something to survive for / ради чего стоит выжить

      Когда Эндрю проснулся, он сразу почувствовал, что что-то не так. Замерев, он напряжённо прислушался ‒ не было слышно ни звука. Он открыл глаза, пытаясь найти хотя бы намёк на то, где он оказался, но его обычно идеальная память, видимо, впервые в жизни оставила его разбираться с этим самостоятельно.              Миньярд увидел совсем не то, что ожидал: он лежал на огромной двуспальной кровати в одних лишь тонких брюках. Вашу мать, на нём даже повязок не было, и это беспокоило сильнее, чем он был готов признать. В комнате царил творческий беспорядок: разбросанная одежда, большую часть которой он не узнавал, и две пары обуви у двери. Одни ботинки, он знал, были его, но что насчёт других? Помимо этого, в комнате были две прикроватные тумбочки и дверь сбоку, ведущая, судя по всему, в ванную.              Внезапное осознание того, что он, полуобнажённый, лежит в чужой постели, заставило Эндрю запереться в той самой ванной настолько быстро и бесшумно, насколько это было возможно. Он посмотрел в зеркало и заметил ещё один сюрприз: его лицо выглядело не так, как прошлой ночью. Нет, это определённо был он, но он казался… старше? Мягче? Черты лица неуловимо изменились, проколов стало больше, и… Боже, это что, морщины?              Не в силах поверить в увиденное, он оглядел ванную. Два полотенца, две зубные щётки, куча уходовых средств и…              Его повязки.              Пока он их надевал, его переполнило чувство, самое близкое к облегчению с тех пор, как он открыл глаза. В повязках не ощущалось знакомого веса ножей, но даже так это было несомненно лучше, чем ходить с голыми руками.              Итак, самое время подумать. Я Эндрю Джозеф Миньярд. Я вратарь основного состава Лисов Пальметто. Вчера я был в Райских Сумерках с Дэем, Аароном и Ники. Я взял с собой Джостена, но он решил, что лучше вырубиться, чем отвечать на мои вопросы. Я уснул в своей кровати. Дальше… что? Дальше его память воссоздать картинку не могла ‒ впервые в жизни её оказалось недостаточно.              Пока он искал, во что одеться, его накрыло ещё одно осознание, а вместе с ним и шок от того, что он не заметил этого раньше: у него не было симптомов ломки. Более того, он чувствовал себя абсолютно трезвым. Накатила очередная непрошеная волна облегчения. И как бы ему ни хотелось сделать вид, что это не так, глупо было отрицать, каким жалким делали его эти таблетки.              Одевшись и уже гораздо лучше оценивая обстановку ‒ с каких это пор он просыпается таким расслабленным? ‒ Эндрю вышел из ванной и приоткрыл дверь спальни. В доме ‒ или в квартире? Шторы были задёрнуты, так что он не был уверен ‒ по-прежнему стояла мёртвая тишина. Стараясь не шуметь, он босиком двинулся изучать незнакомое место.              Дверь спальни вела в длинный коридор. В самом его конце обнаружилось нечто похожее на гостиную. Чёрный диван посреди комнаты стоял перед огромным телевизором с полками внизу. Но не это первым привлекло внимание Эндрю. Как только он переступил порог, ему в глаза бросились бесчисленные фотографии, видневшиеся по всей комнате. Какие-то стояли на полках, другие висели на стенах, встречались как распечатанные снимки с телефона, так и старые полароиды. Сюжеты различались: где-то позировала компания людей, в которой он узнал Лисов, где-то были запечатлены два кота, пейзажи или стадионы для экси. Но больше всего было фотографий двух людей. Одного из них Эндрю привык видеть в зеркале, но в нём была какая-то лёгкость, которую Миньярд не мог в себе представить. На некоторых снимках он даже едва заметно улыбался.              Второй мужчина был, без сомнения, самым красивым человеком из всех, кого Эндрю когда-либо видел.              Его загорелая кожа была испещрена множеством шрамов ‒ они виднелись буквально повсюду, ‒ а рыжие кудри либо были убраны банданой, либо падали на глаза.              И, блять, эти глаза.              Они были чистейшего синего цвета, в них искрились смех, озорство и такая безграничная забота, что Эндрю тянуло к ним даже сквозь фотографии.              Боже, увидь он их вживую ‒ это стало бы его концом, он был уверен.              Из мыслей его вырвало какое-то шевеление у ног; от неожиданности у него чуть сердце в пятки не ушло. Опустив глаза, Эндрю увидел очень толстого кота. Присмотревшись, понял, что их на самом деле два. Они громко замяукали и зашагали к другой двери, словно требуя следовать за ними.              Стараясь идти как можно тише, Эндрю вышел к кухне, и на первый взгляд она показалась необжитой. Но, вглядевшись, он отметил, что на самом деле она была такой же по-домашнему уютной, как остальные комнаты в ‒ теперь уж точно ‒ квартире. Холодильник едва виднелся, обвешанный магнитами, в основном, в виде лисьих лап, и другими фотографиями. Было даже несколько детских рисунков. В раковине валялись немытые сковорода с тарелкой, но в остальном всё было аккуратно прибрано. Обеденный стол был внушительных размеров ‒ на шесть мест, которые при особом желании можно было превратить во все восемь.              Коты всё ещё мяукали, и Эндрю быстро понял, в чём дело: их миски пустовали. Он принялся заглядывать в шкафчики в поисках корма. Внутри обнаружилось всё то, что обычно и бывает на кухне, разве что сладостей оказалось больше, чем следовало бы ‒ не то чтобы Эндрю осуждал такое. Он наполнил миски и повернулся к холодильнику, твёрдо собираясь убедить себя: мысль, зародившаяся в голове, чересчур абсурдна, чтобы быть правдой. У всего этого бреда точно должно быть логичное объяснение.              Он едва успел подойти к холодильнику, когда услышал звон ключей и звук открывающейся двери. Первым делом он по привычке выхватил нож из ящика ‒ одного из тех, что открывал в поисках кошачьего корма, ‒ сжимая его, как спасательный круг. В кухню лёгкой поступью вошёл человек и устремил взгляд на Эндрю.              Мать вашу, эти глаза. Это, блять, нужно признать незаконным. Никто не должен так легко заставлять его отбросить защиту, никому нельзя быть настолько красивым.              Но, конечно, Эндрю ни о чём таком не думал. Естественно, нет. Перед ним стоял незнакомец, и, каким бы привлекательным он ни был, он всё ещё представлял собой угрозу.              Это был тот самый мужчина с фотографий ‒ сейчас на нём была промокшая футболка, а влажные от пота кудри прилипли к коже (и нет, Эндрю не разглядывал его ноги, не было такого). Его лицо буквально просияло, стоило ему увидеть Эндрю (вашу. мать. Эта улыбка…), но это продлилось лишь мгновение. Выражение его лица с довольного быстро сменилось на крайне обеспокоенное и растерянное. Он поднял руки вверх, держа их на виду, и решительно отступил на шаг.              — Дрю? Всё в порядке? ‒ в его голосе звучала такая осторожность, будто он боялся сломать что-то хрупкое. ‒ Хочешь, чтобы я ушёл?              — Я ничего не хочу, ‒ Эндрю не ожидал, что собственный хриплый ото сна голос прозвучит так странно.              — Что-то случилось? Приснился кошмар? ‒ мужчина отступил ещё на шаг, хотя на его лице не было ни следа страха. Всё, что Миньярд видел в его взгляде ‒ всепоглощающее искреннее беспокойство, целиком и полностью направленное на Эндрю.              У него, безусловно, было множество вопросов, и, пожалуй, самым главным был один: почему его тело чувствовало себя так расслабленно?              — Где я? ‒ спросил вместо этого Эндрю. ‒ Что произошло прошлой ночью и почему я этого не помню?              Боль в глазах незнакомца промелькнула так быстро, что Эндрю почти не заметил её. Почти.              — Вчера мы играли против Мэтта и Кевина. Выиграли. Мы пошли отпраздновать с ними, потом вернулись домой и смотрели фильмы, пока ты не уснул. Я отнёс тебя в кровать и тоже лёг. Мы спали вместе, пока я не ушёл на пробежку сегодня утром, ‒ он говорил мягко, стараясь придать своему голосу спокойствие, хотя его на самом деле не ощущал ни один из них. ‒ Что последнее ты помнишь?              Я Эндрю Джозеф Миньярд. Я вратарь основного состава Лисов Пальметто. Вчера я был в Райских Сумерках с Дэем, Аароном и Ники. Я взял с собой Джостена, но он решил, что лучше вырубиться, чем отвечать на мои вопросы. (Я мечтал найти причину жить). Я уснул в своей кровати.              — Я помню, что мы были в Колумбии с Кевином, Ники, Аароном и Джостеном, ‒ сказал он прежде, чем смог себя остановить, ‒ Мы поехали туда, чтобы я мог выяснить, безопасно ли оставлять Джостена рядом с Кевином.              Лицо другого мужчины стало нарочито бесстрастным, непроницаемым.       — Эндрю, ‒ имя прозвучало, как молитва, ‒ Ты знаешь, кто я?              Эндрю заметил сходства, он не был дураком. Но быть такого не могло. На лице, которое он помнил, не было всех этих шрамов. Волосы в его памяти были другого цвета. Но глаза… Они были точно такими же.              — Ты не тот, о ком я думаю, ‒ он произнёс это как непреложную истину, ‒ Ты не можешь им быть. Это невозможно.              — Меня зовут, ‒ Эндрю стоило остановить его, стоило сказать ему заткнуться. Но как иначе объяснить происходящее? В конце концов, его собственное лицо отличалось от того, что он помнил. ‒ Нил Джостен. То, о чём ты говоришь, случилось почти пятнадцать лет назад, когда я был на первом курсе в Пальметто, ‒ Нил продолжал говорить, словно в его словах был хоть какой-то смысл, ‒ Мы выпустились почти десять лет назад, Эндрю.              Всё превратилось в белый шум.              — Как это произошло? ‒ пробормотал Эндрю себе под нос.              — Я не знаю. Не думаю, что ты просто взял и всё забыл. Во время вчерашней игры ничего такого не происходило, и всё было нормально, пока мы не легли спать.              Эндрю опустил взгляд в пол. Быть такого не могло. В этом всём абсолютно не было логики.              — Это должно быть шуткой.              — Поверь, я удивлён не меньше твоего. Хочешь, я позвоню твоему брату? Или, может, Бетси…              — С чего ты взял, что я захочу разговаривать с Аароном? ‒ процедил Эндрю, наконец выпуская из рук нож и придвигая к себе стул.              — О. Да, конечно. Ты же ещё не знаешь... ‒ Нил нахмурился. ‒ Бред какой-то.              — Ты мне не ответил. Где я? Что это за место?              — Ты уверен, что хочешь знать? Вдруг у тебя какая-нибудь амнезия, и тебя это шокирует или типа того…              — Джостен. Ты объяснишь мне, и сделаешь ты это, блять, прямо сейчас.              — Хорошо, хорошо, ‒ сказал он извиняющимся тоном. ‒ Извини. Конечно, спрашивай о чём угодно, но ты не против, если я буду отвечать и готовить обед? Я умираю с голоду.              Как только он договорил, живот Эндрю внезапно заурчал, требуя еды. Миньярд лишь пожал плечами и ни капли не покраснел при виде игривого выражения на лице Нила (Джостен, блять, ради всего святого).              — Возможно, еда была бы не лишней.              — Хорошо, ‒ Нил улыбнулся (Эндрю был абсолютно уверен, что тот не такой уж и обаятельный), поднимаясь и начиная возиться на кухне. Миньярд даже не подумал помогать, но Джостен, судя по всему, и не ждал этого, полностью занятый готовкой.              — Это наш дом. Ну, по крайней мере, основной. Мы переехали сюда, когда я наконец подписал контракт с твоей командой, лет шесть назад. По правде говоря, почти сразу после моего выпуска, ‒ он говорил это с лёгкой улыбкой, в которой крылось что-то очень личное. Эндрю на самом деле предпочёл бы, чтобы сейчас здесь была та его версия, которая понимала, как много это всё значит для человека напротив.              — Между нами что-то есть, ‒ слова снова сами вылетели из его рта. ‒ Кто мы друг другу?              Нил улыбнулся шире, когда уловил в голосе Эндрю что-то, понятное ему одному.       — По твоим словам, это ничто, ‒ он усмехнулся, и это было так очаровательно, что Эндрю захотелось его придушить (о чём он, блять, вообще думает?), ‒ По бумагам же мы женаты, ‒ он продолжил, вытаскивая из-под футболки цепочку, на которой висело простое серебряное кольцо, ‒ Уже четыре года как. Налоговые льготы, ‒ добавил он, пожав плечами, будто эти, казалось бы, простые слова, не перевернули только что мир Эндрю с ног на голову.              Он в отношениях.              В долгих отношениях.              Он женат.              Спустя десять лет Эндрю не просто жив, но ему стало лучше? Он не хочет питать надежд. Надеяться ‒ глупость.              Но что, если…              — Ты предложил мне поговорить с братом, ‒ Нил тактично проигнорировал дрожь в голосе Эндрю, ‒ Мы правда это делаем? Мы поддерживаем связь?              — Да и да. Вы стали ходить на терапию вместе, вскоре после того, что ты помнишь, кстати. Вы простили друг друга. Я не буду притворяться, что полностью понимаю ваши взаимоотношения с Аароном, но что я знаю точно ‒ вы важны друг для друга. Нас даже сделали крёстными для девочек, ‒ что бы Нил ни готовил, пахло это потрясающе.              — Девочек? ‒ запоздало спросил Эндрю, ‒ Каких ещё девочек?              — Точно, извини. Аарон женился, и у них появились две дочери. Они просто обожают “Дядю Дрю”, и мы всегда стараемся выкроить время, чтобы побыть с ними.              Ха. Дети. Дети, которые его любят. Ему с трудом верилось в такое везение.              — А Ники? С ним всё нормально?              — Да, у него всё отлично. Сразу после выпуска он переехал в Германию, и вскоре они с Эриком поженились. Ты был одним из шаферов. Теперь он настаивает на еженедельных созвонах по видеосвязи. Ты делаешь вид, что терпеть их не можешь, но всегда рассказываешь ему обо всём, что случилось за неделю. ‒ Глаза Нила блестели, а на лице его была нежная улыбка. В том, что он варил, Эндрю теперь узнал пасту.              В этот раз Эндрю молчал. Слишком многое нужно было осмыслить. Нил, похоже, это заметил (судя по всему, как и любое малейшее изменение в лице Эндрю, что пугало) и решил не лезть с разговорами. Вскоре с готовкой было покончено, и они принялись за еду, всё ещё в тишине. Вся эта сцена ощущалась такой уютной и правильной. Нил, сидевший рядом с Эндрю на кухне, слишком просторной для них двоих, в доме, полном хороших воспоминаний, с двумя шумными откормленными котами, пытавшимися украсть у них еду.              Я Эндрю Джозеф Миньярд.              Я вратарь основного состава Лисов Пальметто.              Вчера я был в Райских Сумерках с Дэем, Аароном и Ники.              Я взял с собой Джостена, но он решил, что лучше вырубиться, чем отвечать на мои вопросы.               Я мечтал найти причину жить.              Я уснул в своей кровати.              Но к нему непременно возвращалась мысль, которую он всё ещё не был готов признать.              Когда они доели, Джостен собрал посуду со стола, сгрузил её в раковину и повернулся к Эндрю.              — Ты не против продолжить разговор в гостиной? Скоро начнётся наше шоу, и я не хочу пропускать серию.              Вместо ответа Эндрю поднялся и направился в гостиную, плюхаясь на диван и внезапно чувствуя сонливость. Пока Нил устраивался на полу на комфортном расстоянии от Эндрю, Миньярд понял, что у него остался последний вопрос.              — Ты упоминал Дэя и Бойда, ‒ он не был до конца уверен, к чему приведёт этот разговор, ‒ Они… В смысле, мы до сих пор, типа, общаемся? Каким-то образом?              Нил мягко улыбнулся, уловив, что на самом деле хотел узнать Эндрю.              Нашёл ли я своё место?              — Да, Дрю. Все Лисы очень близки. Более того, каждое Рождество мы проводим у Ваймака, ‒ сказал он, бросив взгляд на бесчисленные фотографии в комнате. ‒ Они наша семья, в самом хорошем смысле этого слова.              Эндрю наконец расслабился. Ему было так тепло, он поел, а диван оказался таким удобным. Следующее, что он помнил, ‒ как он закрыл глаза.              Я Эндрю Джозеф Миньярд.              Я вратарь основного состава Лисов Пальметто.              Вчера я был в Райских Сумерках с Дэем, Аароном и Ники.              Я взял с собой Джостена, но он решил, что лучше вырубиться, чем отвечать на мои вопросы.               Я мечтал найти причину жить.              Я уснул в своей кровати.              Но теперь ему не нужно было мечтать о причине жить, верно? Он знал, что она у него будет. Он знал, что будет бороться за неё, вцепится в неё мёртвой хваткой. Теперь ему оставалось лишь убедиться, что он сумеет защитить что-то настолько ценное.              

***

             Когда он открыл глаза, то оказался в своей кровати в Колумбии.              Он был уверен, что ему снился очень приятный сон, пусть он и не мог вспомнить, какой именно. Эндрю знал, что он был хорошим, потому что даже мысль о Кевине, страдающем от похмелья, после этого сна казалась ему не такой мучительной, как обычно.              Он поднялся навстречу новому дню.