Ебемся и плачем

      Когда крики наполняют душный зал, а густую тьму разрезают лишь алые вспышки софитов, Ландо наконец-то чувствует, как в этой вакханалии чужих голосов, влаге незнакомых тел и раскованности движений на кончике его языка оседает терпкий вкус свободы. Потому что вина за эту беснующуюся в агонии толпу целиком на нём. Это он своим голосом раз за разом доводит фанатов до безумия. Это его язык сводит с ума и парней, и девушек, которые, однажды приобщившись к таинству их концертов, не могут противиться желанию вернуться снова. Ландо знает, что хорош, но этого недостаточно, потому что он хочет больше. Он тот, кто играет с огнём, тот, кто нарушает запреты. Тот, кто, будучи фронтменом группы, влажно целует гитариста на глазах у всех под вой ошалелой толпы. Грязные танцы на сцене, откровенный флирт с залом – это то, что делает его таким особенным. Но ему по большому счёту плевать. Внимание, которое достаётся так легко, не стоит даже его улыбки. Любой в толпе отдался бы ему без раздумий за одно только право коснуться его тени. Но ему нужен Он. Тот, кто стоит по правую руку с дорогущей гитарой и вселенским спокойствием наперевес. Тот, кто холодит атмосферу зала, но только больше этим заводит. Такой притягательный в своём безразличии и такой чертовски одарённый в музыке…       Ландо Норрис всегда был баловнем судьбы, и он знал это наверняка. Взращенный, чтобы стать звездой, он с ранних лет сиял, ослепляя и друзей, и врагов. Когда твои родители ставят на кон всё ради твоей карьеры, облажаться нельзя. Он и не облажался. Детство на сцене в роли примерного мальчика, а потом бунтарский переходный возраст, который вознёс его на недосягаемый пьедестал. И всё ради того момента, когда его менеджер посчитал, что нужен кто-то, кто бы оттенял этот звёздный блеск на сцене, кто-то, кто сбавлял бы обороты и уравновешивал вздорного мальчишку. Так в его жизни и появился Он. Оскар, мать его, Пиастри – мощная глыба льда по ошибке названная человеком. В день их первого знакомства Норрису показалось, что неплохо было бы завалить парня этой же ночью в роскошном номере отеля. Но спустя минут пятнадцать красноречивого рассказа Оскара о его пути в музыке и о том, какое вдохновение ему дарил своим примером Ландо, последнему уже было скучно.       – Кого ты привёл, Зак? Мне хватает фанатов в толпе, – Норрис капризно прерывает рассказ Оскара и обращается к менеджеру со скучающей физиономией.       – Ландо, не веди себя так! Он буквально слышит, что ты говоришь…       – Я говорю то, что хочу. Этот пацан – обычный фанбой, он вообще гитару в руках держать умеет?       Оскар умел, как оказалось позже. Он и правда был чем-то вроде вундеркинда. Ужасно вдумчивый и расчётливый, не прощающий себе никаких ошибок. Со временем они все-таки смогли выйти на нейтральный уровень общения, можно сказать, сработались и в каком-то смысле даже спелись. Но друзьями… друзьями их было не назвать. Оскар был мил, но отстранён. Попросишь – сделает. Однако не задержит взгляд и на долю секунды дольше, чем положено. И как же, сука, это выводило Ландо из себя. Он родился голодным и получал всё, что хотел. Всегда. Но почему тогда Оскар стал его навязчивой мыслью? Последней перед сном и первой после. Словно Икару хотелось достать до солнца, а получалось только обжигаться раскалённым холодом. Хотя Норрис и прекрасно понимал, что виной всему только его длинный язык без костей, отступать так просто он отказывался. Игра безусловно стоила свеч, и Ландо сам не понял, в какой момент всё стало так серьёзно. Касаться Оскара, смотреть ему в глаза, таскать его в турах за собой по всяким популярным местечкам. Не отпускать – стало чудовищной, разрушающей привычкой. Но было ещё кое-что. Норрис никогда не славился безупречной репутацией, а его ночные похождения всегда становились достоянием общественности, украшая заголовки жёлтой прессы. Честно говоря, ему это даже льстило. Только со временем это превратилось в тяжёлую борьбу с самим собой, с Оскаром, который засел так глубоко в голове, мешая упиваться собственными грехами. Хотелось быть настоящей рок-звездой, не позволяя своей постели остыть, а своей молодости бесследно ускользнуть. Но вместе с тем хотелось только его. И это становилось проблемой…       Новый город, новая сцена и совсем обычный рёв фанатов, передающий всю любовь толпы. Норрис уходит со сцены искрящийся эмоциями и энергией. Он однозначно хочет продолжить эту ночь, в которой позволит себе всё и напрочь забудет об этой проступающей жилке на шее гитариста и сильных руках, которые гипнотизировали его весь концерт. Сегодня не хочется играть в игры, судорожно обдумывая следующий ход. Хочется сорванной глотки, пьяного рассудка и очень грязного траха с очередным незнакомцем. Убиваться по кому-то, будучи таким желанным для тысяч, кажется Ландо совсем не крутым. Поэтому, вызвонив своих хороших знакомых в этом городе, он направляется в сердце ночной жизни, в самую гущу событий. Ландо поёт знакомые песни громко и фальшиво – потому что для себя. Он напивается так, что совсем перестаёт контролировать свои подчас нелепые движения. Он улыбается и смеётся с друзьями, позволяет чужим рукам зажимать себя у стен и бесстыдно лапать везде, где захочется. Только легче не становится.       – Почему бы тебе не сменить своего гитариста? Я вполне сносно играю на гитаре, – участливо интересуется Карлос у друга, когда оба окончательно пьянеют.       Ландо на секунду мешкает, а потом слабо улыбается, пожимая плечами. Сменить Оскара… Звучало как чудовищная насмешка. В этом случайном моменте этой случайной ночи становится неожиданно противно и паршиво. Жизнь не делится на до и после, да и совсем не бьёт обухом по голове – просто тихо сообщает, что сейчас он должен быть не здесь и не с этими людьми. Это всё не то. Норрис спешно бросает друзьям, что собирается отойти в туалет, и в целом его нельзя обвинить во лжи. Только вместо справления естественной нужды он на автомате набирает до боли знакомые цифры.       – Оск, забери меня, пожалуйста, – нервно шепчет, сейчас больше всего на свете боясь получить отказ.       Пиастри молчит, а у Ландо земля из-под ног уходит от этого странного липкого страха. Страха остаться сегодня без Него.       – Где ты? – Оскар говорит это так спокойно, что Норрис не верит своим ушам.       – Я скину тебе геолокацию, только приезжай скорее. Пожалуйста, Оскар, – заставить голос не дрожать удаётся с большим трудом.       Ландо возвращается к друзьям и придумывает самую глупую причину на свете, чтобы убраться отсюда подальше. По выражению лица ребят он видит, что никто особо то и не верит в его россказни, только ехидно улыбаются, наверное, думая, что парень уже подыскал кого-то в своем вкусе для качественного совместного времяпрепровождения. А потому его легко отпускают на вольные хлеба в паре со скользким напоминаем о важности предохранения. Еле выпутываясь из удушающего переплетения тел, Норрис просачивается на улицу. Как по зову сердца – ровно в тот момент, когда Оскар глушит фары своего байка и снимает шлем. Дыхание спирает от того, как Ландо сейчас хочется его обнять, но он держится, только нетвёрдой походкой сокращает расстояние между ними.       Оскар смотрит молча, но в его глазах мелькает отблеск брезгливости, заметив который, Ландо криво улыбается. Противно ему, да? Видеть перед собой пьяную потаскуху, а не того примерного мальчика, которого считал своим кумиром.       – Поехали, – Пиастри пренебрежительно кидает через плечо слово, что вмиг уносит тёплый июльский ветерок.       Он выглядит не шибко довольным своей участью сиделки для избалованного мальчишки с шилом в пятой точке. Только всё равно как-то чересчур аккуратно надевает второй шлем на чужую голову, почти нежно фиксируя его под подбородком.       – Держись крепко, – предупреждает Пиастри, перекидывая ногу через байк.       Мог бы и не говорить. Серьёзно, свою возможность стиснуть Оскара в объятиях Норрис не упустит ни за какие сокровища мира. Шанс уткнуться в чужую шею, вдыхая неуловимый аромат такого желанного тела, не променяет ни на что. Ландо мажет даже от такой примитивной близости. И слава богу, что Оскар не видит, насколько сильнее действует на Норриса его присутствие, чем бутылка текилы.       Порывы ветра ласкают лицо и незакрытые участки кожи, город, пролетающий мимо них яркими огнями, делает Ландо немного сентиментальным, и он ближе жмётся к своему напарнику. Своему. Всё бы отдал за право присвоить Оскара. За возможность называть его своим каждый день и даже всю жизнь.       Когда они подъезжают к отелю, Оскар молча останавливает байк. Также молча паркует его и снимает с Ландо шлем. В том же непробиваемом молчании они поднимаются на свой этаж. Номера у них отдельные – благо бюджета группе хватает. И как бы Ландо ни упрашивал, Зак ещё ни разу не позволил себе забронировать им общий номер. Что ж, пора Норрису самостоятельно решить это чудовищное недоразумение.       – Оск, побудь со мной. Мне плохо, а каким ты будешь напарником, если бросишь меня в таком состоянии? – Фронтмен заламывает брови и смотрит побитой собакой, медленно увлекая гитариста за собой.       Пиастри тяжело выдыхает, бросает быстрый взгляд на свой номер и всё равно идёт за Ландо, так и не научившись отказывать парню. Стоит им войти в комнату, как Норрис, успев только разуться, сразу плюхается на кровать, а Оскар застывает посреди помещения, не зная, куда себя деть.       – Оскар, иди сюда, пожалуйста, – он знает, что это странно, но сейчас плевать.       Страннее только то, что Оскар и правда подходит ближе, возвышаясь над кроватью, и падает на неё же, когда Ландо не мешкая тянет его на себя. В глазах Пиастри читается замешательство, но Норрис слишком пьян, чтобы обращать внимание на такие глупости. Он притягивает парня к себе и по-медвежьи обнимает, не позволяя ситуации стать хоть сколько-нибудь нормальной.       – Оск, мне так нужно, – успокаивает фронтмен абсолютно будничным тоном так, будто дело не стоит и выеденного яйца.       – Ландо, тебе стоило позвать к себе кого-то из бара, – Пиастри морщится, но всё равно произносит эти слова.       – Я тебя хочу, – честно и без тени сомнения произносит Норрис.       – Ландо, я не…       – Оскар, пожалуйста, всего один раз, – Ландо говорит вкрадчиво и смотрит прямо в глаза, убеждая.       – Это неправильно, – железная аргументация всегда была сильной стороной Пиастри.       – Это очень правильно! Раздень меня, разденься сам и докажи наконец-то, что ты не грёбаный девственник, – терпение потихоньку покидает и без того не славившегося хорошей выдержкой Норриса.       Ландо отлипает от Оскара, но только, чтобы стянуть с себя футболку и попробовать так же повторить свой успех с футболкой Пиастри. Гитарист предпринимает слабую попытку оттолкнуть пьяного фронтмена, но в конечном итоге все же позволяет лишить себя верха. После этой маленькой победы Норрис снова возвращается в руки Оскара, стремительно оставляя горячие и влажные поцелуи на чужой шее.       – Блять…– тяжело оставаться красноречивым в подобной ситуации, но Пиастри отчаянно старается.       – Не хочешь – не смотри, не целуй, возьми сзади и представляй миловидную девчонку вместо меня. Только, пожалуйста, не оставляй сейчас, мне очень нужно, – Норрис почти задыхается, пока лепечет это. Оскар такой красивый и совсем близко, в его кровати.       Ландо похолодевшими кончиками пальцев касается лица Пиастри, робко укладывая их на чужие скулы. Глупое сердце бьётся так заполошно… Эта немая сцена отзывается белым шумом в ушах и чертовски накаленным напряжением между двумя телами. Первым срывается Оскар. Он наконец не выдерживает и опрокидывает полуголого Ландо на спину, оголтело стягивая с него штаны вместе с бельем. Затем снова безапелляционно перекатывает того на живот, оставляя ощутимый шлепок на чужой ягодице. Норрис слышит за спиной как шелестит одежда Пиастри и только молиться, чтобы гитарист не сбежал пока сам он находится в таком уязвимо стыдном положении, с выпяченным голым задом в ожидании своего принца на скоростном байке. Какая глупость. Но Пиастри возвращается, накрывает чужое тело своим, щедро одаривая собственным теплом и попутно оставляя робкий поцелуй где-то в районе чужой лопатки. Ландо млеет так стремительно и так позорно жаждет внимания Оскара.       Пышные ягодицы вздымаются высоко в поиске такого необходимого контакта кожи к коже. Ландо зарывается лицом в подушку, прогибаясь в пояснице до хруста, и поворачивает голову набок лишь для того, чтобы хоть одним глазком наблюдать за своим личным искушением. Большие тёплые руки ложатся на узкую талию, сжимая и плавно скользя к ложбинке над копчиком. В любом другом состоянии Норрису было бы стыдно задыхаться от таких бесхитростных ласк, но не сегодня, не под Ним. Парень ловит каждое чувственное прикосновение к своему раскалённому телу, табунами мурашек отзываясь на столь долгожданную нежность. Но Пиастри не спешит, а Норрис слишком пьян, чтобы спорить.       – Не пожалеешь наутро?       – Нет, – почти со стоном отвечает Ландо, двигаясь навстречу столь желанным рукам.       – Не стыдно будет, что тебя взял какой-то фанат? – Пиастри фыркает, а Норриса холодным потом прошибает.       Он помнит. Всё ещё болит. Не забыл.       – Оск, прости… Я ведь не знал тебя…       – Ты и сейчас не знаешь.       Ландо не успевает ничего ответить, как в него проникает смазанный леденящим лубрикантом палец. Ему бы собраться, объяснить всё Пиастри, но он пьян, возбуждён до предела и так нуждается в этой близости. Как на зло, вместо мудрых слов из алчного рта рвутся только рваные всхлипы. Оскар растягивает его до ужаса медленно, со вкусом, задерживаясь на каждой фаланге пальца и почти нехотя добавляя второй, а затем и третий. Фронтмен под ним почти плачет от сладкой патоки, струящейся по венам. Чувства странные, непривычные румянят кожу на груди и щеках, заставляя ослабленные блаженной негой колени бесстыдно разъезжаться в стороны. Наконец пальцы с ужасно пошлым хлюпающим звуком пропадают, оставляя за собой лишь пустоту, которую Пиастри отчего-то не спешит заполнить чем-то более весомым. Он только опускает свои огрубевшие от постоянной игры на инструменте ладони на бархатную кожу мягких половинок, горячо сминая их и разводя в стороны. Поцелуи в спину прожигают кожу, и Ландо почти трясёт от таких маленьких, казалось бы, совсем незначительных, действий Оскара. Собственная отзывчивость не на шутку пугает, но стоит крупной головке издевательски проехаться по сжатому колечку мышц, как в черепной коробке вмиг пустеет, а всё, что Ландо может теперь – это лишь отчаянно хныкать и, закатывая небесного цвета глаза, просить большего. Пиастри мучает и изводит, с хирургической точностью постепенно срывая все предохранители и обнажая чужую слабость вперемешку с глубокой потребностью. Он входит. Но делает это слишком аккуратно, почти бережно, позволяя Ландо привыкнуть. Неспокойную грудь разрывает от переизбытка эмоций, Норрис так нуждается в большем, хочет всего Пиастри здесь и сейчас. Но гитарист двигается предательски медленно, заставляя каждой клеточкой тела прочувствовать эту близость. Так блядски мало и так много одновременно.       – Оскар, – в слезах умоляет надтреснутым голосом, – пожалуйста, быстрее.       – Не хочу, – совсем легко произносит Пиастри.       Ландо привык, что его берут быстро, жёстко, без вспышек лишних чувств, неуместных в такие моменты. Оскар же топит его в нежности, страшно близко подбираясь к сжимающемуся сердцу. Норрис хочет, чтобы ему, как обычно, причинили чёртову боль, чтобы сломали, чтобы без чувств. Но с Оскаром совсем не так. Пиастри сильными и надёжными руками заботливо оглаживает всё его тело. Толчки вязкие, глубокие, попадают каждый раз по простате так, словно острой иглой забивают под кожу лишь одно имя. Гитарист оставляет ласковый, почти невинный поцелуй на заплаканной щеке, затем накрывает своей ладонью кулак Норриса, до побелевших костяшек сжимающий простынь. Кожа к коже, дыхание одно на двоих, даже стук сердца набатом звучит в унисон.       – Я… я не заслужил.       – Тише. Ты заслужил всё, что у тебя есть, и даже больше. Сердце моё ты тоже заслужил, даже если оно тебе самому и не нужно, – шепчет Оскар.       И наконец ускоряется, вколачивает в кровать так, что Норрис окончательно теряет связь с реальностью. Изо рта рвутся уже не лёгкие стоны, а настоящий крик, в котором Ландо заходится, не помня себя от удовольствия. Чёрт, как же много даёт ему Оскар. Как легко восполняет всё, в чём Норрис нуждался, но не смел даже мечтать. Так хорошо, так удивительно хорошо. Спокойно. В этой безумной пляске похоти абсолютно спокойно и безопасно. Безупречно контролируемое абсолютное падение.       Последним гвоздём в крышку гроба Ландо становится яркий укус, который Оскар преподносит ему как самый ценный дар, смыкая челюсть на чужом загривке в собственническом жесте. Норрис даже не сразу замечает за всем этим «слишком», как толчки постепенно прекращаются, сменяясь ощущением сбитого горячего дыхания на загорелых плечах. У фронтмена пелена перед глазами, но, когда Оскар выходит из его тела, Ландо недовольно скулит, чувствуя себя покинутым и уязвлённым. Он не успевает начать возмущаться, как его переворачивают на спину. Больше глазами видит, чем осознаёт разумом, что всё ещё не кончил.       – Оск…       – Заткнись и наслаждайся, – прерывает на полуслове и сразу же обхватывает чужое возбуждение.       Оскар вряд ли часто делал что-то подобное, но рвения ему не занимать. Гитарист берёт в рот почти сразу, старательно втягивая щёки и насаживаясь глубже, глотательными движениями доводя до безумия. Сил у Ландо хватает только на то, чтобы вплести пальцы в мягкие пшеничные волосы, несильно оттягивая их. Он не может сейчас думать ни о чём другом, кроме того, как упоительно красиво белая кожа Оскара выглядит между его разведенных смуглых ног. Закинуть одну из них на широкую, надёжную спину, трепетно проводя всей стопой по выпирающей лопатке, кажется сейчас верхом интимности. Норрис плавится в чужих руках, практически переставая существовать для всего остального мира. Катарсис возносит его к небесам, несмотря на то что в посмертной жизни путь туда ему был бы однозначно заказан. Впервые такой сильный оргазм настигает того, кто больше всего гордился своими бесчисленными победами на любовном фронте. Пару десятков секунд требуется Ландо, чтобы спуститься с небес на землю и прозреть после созерцания божественного сияния, но стоит ему перевести взгляд вниз, как сердце снова заходится в предсмертном танце. Там, где ещё недавно Пиастри пошло и грязно дарил ему ни с чем не сравнимое наслаждение, сейчас открывалась совсем иная картина. Оскар одной щекой лежал на его бедре растрепанный, мягкий и внимательно вглядывающийся своими медово-карими глазами прямо в душу. Совсем как преданный пёс у ног своего хозяина. А у Ландо ком к горлу подступает от того, сколько несправедливого он успел наговорить этому человеку, твёрдому, как камень, и в то же время ужасно хрупкому, как фарфор.       – Оскар, пожалуйста, поцелуй меня, – просить, а не приказывать, начинает входить в привычку.       Пиастри, наверное, впервые в жизни не мешкает, приближаясь к чужому лицу. Он чмокает фронтмена в уголок губ и так счастливо улыбается своей маленькой шалости, что ужасным преступлением со стороны Норриса было бы не притянуть его обратно для глубокого и чувственного, первого у них, настоящего поцелуя. Отрываясь, Ландо расфокусированно смотрит ему в глаза, в следующую же секунду прижимая к себе, обнимая всем телом – ногами, руками, чтобы никуда не делся, не сбежал. Всё равно не отпустит, никуда и ни за что.       – Мне, кажется, пора. Ты же сам говорил, что нет большего греха, чем остаться на ночь и испортить впечатления от хорошего секса, – Оскар говорит это искрящимся весельем голосом, но затаённое ожидание просьбы остаться ему не скрыть.       – Кто тебе сказал, что у нас был хороший секс? – так же легко смеётся в ответ Ландо.       – Тебе совсем не понравилось? – Оскар в секунду мрачнеет, а его тело ощутимо напрягается в руках фронтмена.       – Придурок, мы занимались не сексом, мы занимались любовью, – придушил бы, если б мог, за эту привычку делать выводы, опережая события.       – Как-то совсем приторно и избито, мне кажется, ты исписался, – красивая улыбка снова украшает красивое лицо.       – Не язви, иначе… не знаю, что иначе. Придумаю утром. А сейчас не смей меня выпускать из своих объятий, – Ландо полностью капитулирует, отчаянно нуждаясь в чужом присутствии.       – Мне казалось, моя компания тебе не очень-то приятна, – не упускает возможности уколоть Оскар.       – Придурок… какой же ты придурок, – вразрез с недовольным ворчанием Ландо лишь сильнее обнимает, утыкаясь носом в мощную шею.       После наступления устойчивого, обволакивающего молчания Оскар всё же решается нарушить гармонию и несмело шепчет охрипшим голосом:       – Нам, кажется, всё-таки надо это обсудить.       – Что «это»?       – Всё, что произошло сегодня, и всё, чем сегодня кончилось.       – Оскар… Ты очень душный, знаешь это? Дело в том, что ты без ума от меня, – Ландо осекается, видя тяжелеющий взгляд Пиастри, – Оск, прости меня за то, что я тогда тебе сказал и как отнёсся к твоей истории. Я правда ощущаю изъедающую вину, но я ведь не могу изменить то, что было, правда? Зато я могу любить тебя сейчас так, как ты этого всегда заслуживал. Идёт, здоровяк?       – Любить…?       – Любить, обожать, холить и лелеять. Но на тебе будет обязательств не меньше.       – Например?       – Хочу, чтобы ты при всех называл меня принцессой, – Ландо хихикает неловко и влюбленно, озвучивая эту просьбу.       – То есть могу и на сцене?       – На сцене в первую очередь! И чтобы сам целовал меня на глазах у всего зала.       – Ты хочешь скандал?       – Я хочу тебя, – Ландо тяжело выдыхает.       Парень опускает стремительно темнеющий взгляд на чужие губы, словно они оазис посреди пустыни, а его убивает непомерная жажда. Он снова целует Оскара, запечатывая их негласное обещание – ту верность своему божеству, которую Оскар пронёс через года, и ту исцеляющую искренность, с которой Ландо пришёл к нему, как нищий, промотавший всё и не имеющий больше ничего за душой.       Норрис укладывается на чужую грудь, прислушиваясь к сердцебиению Оскара – ровному, спокойному, как и всё, что было связано с этим человеком. Где-то там, за стенами, их ждут туры, деньги, скандалы и бесконечная гонка. Но здесь, в этом номере, в этой постели, время остановилось.       – Оск, – шепчет парень, борясь с тяжелеющими веками – такое количество эмоций вымотало его окончательно.       – М?       – А если я завтра проснусь и пойму, что это был сон?       – Тогда будем встречаться в твоих влажных фантазиях, – флегматично отвечает Пиастри, поглаживая парня по волосам.       – Не смешно       – Ладно, принцесса, я разбужу тебя поцелуем, и ты поймешь, что карета никогда не была тыквой.       – Над чувством юмора все-таки нужно будет поработать, – больше из вредности вставляет Ландо, но все равно счастливо улыбается и закрывает глаза.       Свобода, которую он так отчаянно искал на сцене, в сиянии софитов и на вечных тусовках оказалась совсем не там. Она оказалась в чужих руках, в чужом дыхании, в чужом имени, которое он теперь мог произносить без страха. Он больше не вечный победитель, не звезда, не баловень судьбы. Он просто Ландо, которого любят. И этого оказалось достаточно.       Когда утро затапливает номер отеля теплым и ласковым солнечным светом, Ландо нехотя открывает глаза. Не успевая до конца проснуться, он пугается, слыша чужое дыхание у себя под боком и ощущая тяжесть другого тела. Он поворачивает голову и сердце пропускает удар. Оскар спит на его плече, растрёпанный, беззащитный, с едва заметной улыбкой на губах. Затаив дыхание, Ландо не может заставить себя отвести взгляд. Никогда ещё утро не казалось таким правильным.       – Ты пялишься, – хрипит Пиастри, не открывая глаз, – И это чертовски стремно.       – А ты храпишь, – врет Ландо и не краснеет.       – Я не храплю.       – Храпишь, как ебаный трактор. Но так и быть, я готов потерпеть это на добровольных началах.       Оскар приоткрывает один глаз, хитро блеснув им:       – Как мило, в кои-то веке занимаешься благотворительностью. Может быть, тогда и завтрак сделаешь?       – Закажу. Но без порции утренних поцелуев ты с этой постели все равно не встанешь, – серьёзно отвечает Ландо, притягивая парня к себе и целуя в макушку.       – Принцесса, – выдыхает Оскар, поднимая голову и глядя ему прямо в душу, – Моя капризная, невыносимая, самая желанная принцесса.       Ландо жмурится, чувствуя, как внутри разливается что-то горячее и тягучее, словно расплавленный мёд. Он ничего не говорит – просто сжимает в объятиях так, будто хочет срастись с этим человеком навсегда. И впервые за долгие годы ему не нужны ни сцена, ни огни, ни крики толпы. Только этот придурок, который почему-то стал самым близким и родным.       – Оск, – шепчет он, уткнувшись в шею, – Зачем ты позволил мне так в тебя влюбиться? Это ведь не пройдет.       – Знаю, – усмехается Пиастри, – Я же говорил, что ты заслужил моё сердце. Даже если оно тебе самому не нужно.       – Нужно, – резко перебивает Ландо. – Ещё как нужно. И теперь оно моё. Так что привыкай.       Они ещё долго лежат в тишине, переплетённые, пока где-то в коридоре не раздается голос Зака, пришедшего по их души. А когда Оскар наконец встает, чтобы натянуть треклятую футболку, Ландо ловит себя на мысли, что смотрит на него так же, как когда-то смотрел на сцену – с жадным обожанием и какой-то абсолютно детской верой в чудо. Только теперь чудо было рядом и совсем-совсем не собиралось никуда исчезать.