Цена твоей улыбки

---

Деревянные колёса повозки с глухим омерзительным стуком пересчитывали каждую колдобину на разбитой дороге. Внутри фургона пахло сыростью, дешёвой соломой, чужим страхом и потом. Темноту разбивали лишь тонкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь щели в досках. ​Соник сидел, привалившись спиной к деревянному борту. Его руки были вытянуты вперёд и скованы тяжёлыми железными кандалами. Цепь тихонько звякала в такт движению, но этот звук, который любого другого свёл бы с ума, Соника, казалось, вообще не колыхал. ​На его губах играла лёгкая, едва заметная ухмылка. ​«Чёрт… Ну как можно было так глупо вляпаться?» — лениво подумал он, качнув головой. Бубенцы на его дурацком, запылившемся шутовском колпаке отозвались весёлым, совершенно неуместным здесь звоном. ​Шесть месяцев. Целых шесть чертовых месяцев абсолютной, чистой свободы. Он бежал из того ада, не помня себя, стёр ноги в кровь, но вырвался. Добрался до другого города. Соник ведь умел шить — рабская жизнь научила выживать и делать всё из ничего. Он умудрился раздобыть яркие лоскуты ткани, какие-то обрезки, нитки и сам, своими руками, состряпал этот нелепый, пёстрый костюм шута. Главное, ради чего всё это делалось — плотный, высокий воротник и длинные рукава полностью, надёжно скрывали уродливое клеймо на правом плече. Знак того, что он — вещь. ​И это сработало! Полгода он жил на всю катушку. Бродил по улицам, творил безумные трюки, благодаря своей природной гибкости, и веселил народ. Взрослые крутили пальцем у виска, считая его психопатом, но всё равно швыряли ему мелкие монеты, а дети… о, дети его просто обожали. Соник играл с ними, показывал фокусы, искренне радовался их звонкому смеху. Он знал, что выглядит нелепо, но ему было плевать. Ему завидовали. Завидовали его лёгкости. ​А потом всё рухнуло из-за одной паршивой ночи в конюшне. Было слишком жарко, он уснул на соломе, воротник съехал… и кто-то увидел шрам. Наводка, стража, кандалы. ​И вот прямо сейчас его везут во дворец. К королевской семье. К самому королю Блэк Думу. Все вокруг шептались, что это конец. Что оттуда не сбежать. ​Соник обвёл взглядом повозку. Рядом с ним сидело ещё несколько рабов. На их лицах застыл такой первобытный, серый ужас, что на них было тошно смотреть. Они дрожали и оплакивали свои жизни. А Соник… Соник ухмылялся. В его груди неприятно кольнуло — сердце сделало странный, слишком быстрый глухой толчок, предупреждая, что нервничать нельзя. «Тише, приятель, мы просто развлекаемся», — мысленно приказал себе синий ёж, подавляя любой намёк на панику. Ему нельзя бояться. Страх для него — смерть. ​Остальные рабы косились на него как на сумасшедшего. Что, блять, на уме у этого шута? Он вообще понимает, куда нас везут?! ​Но Сонику было просто смертельно скучно. Ехать в тишине под чужие всхлипы? Ну уж нет. ​— Эй, господа утопленники! — Соник резко подался вперёд, отчего цепь громко загремела, а бубенцы на шапке залились задорным звоном. Он широко, ослепительно улыбнулся, нарушая гнетущую тишину. — Ну и лица. Вас везут во дворец, а вы выглядите так, будто вас прямо сейчас заставят жрать тухлую капусту на скорость! ​Один из рабов испуганно вздрогнул, уставившись на него дикими глазами. ​— Да ладно вам, — Соник, несмотря на связанные впереди руки, умудрился ловко подбросить в воздух зажатую в ладонях соломинку, поймать её ртом и подмигнуть сидевшему напротив парню. — Раз уж мы едем на королевский тур, нужно соответствовать! Хотите фокус? Смотрите внимательно, руки связаны, никакого мошенничества! ​Он резко перекинул связанные руки через голову, извернулся всем телом, демонстрируя невероятную, почти неестественную гибкость, и за секунду оказался в положении стоя, балансируя на качающемся полу повозки. ​— Оп-ля! — Соник пошло, двусмысленно повёл бёдрами, подмигнув хмурому конвоиру, который обернулся на шум через решётчатое окошко повозки. — Ну что, служивый, подвезёшь с ветерком или мне станцевать для тебя прямо здесь? Обещаю, тебе понравится! ​Конвоир лишь сплюнул и грязно выругался, а Соник весело расхохотался, продолжая устраивать представление прямо в тесном, тёмном фургоне, изо всех сил заговаривая зубы собственной смерти. Конвоиры — или, как их гордо именовали при дворе, королевские стражники — сначала просто пытались его игнорировать. Но игнорировать Соника, когда он ставил перед собой цель довести кого-то до белого каления, было физически невозможно. ​Повозку качало, а этот синий сумасшедший умудрялся выделывать такие вещи, будто находился не на гнилых досках, а на лучшей сцене мира. Соник крутил бёдрами, намеренно пошло качая своей округлой, на удивление идеальной жопкой. Серьёзно, у него были настолько потрясающие, изящные формы, что любая знатная дама в корсете продала бы душу за такие изгибы. Но Соник пользовался этим исключительно ради шутовства: он беспардонно вторгался в личное пространство хмурых попутчиков, крутился прямо перед их носами и так и сыпал дурацкими остротами. ​— Ну же, не будьте буками! — Соник завис в каком-то невероятном полушпагате, удерживаясь за деревянную балку, и заглянул в лицо огромному угрюмому быку в рваной рубахе. — Эй, здоровяк, если ты ещё сильнее насупишься, у тебя рога отвалятся. А тебе, крошка, — он подмигнул сидевшей в углу дрожащей кошке-мобианке, — очень пойдёт улыбка. Хочешь, я научу тебя шевелить ушами в такт моим бубенцам? ​Остальные пленники — среди которых были блёклый, потрёпанный волк и испуганный барсук — лишь вжимались в стены. Все они прекрасно знали суровые правила для рабов. Знали, что за лишнее слово можно лишиться языка, что положено смотреть в пол, дышать через раз и безмолвно принимать свою участь. Соник тоже знал эти правила. Прекрасно знал. Но, боже, до чего же это было скучно! ​Для всех присутствующих, включая стражников за решёткой, этот синий ёж в цветных лоскутах казался набитым дураком. Абсолютным, бесстрашным глупцом, у которого напрочь отсутствовал инстинкт самосохранения. Никто не видел, как за этой безумной клоунадой, глубоко внутри, его сердце делало опасные, слишком частые кувырки. Соник чувствовал эту нарастающую слабость в груди, но лишь шире скалил зубы. Сдаться и замолчать означало впустить в голову панику. А паника — это конец. ​— Раз уж вы такие скромники, — Соник картинно вздохнул, усаживаясь прямо на колени к опешившему волку и вытягивая связанные руки вверх, — мастер слова подарит вам песню! Стража, маэстро, музыку! ​И он запел. О, это было изощрённое издевательство над ушами. Соник намеренно фальшивил, завывал, как раненый лис весной, и брал такие высокие, истошные ноты, что бубенцы на его колпаке сошли с ума от звона. ​— «О-о-о, прекрасный принц в высоком замке-е-е, поцелуй меня взасо-о-о-о-о-о-у!..» — выдал он. ​— Да заткнись ты, падаль! — рявкнул один из конвоиров снаружи, с силой грохнув копьём по деревянной обшивке фургона. ​Соник тут же утих. Захлопнул рот, забавно округлил глаза и замер, умильно прижав уши к голове, как провинившийся ребёнок. Рабы в повозке затаили дыхание, думая, что шут наконец-то взялся за ум. ​Прошла ровно минута тишины. ​— «…и возьми меня на ручки-и-и-и!» — ещё громче и противнее взвыл Соник, подмигивая через решётку. ​Этого деревянная нервная система конвоиров выдержать не смогла. Тяжёлый засов с грохотом отлетел. Дверь повозки распахнулась, впуская внутрь поток свежего воздуха и разъярённого, огромного стражника-медведя в железном нагруднике. Его лицо было багровым от злости. ​— Ну всё, сучий потрох, мне всё это надоело! — прорычал медведь, тяжело вваливаясь в тесный фургон и выставляя вперёд огромные лапищи, чтобы схватить нарушителя спокойствия. — Я тебе этот колпак в глотку затолкну! ​Остальные рабы с криками вжались в углы, а Соник… Соник восторженно пискнул. Настоящие догонялки! Прямо в движущейся повозке! С кандалами на руках! Что может быть веселее? ​— Ой-ёй, мамочки, дикий зверь на свободе! — завопил ёж, с поразительной ловкостью проскакивая прямо под рукой у неуклюжего медведя. ​Несмотря на связанные впереди запястья, Соник умудрялся использовать кандалы как дополнительную опору. Он оттолкнулся от плеча волка, взлетел под самый потолок фургона, уцепился цепью за верхнюю балку и, перевернувшись в воздухе, приземлился точно на спину беснующемуся стражнику, звонко хохоча на всю округу. Начиналось лучшее представление этого дня. Медведь-стражник ревел от ярости, пытаясь смахнуть синего наглеца со спины, но Соник уже соскользнул вниз. Связанные руки ничуть ему не мешали — он прыгал по головам перепуганных рабов, делал сальто, отталкивался от деревянных стен и крутился ужом, заставляя тяжёлого, неповоротливого конвоира врезаться в собственные борта. Повозка ходила ходуном. ​— Лови, лови его, косолапый! Почти поймал! — подзадоривал Соник, заливаясь весёлым смехом, пока бубенцы на колпаке бешено звенели. ​Он прыгнул назад, рассчитывая приземлиться на солому, но колесо фургона как раз влетело в глубокую рытвину. Повозку резко тряхнуло. Соник не удержал равновесие, зацепился цепью кандалов за собственный сапог и с глухим стуком повалился на грязный пол. ​Не успел он перевернуться, как над ним выросла огромная, тёмная туша разъярённого стражника. Пути к отступлению были отрезаны. Соник оказался намертво зажат между деревянным бортом и тяжёлым сапогом медведя, который наступил на цепь его кандалов, прижимая руки к полу. ​Любой другой на его месте уже умолял бы о пощаде, но Соник... Соник мгновенно включил режим актёра больших и малых театров. Он драматично раскинулся на соломе, то изгибая спину, то соблазнительно закидывая ногу на ногу и принимая одну двусмысленную позу за другой. ​— Ох, нет! Нет, пощади, господин большой и страшный медведь! Не надо, прошу тебя! — Соник прижал связанные ладони к груди, умильно хлопая ресницами, но тут же, не меняя тона, заговорщически подмигнул и выдал с пошлой ухмылкой: — Хотя… если ты так сильно хочешь прижать меня к стенке, мог бы просто попросить. Я парень гибкий, могу принять любую форму, тебе понравится… Ой, нет-нет-нет, я всё понял! Я буду хорошим мальчиком, честное шутовское! Только не делай со мной ничего противоестественного, у меня слишком нежная натура для твоих лапищ! ​— Заткнись, мразь! — Рявкнул конвоир, которому этот поток словесного поноса окончательно выжег остатки терпения. ​Наручники грубо рванули вверх. Соника без церемоний, как мешок с овсом, потащили прочь из общего фургона. Его заволокли в отдельную, совсем маленькую и тёмную повозку для «особо буйных», где не было окон, а пахло только сырой кожей и железом. Швырнув ежа на пол, стражник зашёл следом и с грохотом захлопнул за собой тяжёлую дубовую дверь. Внутри воцарился полумрак. ​Соник, потирая ушибленное бедро, быстро перегруппировался и снова нацепил на лицо свою фирменную, наглую улыбку. Сердце в груди колотилось как сумасшедшее — катехоламины уже вовсю штурмовали его кровеносную систему, внутри всё болезненно сжималось от страха, но Соник упорно отказывался это замечать. ​— Оу, уединение? Как романтично! — Протянул он, подползая ближе к замершему медведю и пошло покачивая бёдрами прямо на полу. — Решил оставить такой приз только себе? Понимаю, от моих форм трудно отвести взгляд. Я, знаешь ли, могу быть очень полезным… Например, могу прямо сейчас упасть на колени и отлично пососать твой… ​Соник осекся. Воздух застрял у него в горле. ​Стражник не стал слушать продолжение шутки. С ледяным, омерзительным смешком он просто распустил шнуровку своих кожаных штанов и с силой толкнул Соника, заставляя того запрокинуть голову. Прямо перед лицом синего ежа, в каких-то паре сантиметров от его губ, оказалось реальное, грубое доказательство того, что с ним никто не собирается играть в словесные пикировки. ​Мир вокруг Соника будто замер. Вся его дерзость, пошлые остроты и напускная смелость испарились за долю секунды. Улыбка намертво присохла к губам, превратившись в уродливую, напуганную гримасу. ​В этот момент Соник отчётливо, со всей убийственной ясностью понял: он доигрался. Это были не уличные зеваки и не дети, которые смеялись над его фокусами. Это были конвоиры жестокого короля, и они собирались взять то, что, по их мнению, принадлежало им по праву рабства. ​Грудь Соника сковал невидимый обруч. Сердце внутри сделало резкий, хаотичный кувырок, а затем забилось с такой сумасшедшей, смертельной частотой, что в ушах раздался оглушительный, свистящий гул. Ему нельзя было паниковать. Нельзя! Но перед глазами уже начали расплываться тёмные пятна... «Раз… Два… Три…» — мысленно приказал себе Соник, отчаянно цепляясь за ускользающее сознание. «Вдох. Выдох. Это просто игра. Очередная дурацкая игра, Соник, ты ведь обожаешь правила. Давай, дыши». ​В темноте повозки послышался его тихий, сбивчивый, но намеренно громкий счёт вслух: — Четыре… вдох… Пять… выдох… ​Медведь сверху лишь хмыкнул, омерзительно потянувшись всем телом. Он явно наслаждался моментом, видя, как этот синий прыткий чертяка наконец-то затих. — Ну и куда делась вся твоя колкость, шут? — ухмыльнулся стражник, грубо хватая Соника за подбородок и заставляя смотреть на себя. — Куда делась вся смелость? Сдулся, стоило увидеть что-то покрупнее твоих бубенцов? ​— Ни… куда она не пропала, большой парень, — выдавил Соник. На его бледное лицо медленно, но верно возвращалась привычная, наглая ухмылка. Он заставил своё бешено колотящееся сердце немного сбавить обороты. Пульс всё ещё стучал в висках смертельным набатом, но паника отступила, уступая место чистому, азартному упрямству. ​Стражник недовольно нахмурился и качнулся вперёд, преподнося свой член ещё ближе, почти касаясь губ ежа. ​Соник резко дёрнул головой, уворачиваясь от прикосновения, и усмехнулся, принимая самый непринуждённый вид, на какой только был способен в кандалах: — Слушай, командир, у тебя, конечно, впечатляющее… кхм, орудие, но мы ведь куда-то едем, верно? Вдруг повозку опять тряхнёт, и я чисто случайно откушу тебе лишний сантиметр? Тебе оно надо? Давай лучше обсудим погоду при дворе! Говорят, принц Шэдоу не любит, когда его стража развлекается при исполнении… ​— Заткнись! — рявкнул медведь, теряя остатки терпения. Он потянулся свободной лапой к иглам Соника, чтобы зафиксировать его голову и не дать больше вставить ни слова. ​«Ладно. Разговоры не помогли. Значит, переигрываем», — молнией пронеслось в голове у ежа. Если этот громила думал, что сможет сломать его или заставить плакать — он глубоко ошибся. Соник никогда не плачет. И он сделает так, что этот медведь сам уберётся отсюда к чёртовой матери. ​Соник резко перестал сопротивляться. Напротив, он расслабил тело, покорно запрокинул голову и… широко открыл рот, уставившись на стражника самым безумным, плотоядным и совершенно ненормальным взглядом, на который был способен. Его глаза фанатично заблестели в полумраке. ​Он не просто не испугался — он подался вперёд, звонко и громко клацнув зубами прямо в паре миллиметров от нежной плоти стражника, а затем издал жуткий, утробный хрип, похожий на смех сумасшедшего гиены. ​— О-о-о да-а-а, давай сюда! — безумно зашептал Соник, бешено вращая зрачками и по-детски глупо пуская слюну по подбородку. — Я обожаю кусать! Мой прошлый хозяин так кричал, когда я оттяпал ему половину! Знаешь, как хрустят хрящи?! Ам! Ам! Давай, толкай глубже, я как раз проголодался, а эти сухари в фургоне такие твёрдые! ​Он снова резко и громко щелкнул зубами, намеренно скосив глаза к носу и изображая абсолютного, буйного шизофреника, который прямо сейчас готов разорвать стражника на куски ради забавы. Соник затрясся всем телом, издавая противные, хлюпающие звуки и весело зазвенел бубенцами на колпаке, подаваясь вперёд. ​Медведь замер. На его багровом лице отразился искренний, первобытный ужас. Одно дело — трахнуть покорного раба или даже сопротивляющегося мальчишку, и совсем другое — засунуть свой член в пасть бешеному, неадекватному психу, который открыто заявляет, что собирается его кастрировать зубами. ​— Ты… ты больной ублюдок! Псих ебаный! — взвыл стражник, в ужасе отпрянув от Соника так резко, что едва не снёс спиной дверь повозки. ​Он мгновенно, судорожно запихал своё хозяйство обратно в штаны, дрожащими пальцами пытаясь затянуть шнуровку. ​— Ну куда же ты? Вернись, пухляш! Я ещё не спел тебе песню про откушенные сосиски! — весело завопил Соник, прыгая на коленях вслед за ним и продолжая безумно клацать зубами. ​— Пошёл ты нахер! — перепуганный до смерти медведь пулей выскочил из тесной повозки, с грохотом захлопнул дубовую дверь и дважды провернул тяжёлый засов. ​В фургоне снова воцарилась тишина. ​Соник замер. Его безумная маска сползла, сменяясь смертельной бледностью. Он тяжело повалился на бок, поджав колени к груди. Сердце всё ещё делало хаотичные, болезненные толчки, но он выиграл. Он победил в этой игре. ​— Один… ноль в пользу шута… — прошептал Соник в темноту, слабо улыбаясь закрытыми глазами и пытаясь восстановить дыхание. Соник устало прикрыл глаза. В душной темноте фургона, под мерный стук колёс, его мысли впервые за долгое время унеслись туда, куда он обычно себе запрещал смотреть — в детство. До того, как его заклеймили. До того, как его тело стало чужой собственностью. ​Он ведь мечтал о стольких вещах… Но если быть честным? Больше всего на свете Соник хотел просто танцевать. Не для пьяной толпы, не для похотливых взглядов хозяев, а для себя. Чувствовать музыку, лететь за ней, быть свободным в каждом движении. А ещё он безумно хотел стать портным. Шить красивую, изящную одежду, подбирать яркие ткани, творить… Судьба распорядилась иначе, оставив ему лишь нелепый костюм шута, сшитый из обрезков на грязном полу. ​«Ну и ладно, зато у меня самые звонкие бубенцы в этом королевстве», — мысленно усмехнулся ёж и, окончательно успокоив сердце, провалился в глубокий, беззаботный сон. Для парня, которого везут на плаху, спал он на удивление отлично. ​Повозка резко остановилась. Тяжёлый засов с грохотом отлетел, и Соника бесцеремонно выпихнули наружу, на ослепительный солнечный свет. Он даже зажмурился, сладко потягивая затёкшие в кандалах руки. ​Их привели в огромный, подавляющий своей мрачной роскошью тронный зал. Под высокими готическими сводами веяло могильным холодом. На троне восседал сам король — Блэк Дум. Суровый, внушающий первобытный ужас правитель, чьё имя заставляло трепетать всю округу. По правую и левую руку от него стояли его сыновья: принц Эклипс и принц Шэдоу. Шэдоу держался особняком, его взгляд был холодным и проницательным, словно высеченным из мрамора. ​Соник вляпался по самые уши. Об этой королевской семье ходили страшные легенды. Эти правители были самыми жестокими и беспощадными на континенте. В их мире просто не существовало такого слова, как «любовь» или «милосердие». Здесь ценилась только сила и абсолютное подчинение. ​Остальные рабы уже стояли на коленях, буквально размазывая слёзы по лицу и утыкаясь носами в каменный пол. Но Соник… Соник действительно был редким глупцом. Или гениальным актёром. ​Он не просто не упал на колени — он вальяжно двинулся вперёд, прямо к королевскому постаменту! Бубенцы на его колпаке весело задорно зазвенели, нарушая гробовую, священную тишину зала. Стражники у входа опешили от такой наглости, а принц Шэдоу едва заметно нахмурил брови, глядя на это пёстрое, нелепое недоразумение в кандалах. ​— Приветствую почтенную публику! — Соник широко, ослепительно улыбнулся, шутливо поклонившись и качнув бёдрами перед замершим в шоке королём. Он вёл себя вызывающе, глупо и абсолютно бесстрашно, словно не понимал, что за один этот шаг его голову могут выставить на пике у во дворец. — Ох, ваше величество, у вас тут такой чудный приём, но должен сказать: я попал сюда абсолютно по ошибке! Я ведь честный бродячий артист, несу радость детям, а ваши бравые ребята спутали меня с каким-то беглым каторжником. Бывает же, а? Накладочка выш… ​Договорить он не успел. ​Блэк Дум даже не изменился в лице. С высоты своего величия он просто брезгливо и резко вытянул закованную в латы ногу, с силой нанеся Сонику сокрушительный удар прямо в грудь. ​Удар был такой мощи, что синий ёж пулей отлетел назад. В ту же секунду он с жутким грохотом покатился вниз по высоким, острым каменным ступеням королевского постамента. Всем присутствующим на секунду показалось, что это конец. Соник падал неестественно, страшно, ломая траекторию собственного тела. В тишине зала раздался отчётливый, мерзкий хруст костей. ​Он затих у подножия лестницы, растянувшись на ледяных плитах. По крайней мере один тяжёлый перелом и куча жутких синяков ему были обеспечены. Любой человек на его месте кричал бы от боли или потерял сознание. ​Но Соник… продолжал улыбаться. ​Прикусив губу до крови, он, опираясь на скованные руки, начал медленно, шатаясь, подниматься на ноги. Внутри его груди сердце сделало опасный финт, но он тупо игнорировал и боль, и подступающую тошноту. Его маска не должна была упасть. Он заставил себя выпрямиться, хоть в глазах на мгновение и потемнело. ​— Ха-ха… отличный пинок, ваше величество, — прохрипел Соник, утирая каплю крови с подбородка и снова натягивая наглую ухмылку. — Оцениваю на десять из десяти… ​— Пиздит он всё, ваше величество! — Вперёд выступил жирный, потный работорговец, который и привёз пленных во дворец, чтобы выгодно продать королю. Он злобно зыркнул на Соника. — Никакой он не артист! Это беглая тварь! ​Одним резким, грубым движением работорговец подскочил к ежу и с силой рванул плотную ткань на его правом плече, с треском разрывая шутовской костюм. ​Яркий воротник упал, и перед взором короля и принцев предстало уродливое, выжженное раскалённым железом клеймо раба. Неопровержимое доказательство того, что этот дерзкий, весело улыбающийся парень — всего лишь бесправная вещь. Блэк Дум медленно опустил ногу обратно на подножие трона. Его тяжёлый, равнодушный взгляд переместился с клейма на плече Соника на работорговца — крупного, жирного, истекающего вонючим потом вепря-мобианца, который подобострастно горбился перед правителем, вытирая шею грязным платком. ​— И какова цена этого мусора? — ледяным, грохочущим басом спросил король, даже не глядя на склонённых рабов. — Какая от них будет польза в замке? ​В зале повисла мёртвая, удушающая тишина. Другие пленники — кошка, бык и волк — сжались в безмолвные комочки, не смея даже громко дышать. Они ждали, пока работорговец-кабан начнёт перечислять их умения. Нарушить это молчание рабу равнялось смертному приговору. ​Но Соник, который только что с хрустом перенёс жуткое падение с лестницы и едва держался на ногах от пронзительной боли в сломанном ребре, лишь дерзко вскинул голову. Бубенцы на его порванном колпаке вызывающе звякнули. ​Он заговорил первым. Сам. Без приказа. ​— Я самый бесполезный! — громко, на весь зал объявил синий ёж, ослепительно и широко улыбаясь прямо в лицо опешившему королю. — Серьёзно, ваше величество, от меня абсолютно никакой пользы! Я не умею таскать камни, из меня хреновый слуга, а если вы заставите меня мыть полы, я налью туда столько мыла, что ваши стражники переломают себе шеи. Чистый убыток, а не раб, клянусь своими ушами! ​Работорговец-кабан от ужаса и злости стал фиолетовым. Он замахнулся, чтобы ударить наглеца: — Заткнись, паршивая скоти… ​Но Соника было уже не остановить. Раз уж он начал играть в эту игру перед лицом самой смерти, он пойдёт до конца. Да, он умел профессионально жонглировать, крутить невероятные сальто, шить одежду и шутить так, что люди забывали о своих бедах. Но сейчас его главным оружием была чистая, концентрированная нелепость. И, конечно же, его «главный талант». ​Соник обожал петь. И плевать, что медведь-конвоир в повозке чуть не сошёл от этого ума. ​Сделав глубокий вдох, от которого сломанное ребро отозвалось острой вспышкой боли, Соник демонстративно выпятил грудь, закинул связанные руки за голову и во всю мощь своих лёгких завыл прямо перед королевским престолом: ​— «О-о-о-о-о, великий и ужасный король-о-о-о-о-о-о-о-оль! Твой замок мрачен, как подва-а-а-а-ал, а твой шут уже задолба-а-а-а-а-ался-я-я-я!» — Соник намеренно брал самые фальшивые, пронзительные и оглушительные ноты, от которых утончённое эхо готического зала превратило его пение в форменную звуковую пытку. ​Он не просто шутил — он откровенно издевался. Принц Эклипс шокировано схватился за рукоять своего меча, стражники замерли, ожидая от Блэк Дума приказа немедленно отрубить ежу голову, а принц Шэдоу… Шэдоу впервые за весь день пристально, не отрывая взгляда, уставился на этого сумасшедшего шута. ​Шэдоу видел многое, но этот раб… этот раб пел так, будто у него напрочь отсутствовал страх перед казнью. Казалось, Соник вообще не боялся умереть. Он буквально танцевал на краю пропасти, продолжая орать свою ужасную песню и звонить бубенцами прямо в лицо своей гибели. Работорговец-вепрь взревел от ярости. Поведение этого синего ублюдка выставляло его полным идиотом перед королевской семьёй. Одной лапой кабан наотмашь ударил Соника по лицу, а второй выхватил из-за пояса тяжёлую кожаную плеть. ​Раздался резкий свист, и первый удар обрушился на спину ежа, мгновенно рассекая пёструю ткань костюма. ​— Заткнись, паршивая тварь! — тяжело дыша, орал торговец, нанося удар за ударом. ​Было больно. Очень больно. Кожа горела огнём, а сломанное ребро при каждом движении отзывалось острой вспышкой. Но Соник лишь сильнее сжимал зубы и… продолжал упрямо улыбаться. Ничего страшного. Он потерпит. Ему было не привыкать — его пороли уже в не сотый раз за эти полгода из-за его выходок. ​Окружающим было не по себе от одного только вида этого избиения. Из разбитой губы Соника струилась тёмная кровь, а под левым глазом прямо на глазах набрякал страшный, огромный синяк. Зрелище было по-настоящему жутким, и те, кто смотрел на это, даже представить не могли, какую адскую боль сейчас испытывает этот шут. ​— Довольно. Остановись, — вдруг раздался холодный, властный голос, заставивший работорговца мгновенно замереть с поднятой плетью. ​Принц Шэдоу сделал шаг вперёд, не отрывая пристального, проницательного взгляда от избитого ежа. Шэдоу повернулся к отцу. — Я хочу этого раба, — ровно произнёс принц. — Отец, купи его для меня. ​Блэк Дум равнодушно окинул взглядом тяжело дышащего Соника. Спорить с сыном из-за паршивого раба он не собирался. Король брезгливо швырнул кошель с золотом к ногам вепря и сухо бросил: — Забирай этот мусор. Он твой. ​Пока работорговец судорожно собирал монеты, Соник, всё ещё стоя на коленях в луже собственной крови, мысленно выругался так грязно, как только мог. Его разбитые губы дрогнули в горькой, фальшивой ухмылке. ​«Ну спасибо, блять, удружил, принц на чёрном коне…» — обречённо подумал Соник, едва сдерживая сумасшедший стук сердца в груди. — «Я же специально, намеренно вёл себя как последний дебил! Пел как резаный, дерзил, прикидывался бесполезным психопатом, чтобы вы меня просто вышвырнули отсюда! Чтобы никто, ни один нормальный хозяин в здравом уме не захотел меня купить! И надо же было именно этому мрачному типу повестись на моё представление...» ​Он медленно поднял голову, глядя на своего нового господина сквозь заплывший от синяка глаз, понимая, что его гениальный план с треском провалился. Игра стала слишком опасной.