Дьявол несет Prada

— Я, может, чего-то не понимаю, но… Чонгук, следя за прищуренным взглядом друга, усмехается. Делая глоток шампанского, он затем слегка хлопает возмущенного Сокджина по груди, кивает: — Не говори, что не знаешь. — Не знаю. Я вроде никогда не интересовался вещевыми мешками, — хмурится. — Что-то я не припомню, чтобы вот таких неудачников приглашали на закрытые вечеринки. Как он вообще прошел? Что это такое? — Ты сам впервые сюда попал и уже так говоришь? — смеется Чонгук. — И неужели я должен учить тебя жизни? Если бы ты оценивал не только по одежде, но и заглядывал в списки Форбс… Сокджин скептично рассматривает выбивающееся из общей массы сероватое пятно. Невысокий незнакомец в растянутой кофте цвета грязи и в очках с тонкой оправой выглядит незаинтересованным и скучающим, хотя — Сокджин вдруг видит это через время — оказывается достаточно миловидным с его круглым лицом, фарфоровой кожей с будто нарисованным легким румянцем, небольшими глазами-бусинками за стеклами очков и скромно поджатыми розовыми губами. Но показное пренебрежение и абсолютно неуместный внешний вид все равно раздражают: если ему так не интересно, думает Сокджин, пусть уходит, ведь его никто не держит — некоторые проводят годы в унижениях и облизываниях задниц, чтобы попасть на такую вечеринку. — И что? — скрещивает руки он. — Он правда какой-то миллионер? — Будь он миллионером, ты бы заговорил по-другому, верно? — по-приятельски поддразнивает Чонгук. — Может, миллионер. Может, нет. Будь он богатым, ты бы посчитал его образ стильным? Ни в одной вселенной Сокджин не посчитал бы эту несуразную потрепанную кофту потного машиниста у топки паровоза стильной, хотя она неплохо подходит этому глянцевому маленькому личику… чем больше он смотрит на незнакомца, тем больше замечает в нем какую-то маленькую, игрушечную мягкость — тот бы вполне мог стать хуманизацией домашнего пледа. — Чонгук, не будь таким гадким, — отмахивается Сокджин. — Если знаешь, кто это — говори. Если нет, так не выводи меня — я и так без настроения. — Возможно, он — член британской королевской семьи? Или мошенник, выдающий себя за кого-то другого? Все имеет право на существование… — Ты знаешь, но не говоришь, да? Выводишь меня! — Птички мне напели — да я и сам понял — он здесь как плюс один. — Как плюс один? И кто позвал эту… — «замухрышкой» этого незнакомца Сокджин назвать больше не может — все же в его глазу отпечатывается какое-то уже манящее очарование, — этого… этого с собой? — Сокджин! Где твои манеры! А. Идет, — Чонгук кивает в сторону и опирается на барную стойку рядом с Сокджином, и оба они затаивают дыхание — вошедший присваивает даже воздух вокруг них. Чон Хосок, дышащий щелкающим жаром и первобытным диким сексом, в секунду меняет тон в залитом неоном помещении, из длинных узких окон которого видна светящаяся Эйфелева башня. Он, в черных солнцезащитных очках, одетый в черную атласную рубашку от Prada, глубоко расстегнутую на груди так, что отчетливо видны результаты упорных трудов в зале, в длинном кожаном блейзере из плотной, матовой кожи со слабым блеском, выглядит высокоранговым жеребцом после удачных скачек. С блестящими от каждого шага цепочками на медовой коже, он вальяжно проходит внутрь, снисходительно кивая расступающимся перед ним людям, и Сокджин готов поклясться, что взгляд каждого находящегося внутри притягивается к этой бестии в черном, который на сегодняшнем показе обозначил новую веху в истории моды и запечатлел себя в ней. Сокджин с горя делает глоток шампанского. Хотя бы раз поймать на себе его внимание — одновременно и его острое желание, и тягучий страх: о колючем характере Чон Хосока в Париже слагают легенды. Получить его одобрение, личное приглашение на показ, удостоиться разговора — все это несбыточные мечты. Куда вероятнее Сокджин будет высмеян и выставлен прочь с территории парижской богемы. Такого человека обожают и ненавидят, боготворят и проклинают, на него молятся и ему возводят алтари ненависти — Хосок ходит по чужим судьбам и, если того пожелает, запачкает их следами своих новых сапог от Rick Owens. Не так давно он с позором уволил ассистентку и убедился, чтобы ее имя было в черных списках всех модных домов Парижа — и что-то, как кажется Сокджину, есть завораживающее и пьянящее в такой власти, которая легким росчерком его голоса меняет современную историю моды. Задумавшийся, он не сразу замечает, куда направляется Хосок, но, когда видит его пункт назначения, давится шампанским так, что оно брызгает из его рта: этот породистый конь по какой-то нелепой причине оказывается в объятиях — серьезных и крепких — того самого очкастого недоразумения в кофте бездомного. — Как можно! — возмущается Сокджин, глядя на смеющегося Чонгука. — Как ты мог не слышать? — Я был в Альпах на ретрите! Ни телефона, ни социальных сетей! Что это такое? Это даже смотрится неправильно! Дождавшись момента своего триумфа, Чонгук радостно начинает: — Последнюю неделю говорят только о них — и дождись моего финального слова, потому что оно тебя прошибет. Чон Хосок сияет на пьедестале высокой моды уже несколько лет, но мы никогда не слышали о его личной жизни, которую он так тщательно скрывал. Очевидно, в начале лета, пока ты был в Альпах, произошло что-то, что заставило Хосока пересмотреть свое отношение. Его зовут Мин Юнги, и это правда, что он выглядит жалкой недоработкой из какой-нибудь грязной черновой коллекции Balenciaga, которая в итоге оказалась на свалке времени, а не выходцем из изящного Dior, чего мы все ждали от избранника самого Хосока. Но кто мы такие, чтобы решать, верно? Держу пари, ему было непросто объявить об отношениях, но, если он все же решился это сделать, значит, для того есть все основания. Хочешь меня спросить, почему это могло быть так трудно? — Чонгук кладет руку на локоть Сокджина, не отрываясь от милующейся парочки перед ними. — О Мин Юнги ничего неизвестно по вполне определенным причинам, но нельзя сказать, что он пришел из ниоткуда — он пришел прямо из автомобиля Чон Хосока. — Что… что ты говоришь такое? Он что-то вроде его зверька, который болтается на привязи у Хосока? — Ох… ты не понимаешь всю суть ситуации, от которой я в невероятном восторге все это время: очевидно, в один из вечеров Хосок не удержался и решил откусить лакомый кусочек от этого божьего создания с розовыми щеками — Мин Юнги просто не посчастливилось работать на эту бестию. Что ты так на меня удивленно смотришь? Ты и правда все еще не понял, что этот Юнги, которого теперь трахает икона моды и заявляет об этом во всеуслышание, — это бывший личный водитель Чон Хосока?

***

Жан дрожит перед ним, как осиновый лист, нелепо перелистывая ежедневник, на страницы которого так неудачно падают капли дождя. Новый ассистент пока неплохо справляется с обязанностями, но его, как считает Хосок, следует немного выдрессировать: он не мог позволить себе такого отношения с девушками, но на этом юном даровании он совсем не против потренироваться и подтвердить свое звание парижской бестии. У входа в ресторан, где прошла очередная невообразимо тягомотная вечеринка по случаю выпуска коллекции и показа на неделе моды, собираются зеваки, наблюдающие за публичной поркой: Хосок строго отчитывает ассистента, ловя взволнованный взгляд в толпе. Манекенщика Сокджина и его попытки сблизиться он заметил давно, но тот еще слишком мало мариновался в тягостном ожидании его снисходительного внимания. Игнорируя поклонника, Хосок продолжает отчитывать Жана, покорно кивающего головой: наверняка, ночью он не сможет заснуть и в стрессе наест несколько лишних килограммов, но иначе этому ростку в Париже не расцвести — уж пусть лучше сам Хосок вольет в эту неопытную глотку горькие плоды популярности, нежели Жан встретится с ними в одиночку, как это было у него. За спиной рычит Maybach, на звук которого Хосок покорно откликается и делает шаг назад. Жан, все еще услужливо кивающий, подается к задним дверям, чтобы открыть их, но Хосок, поправляя черные солнцезащитные очки, — которые ни к чему в этот вечерний час, но которые уже стали частью его образа, —шипит: — Ты родился задницей вперед? Какая машина сейчас подъехала? Разве, когда за мной заезжает Maybach, я сажусь на заднее сидение? Почти плача, Жан кидается вперед и, не поднимая головы, раскрывает двери. Хосок, кивая, решает его все же пока не увольнять — у него есть потенциал. И когда двери за ним закрываются, а машина сейчас же трогается с места, он еще какое-то время молча сидит, лишь через мгновение устало выдыхая и расслабленно опираясь о сиденье автомобиля. Снимая очки от Prada и небрежно бросая их назад, он прижимает руки ко рту, прикусывая пальцы. Юнги за рулем — весь какой-то маленький, уютный в этом своем дурацком свитере, даже забавный, — кладет руку на колено, мягко массируя. — Прошло ведь отлично. Анна дала самую высокую оценку. А если так сказала Анна, то на остальных наплевать. Ты ведь так обычно и говоришь, — успокаивающе произносит он. — После сегодняшнего показа у тебя появится еще больше поклонников. — И ненавистников… — устало массирует переносицу. — Я чувствую, как на меня наводят порчу. Нет, я могу их понять — все-таки мой успех неповторим, а показ выдался легендарным, но… в один момент… мне показалось… как будто на мне весь вес мира. И вроде Анна… она на мгновение сняла очки, и мне не особо… понравилось ее выражение лица. Неважно… нужно еще дождаться статей, обзоров, реакций общества… и… другое. Это начало. Еще рано праздновать. — И рано накручивать себя. Ты хорошо потрудился. — Ах, да что там… — массирует висок. — Это не вагоны с углем разгружать. Все это… Не отвлекаясь от дороги, Юнги видит, как Хосок сжимается, нервно растирая сначала свои ладони, потом краснеющую шею и по привычке оттягивая одну свою мочку. Не замечая ничего вокруг, он проваливается туда, куда он обычно падает после всех важных событий — для Юнги это первый звонок о том, что тот, кого называют парижской бестией, вот-вот встретится со своей панической атакой, от которой он незаметно удерживался весь вечер и к которой он приближался все эти месяцы подготовки к неделе моды. — Хосок, — строго произносит Юнги, — у тебя нет ни одной причины, чтобы волноваться. Все прошло великолепно. — Угм… — бормочет невнятно. — Ты устал? — М… — Хосок, — гладит его колено. — Если ты продолжишь, мне придется это сделать. Ты же знаешь? Сглатывая комок разрывающей боли в горле, Хосок с жаром перехватывает пальцы Юнги: — Я, может, этого и хочу. Мне… да. Мне это надо. Последние слова вместе с тихим умоляющим «Юнги…» Хосок договаривает на светофоре, так что Юнги видит его темный, изменившийся взгляд, покрывшийся пьяной дрожью и безумием, которое в средние века считали одержимостью. Пользуясь короткой остановкой, Юнги уверенно кладет руку на его промежность и притягивается к губам: — Значит, пора немного расслабить эту бестию. Заторможенно смеясь и нервно теребя волосы на затылке, Хосок многозначительно смотрит на Юнги: — Чтобы расслабить бестию, нужно быть дьяволом — не меньше. — Кто тебе сказал, что это не так? — Забавно слышать это от того, кто выглядит, как сладкий ученик воскресной школы, — Хосок поправляет локоны Юнги и быстро целует в губы, но, распознавая глыбу накатывающей тревоги, подается назад. Путь до дома проходит туманно и с ощущением покалываний в пальцах. Контролируя дыхание — так, как его учили, — Хосок все равно не способен зацепиться ни за одну свою мысль и даже не замечает, как на летний Париж опадает ливень, а гром и молнии преследуют майбах до самого коттеджа. Юнги паркуется перед крыльцом и выбегает под дождь. Хосок, все еще борющийся со своими демонами, не торопится выходить, и тогда Юнги раскрывает двери и без раздумий берет его на руки. — Твой Prada не испортится под дождем? — Может, и испортится. Мне все равно… — устало кладет голову на плечо мужчины, прижимаясь носом. — Тебя, наверное, воротит от всех этих вечеринок. Этим пираньям дай только повод, чтобы обглодать кого-нибудь до косточек. Просто без тебя там я бы вздернулся. — Мне все равно, что обо мне говорят. — Прости. Ты там бываешь из-за меня. Я же знаю, что ты это ненавидишь… — Молчи, — заносит Хосока в дом, ногой закрывая дверь. — Я собираюсь помочь тебе. Ты сам дал свое согласие. — Да. Я знаю. — Значит, знаешь, что ты должен делать. Молчать. Оказавшись в защищенных стенах коттеджа, Юнги слегка меняется — тут безопасно. Тут они оба могут быть собой. Опустив Хосока на прохладный мраморный пол, он присаживается перед ним и наскоро снимает с него массивные ботинки и почти с неприязнью отбрасывает их к порогу, затем снимает куртку с себя. — Ты хорошо постарался, малыш, — в губы проговаривает Юнги, прижимая Хосока к себе за затылок. — Но нужно еще немного поработать. Уже для меня. Ты же хочешь меня порадовать? Хосок охотно и все еще слегка пьяно кивает, но вялость в его руках и общая заторможенность не устраивают Юнги. Одним движением он сгребает бестию в черном на руки и, устраивая на торсе, прижимает того к стене и пылко впивается в губы: — Я не чувствую, что ты правда этого хочешь, — облизнув губу, проговаривает Юнги. — Ты должен показать это мне. — Юнги… — Хосок оставляет пальцы в волосах, когда тот отстраняется от стены и направляется вместе с ним на руках на второй этаж коттеджа. Большие деньги развязывают руки. Большие деньги дают возможность создать место, где руки снова можно связать. В темно-синей угловой комнате без окон Хосок, пытаясь разыскать путь к высвобождению из тисков холодной паники, провел уже много часов, но Юнги начал появляться тут не так давно, хотя за достаточно короткий срок уже превратился в настоящего хозяина. Внутри прохладного помещения с тусклой подсветкой и сияющим неоном под потолком Юнги раскрепощается еще больше и становится тем, кого однажды Хосок по случайности раскопал: впервые он кончил от руки Юнги на переднем сидении Майбаха и уже тогда понял, что никуда не отпустит этот самородок. Прежде чем усадить Хосока на пол, Юнги почти холодно его целует, не отвечая на плаксивый молящий взгляд. Затем он проходит к барной стойке и к кожаному креслу, стоящему ровно напротив зеркального угла, в котором отражается блеск розового неона. — Сними этот пиджак, — приказывает Юнги, доставая бутылку дорогого виски. — И займи свое место, пес. Бездумно откликаясь на команды, Хосок стягивает блейзер и на четвереньках подползает к зеркалу, над которым игриво висят манжеты для бондажа. Юнги включает неторопливую музыку и, прежде чем сделать глоток виски, снимает с себя паршивую растянутую кофту и бросает ее к ногам Хосока. Притягивая ее к носу, Хосок забивается в угол и разводит ноги в стороны, непрерывно глядя на сочное тело Юнги. В своих глупых очках, которые он отказывается снимать, и в своей безвкусной одежде, которую он не разрешает выбрасывать, он выглядит невинным созданием с ангельскими глазами, но в эту секунду Хосок видит его настоящую демоническую сущность. Обнаженный по пояс, он зачесывает слегка влажные от дождя волосы назад и нерасторопно садится на кожаное кресло, закидывая одну ногу на колено. Под гладкой бледной кожей перекатываются крепкие мышцы: широкие плечи переходят в рельефную грудь, спускаются к четко очерченному прессу и поясу аполлона. Смакуя элитный алкоголь, играя хрустальным бокалом, он, высунув язык, наконец, смотрит на томящегося Хосока. — Что? Разве ты вел себя примерно? Я все еще не вижу того, что ты хочешь этого так же, как я. Ты же не хочешь, чтобы я сделал это без твоего желания? — Не хочу… — в забвении повторяет Хосок, продолжая нюхать кофту Юнги. — Тогда покажи мне, как сильно ты этого хочешь. Склоняя голову и дьявольски — так, как Хосок ненавидит и обожает, — улыбаясь, Юнги проводит своей большой рукой по торсу, задерживаясь на накаченной груди и возбужденных сосках. Глядя на него, Хосок опускает руку с кофтой к своей промежности и прижимает ее к члену в штанах. — Плохой пес, — удовлетворенно произносит Юнги. — Продолжай. Прижимая ткань к промежности, Хосок выгибается, другой рукой расстегивая рубашку — Юнги тем временем опускает руку к своим штанам и расстегивает на них пуговицу, сначала намереваясь подождать, но извивающаяся с его кофтой бестия не оставляет такой возможности. Он сдавливает член в трусах рукой, продолжая пить виски, когда Хосок меняет позу. Вновь вставая на четвереньки, он выгибается в пояснице и, держа кофту между ног, толкается вперед. Опьяненные глаза Хосока заполняются мерцающей темнотой, которую Юнги выучил наизусть. Это не то, что он любит, ведь Хосок доходит до таких состояний из-за стресса, но и не то, что он ненавидит, ведь это больше похоже на необъятный космос, по размерам совпадающий с укрощающими объятиями Юнги. Он, облизываясь, еще какое-то время изводит бестию, сжимая наливающийся, толстый член. Когда Хосок моляще упирается лбом в пол и растирает промежность его кофтой, Юнги, наконец, берет бутылку виски и приближается. Одним резким движением он поднимает чужой подбородок. Хосок охотно повинуется и раскрывает рот, сразу принимая пряную горечь алкоголя, который Юнги вливает в него в небольших количествах — он знает, что ему требуется несколько капель. Не успевая проглотить виски, Хосок встречается с разрывающим пожаром, который прокатывается по глотке к горлу и до желудка — это Юнги крепко впивается в него с поцелуем и затем, громко причмокивая, требовательно сплетается с языком. — Я все еще не вижу, что ты этого хочешь. — Хочу, хочу… — бессильно тянет Хосок, пытаясь дотянуться до нового поцелуя, но Юнги удерживает его за тонкие запястья. — Хочешь? — Очень хочу… хочу… — Тогда ты должен быть тут, со мной, — рыкает Юнги, глядя в глаза. — Не там, где страшно и где тебя все пугает. А тут. Ты здесь? — Я… — Ты должен быть здесь. — Я тут… — Я не чувствую, — с силой притягивает за подбородок. — Где ты? Ты рядом со мной? Разве? — Я рядом… — Твое тело рядом. Но не твои мысли. Я по глазам вижу. Хосок. Сейчас же будь со мной. Хосок выбрасывает всего себя на губы Юнги и крепко обнимает его за плечи. Судорожно, не успев задержаться на губах, он зацеловывает его гладкое лицо, шею, плечи — и каждый такой поцелуй отдаляет его от той холодной бесконечности, в которую он упал в машине. Жар завладевает им — вместе с тем поцелуи становятся все более продолжительными, мокрыми, глубокими и беспорядочными. Хосок не замечает, как срывает с Юнги его глупые очки и бросает их на пол, как не замечает, что тот стягивает с него дорогую рубашку от Prada и сминает к креслу; не замечает, как Юнги расстегивает его штаны и сжимает горячий член. Лишь позже, когда их языки мокро сплетаются, а Юнги влажно и тяжело дышит, мысли Хосока достаточно проясняются, чтобы мыкнуть в губы. Будто ожидая этого, Юнги отстраняется: — Хороший пес. Ты ведь правда этого хочешь? Хочешь, чтобы я хорошенько трахнул тебя? — довольно произносит он, вставая. — Очень хочу, — живо произносит он, вытягиваясь. — Сидеть, — приказывает. — Подними руки перед собой. Он желанно откликается и чувствует на запястьях мягкие браслеты которые Юнги умело застегивает и затем тянет за веревку так, что его руки поднимаются над головой. Юнги встает вплотную, прижимая напряженный пах к лицу — Хосок наклоняется вперед, через штаны и нижнее белье целуя член. — Сначала тебе нужно немного постараться для меня. Ведь так? — Юнги поворачивает его голову, продолжая прижиматься пахом к губам. Хосок молча кивает и зубами пытается стянуть край ткани, но вскоре Юнги фиксирует его голову, другой рукой приспускает свои штаны до колен и затем стягивает нижнее белье — возбужденный, но еще достаточно сухой конец оказывается перед объятым истомой лицом Хосока. Юнги обхватывает свой член и приставляет его к жаждущим губам, которые сразу широко раскрываются и готовятся принять его полностью. Облизывая свою губу, он качает головой. — Не так быстро. Сначала увлажни его. Хосок тут же высовывает язык, обводя напряженную головку. Сдержанный, Юнги все же довольно урчит, направляя свой конец. Медленно он ведет им по блестящим от слюны губам и всякий раз поскуливает, когда юркий язык добирается до него. Тихо шипя, он кивает Хосоку — тот раскрывает рот. Медленно проникая, Юнги продолжает крепко держать бестию за голову, направлять его движения. — Ты же хочешь, чтобы я вошел еще глубже? Хочешь почувствовать его во всю длину? Юнги делает толчок и сжимает глаза от ощущения стянутых губ на его конце. Язык внутри рта обводит его плоть и направляет головку к нёбу, о которое Юнги трется, затем делая следующий толчок. — О, ведь это твое любимое. Умолять меня, чтобы я дал тебе отсосать? Ведь так? Хосок согласно мычит, но покашливает — Юнги, обхватив его голову уже двумя руками, начинает стремительно двигаться внутри, заполняя весь рот своим тяжелым членом. Почти забываясь, он ритмично трахает в рот, прижимает Хосока к стене, вскоре начиная вдалбливать в нее. Задыхаясь, кашляя, чувствуя в уголках глаз слезы, а в уголках рта слюну, Хосок продолжает тянуться к вкусному члену, но Юнги вскоре отдаляется, позволяя большую свободу движений. Активно двигая головой, Хосок выводит узоры на плоти, облизывает его с конца до основания и вновь с чмоком заглатывает, обвивая языком; целуя головку, он затем утыкается в пах, облизывает промежность и опускается к мошонке, которую тоже голодно целует. Обратно на член вернуться он не успевает — Юнги отстраняет его за плечи. — Паршивый пес, — быстро дыша, проговаривает Юнги и рассматривает лицо с потекшим макияжем и с дорожками туши в уголках глаз. — Ты всегда хотел быть моей шлюшкой? — Как только увидел тебя, — облизывается. — Молчать. Ты знаешь, что тебе лучше молчать сейчас. Юнги отходит к веревке и натягивает ее — обездвиженный Хосок вслед за ней вытягивается к потолку. Возбужденный член упирается в брюки, чем сразу пользуется Юнги и опускает туда руку: — Я сказал, что мне это неважно, но я все-таки знаю, что обо мне говорят, — крепко держа голову Хосока, Юнги направляет его вперед и прислоняет лицо к зеркалу. Прижимаясь к его спине, он вынуждает того посмотреть на их отражение. — Они говорят, что это я — твой хороший мальчик. Ведь водитель не может трахать своего босса. Или может? Они говорят, что парижская бестия ставит церковного послушника на колени. С одной стороны, они крупно ошибаются. С другой стороны…. не так уж и сильно. Отдаляясь, Юнги ведет по позвоночнику Хосока, спускаясь к его ягодицам. Не позволя тому отпрянуть от поверхности, он опускается на колени и стягивает с того штаны вместе с нижним бельем. Проводя носом, попутно целуя и прикусывая их, он желанно раздвигает половинки, сначала проводя там пальцами. — Ты должен быть здесь, чтобы я это сделал, — массирует ягодицу, слегка потрясывая ее. — Я здесь, — возбужденно тянет Хосок, подставляя свой зад. — Прошу, прошу… Юнги, прошу… ах… Бессильно вжимаясь лбом в зеркало, Хосок повисает на веревках и выгибает поясницу, когда чувствует первые движения языка. Юнги с силой сжимает его половинки и углубляется, обводит вход языком, слегка проникая внутрь. Со следующим вожделенным выдохом Хосок почти окончательно возвращается из объятий панического ужаса в несколько раз ярче ощущая ласкающие прикосновения внизу. Конец его зудит, отчаянно нуждается в прикосновениях, толчках, ласке, но руки его скованы, а Юнги сейчас намеренно не станет прикасаться к нему. Только представив язык на самом своем кончике, Хосок покрывается мурашками и еще больше тянется назад, к блуждающим губам Юнги. Стоя на коленях, он тщательно вылизывает его, пока собственный член требовательно пульсирует, накаляясь. Юнги направляет все свое внимание на Хосока — на его стоны, просачивающиеся с губ, на расслабляющееся тело, на лицо, которое все отчетливее принимает обычные очертания лица Хосока, не охваченного страхом. — Что ты им скажешь при следующей встрече? — Юнги звонко шлепает Хосока по заднице и обильно облизывает два своих пальца. — Ты будешь продолжать делать вид, что ты — парижская бестия? — Буду…. — Это будет наш с тобой секрет? Секрет о том, что бестия бессильна передо мной? — Да… — Тогда ты должен поскулить. Юнги распрямляется, прижимается к увлажнившейся от пота спине и обводит липкий проход двумя пальцами. Кусая Хосока за плечо, он снова прижимает его к зеркалу, ловя его горящий взгляд в отражении. — Хорошие псы скулят по команде, — аккуратно проникает внутрь, замечая, как напряжение в теле Хосока покорно исчезает. — Ну же… Хосок отдается этим ощущениям и с нетерпением насаживается на пальцы, которые проникают в него уже на целую фалангу — тогда же он и срывает с губ долгожданный скулеж, который сцеловывает Юнги. Проникая глубже, он углубляет и мокрый поцелуй, в котором сплетаются жадные языки. Поцелуй вываливается изо рта на щеки, на плечи, на заднюю поверхность шеи и на лопатку, пока игривый танец внутри попадает по заветной точке, отчего Хосок желанно извивается в руках. Тяжело дыша на ухо от возбуждения, Юнги обводит другой рукой стоящие соски Хосока, прикусывает мочку и лишь тогда вынимает пальцы и тянется к своему члену. Он стягивает штаны и упирается горящим началом между ягодиц толкающейся в него бестии. Слегка толкаясь, но еще не проникая, Юнги тянет голову Хосока на себя и снова прикусывает ухо, потом посасывая мочку. — Ты помнишь, как ты это начал, а? Думал ли ты тогда, чем это все обернется? Ну? Чувствуя липкую пульсирующую головку у прохода, которая почти-почти в него проникает, Хосок закатывает глаза — и там, в темноте, он видит их первый скомканный раз, вспоминает собственное изогнувшееся в больших руках тело, вспоминает измазанные спермой пальцы его водителя, собственное судорожное дыхание и поспешное осознание произошедшего. Впервые поцеловались они многим позже — спустя еще с десяток дрочек и минетов, которые Хосок умолял сделать своему скромному водителю: и он отсасывал у него с упорством и рвением, которое вознаграждалось щедрой эякуляцией прямо в его рот. Скромный водитель оказался его личным дьяволом — и по какой-то причине в руках этого дьявола нашлись ключи к успокоению. Издевательски посмеиваясь, Юнги дотягивается до смазки на тумбе и обильно льет ее на свой конец, размазывает ее по ягодицам, несколько раз проводит по блестящему от преэякулянта члену Хосока — тот наскоро толкается в ладонь, надеясь задержать руку, но Юнги строго отчитывает: — Нельзя. Рано. Разве ты хочешь так быстро закончить? Я ведь даже еще не начал. Или мне не стоит этого делать? — Молю, — выгибаясь, Хосок с нетерпением ожидает проникновения. — Я здесь, Юнги. Будь уверен. Я с тобой. Прошу. Удовлетворенно мыкая, Юнги толкается вперед, но не делает резких рывков. Постепенно, сантиметр за сантиметром, он проникает в него, наблюдая за звездопадом — это перемещаются родинки на стягивающейся коже спины Хосока. Войдя во всю длину, еще не двигаясь, Юнги с удовольствием заслушивается чужим низким мычанием, которое вскоре становится всхлипом — тогда, когда он подается вперед и делает первый толчок. Шлепая его по заднице, Юнги наращивает темп и наблюдает за бестией в отражении — он, закрывший веки, откликается на каждый порыв и каждый импульс сопровождает хриплым стоном, садящимся на кончик языка. Приближая Хосока за волосы, Юнги с жарким остервенением тянется к остывающим без поцелуев губам, смачно их облизывает и сплетается с языком. Хосок мычит в губы, пока Юнги смакует каждое тесное движение, звенящее от наслаждения на воспаленной головке. Прижатый к поверхности, задыхающийся от ощущений, Хосок все больше выгибается, желая вымолить хотя бы немного прикоснуться к его изнемогшему напряженному члену. Невыносимо-сладкие, колюче-терпкие чувства скручивают его напополам, но говорить он не может — Юнги запускает пальцы в его рот и обводит ими язык, потом выпрямляет его и прижимается ко всей поверхности влажной спины. Замедлившись, он волнообразно изгибается, целуя скулу Хосока. Он раскрывает глаза и через зеркало смотрит на раскрасневшееся, вспревшее лицо Юнги: если бестии для расслабления требуется дьявол, то Хосок счастлив стать слабостью этого демона. — Глубже… — сквозь зубы цедит он, получая укус в плечо. — Я уже полностью в тебе, голодная бездна, — крепко обвивает живот. — Куда глубже? — Еще. Хочу тебя… полностью… — Но я уже… — Всю душу твою… без остатка… мой. Приподнимая Хосока над полом и продолжая держать его за живот, Юнги ускоряется так, что тот несколько раз несильно ударяется лбом о зеркало. Вытрахивая Хосока, он время от времени звонко хлопает по уже красной ягодице и снова и снова впивается в любимое место на плече. Переполненный, изнывающий, горящий, Юнги резко останавливается и выходит из Хосока, напоследок целуя в красную половинку. — Еще, еще, еще… — Хосок поворачивается к зеркалу спиной, держась за веревки над головой. Юнги, смотря ему прямо в глаза, вновь опускается на колени и расставляет его ноги пошире. Когда умелые, крупные пальцы обхватывают его конец, Хосок уже готов взорваться — будто предвидя это, Юнги плотно окольцовывает его и останавливается, качая головой: — Тебе еще нельзя кончать. Будешь таким несдержанным, я этого не сделаю. — Прошу, прошу, прошу… Играючись, Юнги высовывает язык, прислоняя самый кончик к возбужденному члену. Он щекочет головку, спускается на всю длину, обводя венки, носом проникает глубже в промежность, к нежным складкам у бедра, достает до мошонки, которую слегка посасывает. — Еще. Пожалуйста, — стонет. — Я же с тобой. Я полностью тут. — Думаю, за такое и правда можно похвалить, — Юнги проводит головкой Хосока себе по губам, не опуская взгляда. Постепенно заглатывая во всю длину, Юнги добавляет движения языком, от которых Хосок бесконтрольно виснет на крепких веревках. Придерживая его за бедра, Юнги активно двигает головой, и вскоре тот начинает толкаться в его мокрый рот и постанывать — с упоением заглатывая чужой член, Юнги обхватывает и свой, медленно его подрачивая, другой рукой ласково массируя влажный проход. — Ты бы хотел кончить мне в рот, м? Как делаю тебе я? Хотел бы, чтобы я проглотил? — Дьявол… ты сам дьявол. Коварно посмеиваясь, Юнги смачно обсасывает головку и мычит, чтобы вибрация еще немного извела парижскую бестию и выбила из нее порывистый скулеж — Юнги знает, как сильно тому хочется ощутить сжатие на члене, как и знает, что Хосок нуждается в наполнении. Выпрямившись, он приподнимает за бедра и прижимает его к зеркалу, водя мокрым членом между половинок. Губы скользят по острой линии челюсти, но вскоре Хосок срывается на поцелуй — и в нем Юнги действительно узнает вернувшегося в себя законодателя моды. Играясь с языком, постанывая, Хосок нетерпеливо раскачивается, пытаясь упереть свой член в живот Юнги, чтобы хотя бы немного ощутить трение. Подаваясь вперед, он толкается в твердый пресс, что не остается незамеченным — в этот раз Юнги его не ругает, только целует в шею и осторожно направляет головку внутрь. Проникая уже с легкостью и плавностью, он тянет таз Хосока на себя, чтобы войти до самого конца, до самого основания, до припухлой мошонки, которая упирается в ягодицы. Хосок, чувствуя в себе каждый сантиметр пульсирующего, толстого члена, трепетно мурлычет, раскрывая блестящие губы. Держась за веревки, Хосок млеет от каждого нового порыва Юнги. Тот плотно прижимается к нему и, утыкаясь носом в ключицу, наращивает скорость, и каждое новое проникновение, задевая простату Хосока, отпечатывается в обоих вспышками сжигающего экстаза. Шипя и кусая Хосока за подбородок, Юнги и сам теряет контроль, слыша только шлепки тела о тело и собственные низкие звуки, которым вторит умоляющий Хосок. Блаженство мурашками кусает его за затылок, за заднюю поверхность шеи, за грудь и подползает к напряженному животу. Тяжело дыша, он придерживает бьющегося в наступающем оргазме Хосока и крепко целует его губы, наполняясь его рыками. — Я… я сейчас… я… — Ты хочешь кончить? — горячо шепчет на ухо. — Очень… очень… прошу… позволь… Крепко прижимая руки к мокрым ягодицам, Юнги отчаянно толкается внутрь, вскоре слыша громкий стон. Напряженное тело в его руках сначала застывает, потом разжимается и скручивается; наблюдая за вспышками света в глазах перед собой, Юнги с восторгом слизывает стоны с губ и после ощущает на своем животе брызнувшую вязкую сперму. — Хороший… пес… а говорил… без рук не можешь… — насмехается Юнги, делая последние рывки, сковывающие его в оргазменный комок. — Закончи в меня… в меня… — умоляет Хосок, царапая его плечи. Напрягаясь, упираясь лбом в ароматную грудь, Юнги импульсивно дергается, позволяя золотым вспышкам эйфории заполнить его тело. Хосок поддерживающе скулит на его ухо, принимая внутрь себя его сперму: — Как хорошо… как хорошо… Все еще скованный разливающимся по нему оргазмом, Юнги с силой обхватывает лицо и волосы Хосока, впивается в его губы и протяжно низко звучит — член внутри еще несколько раз дергается, наконец, высвобождая всю скопившуюся сперму. Тяжело дыша в рот покачивающегося Хосока, Юнги крепко сжимает того за торс: им нужно еще какое-то время, чтобы прийти в себя. — Хороший пес, — мурлычет Хосок на ухо, обвивая торс Юнги ногами. — Ты так славно постарался. И потом, Юнги знает, наступит его черед говорить о том, что Хосок ему нужен полностью — весь он, вся его душа. Ведь он — его.

***

Сидя в ванной, уставшие и распаренные, они почему-то вспоминают о своем первом поцелуе. Им это немного странно — вроде как взрослые люди не вспоминают о таких несерьезных вещах. — Ты был смущен. Что ни говори, а ты был смущен, — опираясь о бортик ванной, Хосок сонно ведет по мускулистой руке почти спящего Юнги. — И это после того, как ты несколько раз кончил мне в рот, а я несколько раз кончил прямо в твой кулак. И, да. Это случилось уже после того, как ты впервые трахнул меня. Черт. Это было хорошо. В моей гардеробной, — тихо смеется. — Когда я переезжал в столицу, я подозревал, что начальники могут быть озабоченными и склонять к таким вещам. К минетам и дрочке, — уточняя, спокойно проговаривает он. — Я тебя не склонял. — Не склонял. Это случилось как-то само. Просто я не ожидал, что мой босс захочет меня поцеловать. Ну. По-настоящему. — Как ты понял, что это было по-настоящему? — с интересом присматривается к Юнги. — Ты был смущен не меньше меня. Больше скажу — ты был напуган. Напуган больше меня. Потому что я к тому моменту уже все понял. Ну. Что это не просто секс. А ты осознал это только, когда поцеловал меня, — устало выдыхает. — Идем спать, бестия. Юнги никогда не задерживается в постели на «еще пять минуток» после будильника — он встает с первым сигналом. И сейчас из ванны он тоже поднимается мгновенно, открывая Хосоку обзор на богоподобные изгибы тела, сияющие от мокрого блеска. — И ты носишь эти тряпки, скрывая такую красоту? — Еще недавно ты был готов вытрахать эти тряпки, просто потому что я их носил, — Юнги галантно подает Хосоку руку. — Это тело для избранных. — Как мы заговорили, — качает головой, посмеиваясь, — разве, когда ты приехал из своей деревни, ты так говорил? Или это изменилось после того, как бестия Парижа разрешила тебе себя трахать? — Разрешила? Брось. Бестия умоляет меня это сделать. Когда Хосок выбирается из воды, Юнги бережно его вытирает, затем укутывает в полотенце, поднимает на руки и относит в спальню; на широкой кровати они оказываются уже через несколько секунд. Хосок порывается к Юнги и утыкает нос в его руку, почти сразу засыпая прямо так — абсолютно голым. Юнги любуется им и незаметно нюхает волосы — чужое глубокое дыхание постепенно сжимает его веки и бережно уводит в сон. Однако ночью он просыпается от крепко сжатых на его руке пальцев. Хмурясь и привставая, он всматривается в лицо, которое в предрассветных потемках кажется сначала напряженным, но позже он видит, что Хосок все же спокоен, хоть и задумчив: — Прости. Разбудил. — Опять начинается? — Что? — Ну… твоя тревожность? — А? Нет… нет, — качая головой, он утыкается ему в локоть, — я просто сквозь сон кое-что уловил. Точнее, во сне понял, что хочу это сказать прямо сейчас. Юнги. То, что теперь о нас знает вся общественность — это ведь большой шаг. Ты понимаешь? Люди, вроде меня, не объявляют о том, что состоят в романтических отношениях с бывшими личными водителями. Ты понимаешь, почему я уверен в этом шаге? — Потому что я отменно трахаюсь? — О, — кладет руку на лицо, — ты — сам Сатана. Никакой ты не дьявол. Я напоролся на их главаря. — Тогда, наверное, потому что я хорошо вожу твой мерс? — Потому что я люблю тебя. Юнги сосредоточенно молчит, собирая эмоции и слова. Наконец, он с серьезностью произносит: — И это несмотря на то, что я называю тебя псом? — смеется, и Хосок слабо шлепает по щеке, хохоча. — Потому что с тобой мой разум и мое тело успокаиваются. Подозреваю, что… я даже смогу рано или поздно выйти из панических атак. Мне бы тебя рядом и все… но не только поэтому вообще-то. И почему я должен объяснять это чувство, а? У любви, говорят, нет причин. Ну… это все комплексно. Отстань. Сейчас слишком поздно — или слишком рано — чтобы рассуждать о таком. Но хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя, даже когда ты называешь меня псом, — шипит, хмуря брови. — И вообще-то ты должен сказать ответное: «Я тебя тоже». — Ты не рассматриваешь варианты, при которых бы я не любил тебя в ответ? — Что за глупости ты говоришь? Такого не может быть. Ни в одной из вселенных. Те вещи, которые делаешь ты со мной, невозможно делать без любви. — Хосок. Ты же понимаешь, что… то, как у нас это происходит… не вполне... обычно? Я делаю это, потому что тебе это необходимо. — Понимаю. — Тебе от этого… правда лучше? — пробившаяся мягкость в голосе Юнги умиляет Хосока: — Думаю, мой терапевт не слишком одобрит такой метод борьбы с паническими атаками, но он работает. Я знаю, мне еще с многим нужно разобраться. Но сейчас я хочу, чтобы ты знал: ты ведь нужен мне не для того, чтобы быть моим лекарством. Ты понимаешь, что ты для меня теперь не просто секс-партнер? Иначе я бы не стал объявлять о том, что состою в отношениях. Юнги, я... — ложась на бок, Хосок обвивает его пальцы, — у меня наконец-то нашлась причина для того, чтобы работать на износ не только на неделях моды, но и со своей менталкой. Когда-нибудь, я обещаю, у нас все это станет... совсем по-другому. — Что? Когда-нибудь мне придется перестать звать тебя животным? А я уже привык. Мне даже нравится. Смеясь, Хосок быстро целует его в руку: — Зови меня как хочешь. Просто говорю — однажды отпадет необходимость трахать меня всякий раз, когда у меня свистит в голове. Однажды... Юнги приближает обнаженное тело к себе и сладко зевает: — Я тебя тоже. — Дьявол! Разве ты не знаешь, что я люблю ушами! Ты меня тоже что? — Люблю тебя, бестия. Спи.