Знание, которое не спасает

Гарри Эванс понял, что проклят, на четвёртую ночь после того, как провалился в 1944 год. Не то чтобы он планировал проваливаться. Вообще-то он планировал умереть — тихо, благородно, с Воскрешающим камнем в кулаке, глядя в глаза Волдеморту, который наконец-то соизволит прикончить его по-настоящему. Но смерть, как всегда, от него отвернулась. Вместо Кингс-Кросса и Дамблдора с лимонными дольками он очнулся на холодном каменном полу гостиной Слизерина под прицелом волшебных палочек. — Назови себя, — потребовал высокий, бледный юноша с прилизанными тёмными волосами и взглядом, от которого у Гарри заледенели рёбра. Он знал это лицо. Он видел его в Тайной комнате. Видел на страницах дневника. Видел во сне каждую ночь последние шестнадцать лет, когда засыпал, прижимая к груди шрам от василиска. — Эванс, — прохрипел Гарри, хватаясь за первую попавшуюся фамилию — фамилию матери, фамилию, которая никому ни о чём не скажет. Обычная маггловская фамилия. Неприметная, стандартная для этого времени, когда полукровки ещё не были редкостью, но уже начинали вызывать вопросы. — Гарри Эванс. Перевод из… из Дурмстранга. Том Марволо Реддл улыбнулся одними губами. Гарри видел эту улыбку раньше — на лице взрослого Волдеморта, за секунду до того, как тот убивал. Но здесь, на юношеском лице, она выглядела почти… человеческой. — Дурмстранг, — повторил Том, пробуя слово на вкус. — И как там Гриндевальд? — Далеко, — ответил Гарри, надеясь, что это прозвучит загадочно, а не глупо. Видимо, прозвучало достаточно. Палочки опустились — не все, но большинство. Том кивнул в сторону спален, и Гарри, пошатываясь от усталости, отправился за занавеску, отделявшую кровать новичка. С тех пор прошло четыре дня. Четыре дня притворства, косых взглядов и попыток понять, в какой именно версии прошлого он оказался. Четыре дня без сна. Вернее, сон приходил каждую ночь — в этом и заключалось проклятие. Дар провидца, проснувшийся в момент прыжка сквозь время, работал безотказно. Каждый раз, когда Гарри закрывал глаза, перед ним разворачивалась очередная версия будущего. Будущее зависело от мельчайших решений, принятых днём: куда он пошёл, кому улыбнулся, на кого посмотрел дольше секунды. Сначала он увидел, как умирает через неделю от Авады Кедавры в руках Абраксаса Малфоя — просто потому, что не смог вразумительно ответить на вопрос о чистоте крови, а Малфой-старший оказался куда более подозрительным, чем его будущий сын. Потом — как его убивают авроры, приняв за немецкого шпиона, подосланного Гриндевальдом. Потом — как он сам сходит с ума от бессонницы и прыгает с Астрономической башни на рассвете, глядя на звёзды, которых больше не видит. Но по-настоящему страшно стало на четвёртую ночь, когда он впервые увидел не смерть, а жизнь. Жизнь, которая привела к его рождению. Это началось почти невинно: Флимонт Поттер покупал новую шляпу в магазине «Твилфитт и Таттинг». Шляпа была дурацкая — высокая, с павлиньим пером, вызывающе-алая, совершенно нелепая. Но именно из-за неё он столкнулся в дверях с Дореей Блэк. Шляпа упала, Дорея рассмеялась — звонко, как серебряный колокольчик, — Флимонт покраснел до корней своих непослушных волос. Самая банальная сцена, достойная дешёвого любовного романа. Гарри проснулся тогда с криком. Потому что он знал, что случится дальше. Знал в деталях, в красках, в запахах. Дорея выйдет замуж за Флимонта. Родит Джеймса. Джеймс вырастет и влюбится в магглорождённую Лили Эванс. Лили родит его. А потом Хэллоуин, зелёный свет, чулан под лестницей, сковородка тёти Петуньи, одиннадцать лет одиночества и боли. Но следующей ночью сон изменился. Флимонт купил шляпу на день позже. Дорея прошла мимо — её окликнула подруга, она даже не взглянула на молодого Поттера. Джеймс Поттер не родился. Лили Эванс вышла замуж за какого-то маггла из Кокворта и прожила долгую, скучную жизнь. Гарри Эванс не родился. Он проснулся с улыбкой. Впервые за много лет — настоящей. И тогда-то до него дошло. Будущее можно изменить. Вернее, его можно изменить. Том Реддл заметил странности новенького в первый же день. Разумеется, заметил. Том замечал всё — так научил его приют: замечать, кто слаб, а кто силён, кто может быть полезен, а кто опасен, кого можно запугать, а кого — использовать. Этот мальчишка, появившийся из ниоткуда с фальшивой историей про Дурмстранг, был опасен. От него пахло тёмной магией так сильно, что у Тома покалывало кончики пальцев при каждом разговоре. Но было в нём что-то ещё, куда более интригующее, чем магический фон. Что-то глубоко сломанное, сокрытое за вежливой улыбкой и усталыми глазами. В первую ночь новенький просто не спал. Том слышал сквозь дрёму, как он ворочается в кровати, как скрипят пружины, как тихо и неровно он дышит. Ко второй ночи Том начал прислушиваться специально. К третьей — заметил закономерность: стоило Гарри задремать хоть на минуту, как он тут же просыпался с глухим стоном или резким вздохом, словно его выдёргивали из-под воды. К четвёртой ночи Том уже вёл наблюдение осознанно. Он лежал без сна, притворяясь спящим, и ждал. Где-то к трём часам утра дыхание Гарри на соседней кровати стало ровнее. Послышался тихий, почти беззвучный шёпот — бессвязные обрывки слов. Затем — громче, отчётливее, с нарастающей паникой: — Нет… не покупай… не покупай эту чёртову шляпу, Флимонт… Том бесшумно поднялся с постели. Босиком пересёк разделявшее их пространство. Гарри лежал на спине, стиснув кулаки на одеяле, и по его вискам катился пот, хотя в спальне было прохладно. Глаза двигались под веками — быстро, судорожно, как у загнанного зверя. Лицо кривилось от боли. — Дорея… не смотри на него… просто пройди мимо… ну пожалуйста… Том наклонился ближе. Ему было знакомо это состояние — он видел его у душевнобольных в приюте, у тех, кто разговаривал с пустотой и утверждал, что слышит голоса. Но здесь было другое. Этот мальчишка не бредил. Он видел. Том чувствовал это по магическим колебаниям — тонким, как паутина, расходящимся от спящего. — Не покупай, — снова прошептал Гарри, и его голос сорвался. — Если ты купишь эту проклятую шляпу, я рожусь. Понимаешь? Я рожусь. Том замер. Затем, повинуясь мгновенному импульсу — тому самому, который в будущем заставит его коснуться дневника-крестража и почувствовать себя бессмертным, — он протянул руку и легко коснулся плеча Гарри. Тот открыл глаза мгновенно. Без переходного состояния между сном и явью — просто рывком вернулся в сознание, и его ладонь метнулась к горлу Тома, остановившись в дюйме от кадыка. Гарри дышал тяжело, хрипло, загнанно. — Реддл, — выдохнул он. В его голосе не было удивления, только мрачная обречённость. — Конечно, это ты. — Ты говоришь во сне, Эванс. — Том даже не шевельнулся, хотя сердце пропустило удар. — Нарушаешь тишину. Объяснись. Гарри убрал руку. Сел на кровати, запустив пальцы в волосы — жест, который Том уже успел заметить за ним как привычный. Лунный свет лился сквозь высокое окно, падая на его лицо, и Том впервые различил шрам — тонкий, похожий на росчерк молнии, уходящий от линии роста волос куда-то к правой брови. — Твоё любопытство, Реддл? — Гарри невесело усмехнулся. — Это же твой главный грех, да? Ты всегда хотел знать больше, чем тебе положено. Хочешь выведать, что я вижу во сне? Хочешь добраться до моих секретов, разобрать их на части и использовать? — Я хочу, чтобы ты перестал орать по ночам, — отрезал Том с ледяной вежливостью. — Это мешает. Остальные пока терпят, но терпение конечно. Если для того, чтобы ты заткнулся, мне нужно узнать твои тайны — да, я хочу их узнать. Повисла тишина. Они смотрели друг на друга в полутьме — два слизеринца, каждый со своей тьмой за плечами. Затем Гарри откинулся на подушку и посмотрел в потолок. — А если я скажу, что вижу будущее? Том замер. Не от удивления — скорее от внезапного подтверждения догадки, которую он гнал от себя последние дни. — Докажи. Гарри перевёл взгляд на него — долгий, оценивающий, почти сочувственный. Так смотрят на приговорённых к смерти, когда знают дату казни. — Завтра за завтраком, — медленно произнёс он, — Абраксас Малфой опрокинет кувшин с тыквенным соком на мантию Маклаггена. Маклагген вызовет его на дуэль. Профессор Диппет приговорит обоих к отработке у смотрителя. Доволен? Этого не мог знать никто. Даже сам Абраксас Малфой, надменный и прилизанный, не знал о грядущем конфузе. На следующее утро всё случилось в точности. Том смотрел, как тыквенный сок заливает белоснежную мантию Маклаггена, как Абраксас — бледный от ярости и унижения — хватается за палочку, как профессор Диппет устало трёт переносицу, назначая наказание… и чувствовал, как внутри разворачивается холодная, острая пружина чистого, незамутнённого интереса. Такого он не испытывал с тех пор, как в шестнадцать лет лет открыл Тайную комнату. С этого дня наблюдение за Гарри Эвансом стало для Тома главным приоритетом. Прошло две недели. Том узнал достаточно, чтобы понимать: дар Эванса уникален. Это не просто предвидение — классическое, линейное, описанное в учебниках по прорицанию как «редкий и нетренируемый навык». Нет, Гарри видел разные варианты будущего. Каждый его сон представлял собой новый сценарий, зависящий от, казалось бы, ничтожных событий. Том проверил это экспериментально: однажды утром он специально толкнул Маклаггена в коридоре на пути к Большому залу, и во сне Гарри той же ночью Маклагген умирал от несчастного случая на лестнице неделю спустя. На следующий день Том, напротив, помог Маклаггену поднять упавшие книги — и тот же Маклагген в новом видении становился героем квиддичного матча, сломав нос, но поймав снитч. — Это не просто пророчество, — сказал Том однажды вечером, когда они остались вдвоём в пустой гостиной Слизерина после отбоя. Камин догорал, отбрасывая на каменные стены длинные, пляшущие тени. — Это просчитывание вероятностей на уровне, недоступном окклюменции, легилименции и даже артефактам вроде Хроноворота. Ты видишь не будущее — ты видишь возможные будущие. Ты — ходячий узел альтернативных реальностей. — Ты всегда был умным, Том, — рассеянно откликнулся Гарри, глядя в угасающие угли. Его голос звучал глухо, почти безжизненно. — Слишком умным для своего же блага. Это тебя и погубит. Вернее… — он осёкся. — «Всегда был»? — переспросил Том, мгновенно цепляясь за оговорку. Он подался вперёд в кресле. — Ты говоришь так, будто знал меня раньше. Задолго до того, как тебя зачислили переводом сюда. Откуда ты знаешь мои привычки? Мои амбиции? Ты трижды за неделю назвал меня «Том», хотя я не давал тебе разрешения на фамильярность. Гарри перевёл на него взгляд, и Тому впервые за долгие годы стало не по себе — по-настоящему, до холодных мурашек между лопаток. В этом взгляде плескалась такая бесконечная, бездонная усталость, такая глухая, безысходная тоска, что даже он — привыкший с детства воспринимать чужие страдания как инструмент, как материал для манипуляции, — почувствовал что-то похожее на сбой в собственном сердце. — Я знал тебя, — тихо сказал Гарри. — Точнее, я узнаю тебя. В будущем. Точнее, в одном из них. Ты станешь Тем, кого нельзя называть. Ты убьёшь сотни людей. Ты попытаешься убить меня — когда мне будет год. У тебя почти получится. Том застыл. Впервые в жизни его знаменитое самообладание дало трещину. Мысли метались, как испуганные птицы. Он из будущего. Путешественник во времени. Это объясняет всё — его знания, его проклятие, этот шрам. Он знает, кем я стану. Он знает, что я сделаю. — Ты лжёшь, — выдохнул Том, но собственный голос показался ему неубедительным. — Зачем? — Гарри пожал плечами — простое, обыденное движение, исполненное такой опустошённости, что у Тома перехватило горло. — Я слишком устал, чтобы лгать. Я не сплю нормально уже… я сбился со счёта. Недели. Месяцы. Может, годы. Знаешь, каково это — видеть десятки вариантов смерти каждую ночь? Видеть, как умирают люди, которых я люблю, снова и снова, в разных декорациях, от разных заклятий, с разными выражениями на лицах? Видеть, как я сам умираю — от Авады, от падения, от яда, от рук друзей, от рук врагов? Он замолчал. Тишина в гостиной сделалась осязаемой — плотной, как толща воды над утопающим. Том не шевелился. Он слушал. — Хочешь знать, что я видел сегодня? — вдруг спросил Гарри, поднимая на него воспалённые, красные от недосыпа глаза. — Хочешь знать, почему я не сплю? — Нет, — прошипел Гарри, и его голос изменился — стал ниже, глубже, опаснее. — Я не сплю не потому, что боюсь кошмаров. Я не сплю, потому что пытаюсь понять, как убить их всех. Флимонта Поттера. Дорею Блэк. Эвансов из Кокворта — Грейс, Томаса, всю эту ветвь. Он замолчал, переводя дыхание, и его голос стал хриплым, почти счастливым — впервые за весь разговор в нём прорезалось что-то похожее на живое чувство. — Если я убью их до того, как они зачнут моих родителей… если я уничтожу цепочку, ведущую ко мне… меня не будет. Понимаешь? Меня. Не. Будет. Реддл моргнул. Впервые за его семнадцать лет — за все семнадцать лет, проведённые в приютах, подвалах и тёмных коридорах магического мира — ему стало… не по себе. Не страх, нет. Том Реддл не боялся ничего с тех пор, как в семь лет понял, что может причинять боль взглядом. Это было другое — странное, зудящее чувство на границе сознания, словно реальность на миг пошатнулась. Словно он заглянул в зеркало Еиналеж и увидел там не себя, великого и бессмертного, а чёрную, выжженную пустошь, по которой бродит этот мальчишка — одинокий, обезумевший, готовый уничтожить саму идею собственного существования ради одного лишь шанса на покой. — Ты хочешь стереть себя из времени, — медленно проговорил Том, проверяя теорию на слух. Каждое слово падало в тишину, как камень в колодец. — Чтобы не видеть этих снов. Чтобы не стать… этим. Тем Гарри Эвансом, который жил в чулане, который терял друзей, который сражался с будущим мной. Ты хочешь перестать быть. — Да, — Гарри кивнул, и его лицо исказила кривая, болезненная улыбка — не безумная, нет, скорее бесконечно печальная. — Я знаю, кем ты станешь. Я знаю, что ты примешь имя Волдеморта и зальёшь Британию кровью. Я знаю, что ты убьёшь сотни. Но знаешь, что самое смешное, Том? Он встал на ноги, шатаясь от усталости, — две недели без нормального сна сделали его походку неверной, как у пьяного. Том смотрел на него снизу вверх, и что-то в этом ракурсе — Гарри, нависающий над ним, бледный и невесомый в свете угасающего камина, — заставило его почувствовать себя почти неуютно. Почти беспомощно. — Мне наплевать на твои будущие войны, — сказал Гарри. Его голос не дрожал. — Мне наплевать на крестражи, на твою манию величия, на пророчества, на Дамблдора, на Орден Феникса. Я хочу, чтобы ты победил. Я хочу, чтобы ты выжег эту эпоху дотла. Потому что тогда, возможно, — только возможно, — я не рожусь. А если я не рожусь, Том… если я исчезну, как не случившаяся вероятность… Он перевёл дух, и его голос сорвался почти до шёпота: — Тогда я не увижу, как тётя Петунья бьёт меня сковородкой по голове только за то, что я посмотрел на её драные розы в палисаднике. И не услышу, как дядя Вернон называет меня уродом и выродком. И не буду сидеть в чулане под лестницей. Не буду стоять здесь, в этой чёртовой гостиной, зная, что завтра — возможно, завтра — Флимонт Поттер купит ту дурацкую красную шляпу с павлиньим пером, из-за которой он столкнётся с Дореей Блэк в дверях «Твилфитт и Таттинг», и она рассмеётся, и он влюбится, и она родит моего отца Джеймса, и Джеймс женится на Лили Эванс, и они родят меня, и Хэллоуин, и зелёный свет, и… Он не договорил. Гарри пошатнулся — колени подогнулись, как у новорождённого жеребёнка, — и Реддл, повинуясь какому-то древнему, незнакомому инстинкту, вскочил с кресла и поймал его за локоть. Пальцы сомкнулись на запястье, и Том почувствовал, как бешено, загнанно бьётся пульс под тонкой кожей. — Ты бредишь, — тихо сказал он, вглядываясь в лицо Гарри. — Ты потерял счёт времени, Эванс. Ты сам не знаешь, хочешь ли умереть или просто выспаться. Ты балансируешь на грани, и эта грань тоньше лезвия. — Я хочу, чтобы меня не было, Том. — Гарри высвободил руку мягко, почти осторожно, словно давая понять, что не держит зла. — Это не бред. Это единственная ясная мысль, которая у меня осталась. Он направился к лестнице, ведущей в спальни, — медленно, тяжело переставляя ноги, как человек, несущий невидимый груз. Том остался стоять у камина, всё ещё чувствуя на ладони тепло чужого запястья. На последней ступеньке Гарри обернулся. Пламя камина отразилось в его глазах двумя красными точками. — И я знаю, как ты можешь помочь мне. Реддл напрягся. Каждая мышца в его теле натянулась, как тетива. — Ты ведь хотел убить кого-нибудь из магов, да? Проверить себя? Узнать, каково это — отнять жизнь не у кролика в сарае, а у человека? — Гарри говорил теперь спокойно, почти буднично, словно обсуждал домашнее задание по зельям. — Ты хотел совершить убийство, которое останется безнаказанным. Идеальное убийство. Том молчал. Отрицать было глупо. Да, он хотел. Да, он планировал. Он давно уже выбрал первую жертву — сквиба из маггловской деревни, которую никто не хватится. Но Эванс предлагал нечто иное. — Я дам тебе адреса, — продолжил Гарри. — Флимонта Поттера. Дореи Блэк. Прабабушки Лили Эванс — её зовут Грейс, она живёт в Кокворте, на Цветочной улице. Это всё магглы и полукровки, Том. Никто не заметит их исчезновения — во всяком случае, не сразу. А если заметят… — он слабо улыбнулся, — война всё спишет. Идёт мировая война, Том. Магглы убивают друг друга тысячами. Несколько лишних смертей просто утонут в статистике. Том смотрел ему вслед, сжимая в кармане палочку так сильно, что костяшки пальцев побелели. У него перехватило дыхание — не от ужаса, нет. От какого-то извращённого, тёмного восхищения, смешанного с настороженностью. Этот мальчишка, этот слизеринец с чёрными кругами под глазами и шрамом, похожим на молнию, только что предложил ему идеальное алиби, идеальные жертвы и — что самое невероятное — освобождение от самого себя. Гарри Эванс не просто не пытался остановить будущего Тёмного Лорда. Он благословлял его на убийство. Более того — он предлагал стать соучастником собственного небытия. — И чего ты хочешь взамен? — крикнул Том в темноту лестничного пролёта. Голос Гарри донёсся уже с лестницы — сонный, почти невесомый, как будто сам процесс разговора лишил его остатков бодрости: — Ничего. Когда меня не станет, я наконец-то засну. В первый раз за шестнадцать лет. Шаги стихли. Хлопнула дверь спальни. Том остался один в пустой гостиной. Он стоял неподвижно, всё ещё сжимая палочку, и смотрел туда, где только что стоял Гарри. Мысли метались, сталкиваясь друг с другом. Он из будущего. Он знает, что я создам крестражи. Он знает, что я проиграю — или выиграю, или мы уничтожим друг друга. И он предлагает мне уничтожить его прошлое. Том медленно выдохнул. Достал палочку из кармана и посмотрел на неё так, словно видел впервые. Ему было семнадцать. Он ещё никого не убил — если не считать пары кошек в приюте. Но он чувствовал: Гарри говорит правду. Убийство — первый шаг на пути к величию. И Гарри предлагал ему не просто шаг, а целую дорогу, вымощенную золотом. «Только вот куда ведёт эта дорога?» Ответа не было. Но любопытство — главный грех Тома Реддла, как верно заметил Эванс, — уже разгоралось в груди холодным, неумолимым пламенем. Том не спал всю ночь. Это было странное, непривычное чувство — не страх, нет, Том давно отучил себя бояться. Но что-то в груди сжималось и не отпускало, когда он прокручивал в голове каждое слово Эванса. «В первый раз за шестнадцать лет». Гарри было на вид лет семнадцать — столько же, сколько ему. Но говорил он так, словно прожил целую жизнь, полную страданий, смертей, потерь. Возможно, так и было. Возможно, путешествие во времени искажает не только пространство, но и душу. Том знал, что временные скачки возможны. Он читал о них в запретной секции, выпрашивая разрешение у профессора Слизнорта под разными предлогами. Но он никогда не слышал о путешественниках, которые хотели бы уничтожить саму причину своего существования. Это противоречило инстинкту самосохранения, каждому закону магии, всем законам природы. Даже Обскуры — загадочные, разрушительные — стремились выжить. Даже боггарты прятались, а не искали гибели. И всё же Гарри Эванс был серьёзен. До жути, до дрожи серьёзен. «Он опаснее, чем я думал, — осознал Том, глядя в каменный потолок спальни. — Он не просто видит будущее. Он готов изменить его любой ценой. Даже ценой себя. А человек, которому нечего терять, способен на что угодно». Эта мысль была одновременно пугающей и… захватывающей. Утром Гарри спустился к завтраку, пошатываясь. Его глаза были красными от бессонницы, движения — медленными и рваными, как у смертельно больного. Том заметил, что он ничего не ест — только пьёт чай, крепкий, чёрный, без сахара, глядя в одну точку на столе. — Ты не спал, — сказал Том, когда остальные слизеринцы вышли из-за стола. Его голос звучал ровно, почти безразлично — идеальная маска. — Я не спал уже давно, — ответил Гарри. — Ты запомнил адреса, которые я назвал? — Запомнил. — Том наклонил голову. — Но я не буду этого делать. Гарри поднял на него усталый, почти бесцветный взгляд. — Почему? — Потому что ты хочешь умереть, — медленно, раздельно произнёс Том. — А я не убиваю по заказу самоубийц. Это… — он сделал паузу, подбирая слово, — неинтересно. — Неинтересно? — переспросил Гарри, и в его голосе впервые за весь разговор прорезалось что-то, отдалённо похожее на живую эмоцию. — Я предлагаю тебе идеальное убийство, Реддл. Четыре трупа, которые никто не свяжет с тобой. Первые шаги к крестражам, о которых ты столько мечтаешь. А ты говоришь — «неинтересно»? — Именно. — Том откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Со стороны могло показаться, что два студента обсуждают скучную лекцию. — Ты думаешь, я хочу убивать просто ради самого процесса? Как мясник на бойне? Нет, Эванс. Я хочу понять, что такое смерть. Хочу исследовать её, разъять на составляющие, заглянуть за грань и вернуться обратно. А твоя смерть — вернее, не-смерть, исчезновение, разрыв причинно-следственной цепи — это просто… растворение. Скука. Уравнение без неизвестных. Гарри долго смотрел на него — испытующе, почти изучающе. Том заметил, в глубине его усталых глаз что-то…