её плечи, которые были подняты к ушам последние несколько часов, чуть-чуть опустились. — Ты сказал, что знаешь меня, — начала она, глядя в чашку. — В храме. Когда говорил о досье. Ты сказал это так, будто знаешь обо мне что-то, чего нет в досье. Что это значит? Доктор отпил из своей чашки, и его лицо стало задумчивым: — Это значит, что я встречал тебя раньше, Ривер Сонг. Много раз. Для меня — раньше. Для тебя — позже. Наши временные линии... они идут в противоположных направлениях. Как две реки, текущие навстречу друг другу. Когда я встречаю тебя — я уже знаю, кто ты. А ты ещё нет. И наоборот. Ривер поставила чашку на стол. Её сердце билось чаще, чем ей хотелось бы. — Ты хочешь сказать, что в моём будущем — я встречу тебя снова? Но ты ещё не будешь знать меня? — Именно, — кивнул он. — Это как читать книгу с двух сторон. Я читаю с начала, ты — с конца. Где-то посередине мы встречаемся. И это... — ...самое прекрасное, что с тобой случилось? — Откуда ты знаешь? — Ты уже говорил это, — сказала Ривер. — В другой раз. Для меня — в будущем. Для тебя — в прошлом. Ты сказал это, и я записала это в свой дневник. Она вытащила из кармана маленький синий блокнот — тот самый, который он дал ей в другой версии их встречи, — и протянула ему. Доктор взял его с таким благоговением, будто это была священная реликвия. Он пролистал несколько страниц, и его лицо озарилось улыбкой. — Это мой почерк, — сказал он. — На первой странице. «Ривер Сонг. Храни этот дневник. Он спасёт тебе жизнь». Я написал это. Я ещё не написал, но уже написал. — Он поднял глаза на неё. — Ты знаешь, что это значит? — Что ты сумасшедший? — Кроме этого, — он улыбнулся шире. — Это значит, что мы справимся. Что бы ни случилось — мы справимся. Потому что где-то в будущем я уже знаю тебя. И где-то в прошлом ты уже знаешь меня. И мы оба — одно и то же. Две половины одного уравнения. Две страницы одной книги. Два... — Заткнись, — сказала она, но на этот раз в её голосе не было резкости. Только тепло. И что-то, похожее на надежду. Он заткнулся. И улыбнулся. И где-то в глубине ТАРДИС, среди коралловых колонн и бесконечных коридоров, время продолжало течь в обе стороны сразу.