Последний тёмный день

Сириус впутал руки в волосы, разбирая очередной колтун. Прядь за прядью. Мысли таяли как туман, не успевая сформироваться. Глубокий вдох. Он уткнулся затылком в каменную лежанку, выдыхая в потолок. Как затяжку сигаретой. Если закрыть глаза, можно представить, как маслянистый дым обволакивает горло. Сириус всегда сидел спиной к западному углу. Хотя сегодня светило солнце, и весь день её практически не было видно. Но он знал, что она там. Её бледная кожа пятном выцветала сквозь тени. День за днём она обретала объем и высекала очертания. Но не цвет, и не голос. Вид её, замершей там, без её визгливых нотаций, сворачивался в желудке свинцовым шаром. Как нависшее над тобой ожидание удара, когда его всё никак не следует. Наверное, она знала: Сириус и сам отравлял себя воспоминаниями. Зачем тогда утруждать себя? Она стояла, сложив худые руки на юбке, и наблюдала за ним. Куда бы Сириус ни шёл – её голова поворачивалась вслед. Только голова. Плечи и спина оставались безупречно прямыми. Как подобает Леди Блэк. Иней на дверях начал таять. Холод стал почти терпимым: дементоры, наконец, покинули этаж. Сириус упруго подскочил с пола, отряхнулся – старая привычка, потерявшая здесь смысл, – и в сотый раз обошёл камеру. Как нежный любовник, кончиками пальцев он оглаживал камень, прислушивался к каждой неровности и нырял ногтем в шероховатости. Не в поисках выхода. Эту надежду он отбросил ещё в первые недели. Он искал трещины в защите тюрьмы, невидимые нити, связывающие её воедино. Словно перед ним был древний артефакт, хранящий свои секреты. И Сириус собирался сломить саму систему её правил. В первые дни он пытался сопротивляться. Сириус слышал о дементорах, но никогда не встречал их. Страх? Страх – это эмоция, он поддаётся контролю. Так он убеждал себя, сжимая кулаки до боли в костяшках, не отводя глаз от парящей фигуры. У этих существ нет лица. Но взгляд у них есть. Сириус чувствует его – он точно есть, в тенях, под капюшоном. Пронзающий. Пустой. Как воздух вокруг них. Легкие свело судорогой, и пол внезапно покачнулся ему навстречу. Сириус цепляется за стену, удерживая себя. Саднящий кашель рвётся из груди – рука панически тянется к горлу, он глотает воздух, но чувствует, что не может протолкнуть его внутрь. В висках стучит паника, а оглушительный звон, наконец, валит его с ног. Нет, не звон. Это шёпот. Скрежет внутри черепа. Дементоры. Они тянут руки и копошатся, впиваясь в воспоминания. Ты помнишь утреннее солнце? Мягкое и нежное, ласкающее кожу. В отличии от многих, ты любил утро – ленивое, обещающее новый безумный день. Они жадно обвивают щупальцами. Слизывают, соскребают до зуда. От сонного тепла остаётся шершавая, проросшая сквозь кожу плесень, а свет клейкой влагой заливает глаза, стекает по ногам в лужу. Сириуса тошнит. Он брыкается, пытается закрыться. Но холодным пальцам нужно больше. Ещё. Сладкая карамель и луговая роса на брюхе, святочный бал, тяжесть чужих бёдер. А… бёдра. Как её звали? Кажется, Мия. Фантастически крепкие руки, длинная шея – как идеально она ложится в ладонь! Крючковатые когти впиваются в рёбра, вытравливая её вкус с твоего языка, и оседают волосяным комом на задней стенке глотки. Ни сглотнуть, ни выхаркать. – Отпустите… – прохрипел Сириус сквозь пересохшее горло. – Я ничего не сделал.   Один. О, Мерлин. Они ушли. Насытились и ушли. Сириус сжался в клубок и рвано дышал. Тишина внезапно показалась благословением. Он лежал остаток дня – может быть, свет в камеру во второй половине дня не проникал совсем. А может, Сириус не хотел его видеть. Только туман и смрад. Мышцы затекли и чувствовались чужеродными, наспех приклеенными прямо на кости. Но внутри горел ад. Магия, золотая и нежная, не понимала, где враг. Она бурлила и требовала выхода. Пыталась согреть, успокоить. Искры, так легко слетавшие с палочки, сейчас злобно метались под кожей. Взорвать! Уничтожить! Но безжизненно остывали на кончиках пальцев. Сириус прижал руки к груди, лелея магию как младенца. Мысль, что даже её заберут, приводила в ужас. Он спрятал её. Глубоко внутри. Заперев. Кровь Блэков недовольно уступила. Сириус заметил шевеление в углу. Неужели? Впервые за долгое время, он бросил осторожный взгляд прямо на тень матери. Нет, поза не изменилась. Показалось? Она всё так же стояла там и не сводила глаз со скорчившегося на полу сына. Не уходила. Что бы он ни делал – кричал, кидал в неё вещи, бился головой до хруста. Даже стекающая по подбородку драгоценная благородная кровь совершенно не тронула застывшую фигуру. – Скажи что-нибудь, старая стерва! Тишина в ответ давила как могильная плита. Тело, привыкшее к просторам и полетам, закаленное в сражениях, теперь закостенело. Чтобы не сойти с ума, Сириус искал себе новые вызовы. Он вонзает ногти в стену, выводя руны. Ансуз. Хагалаз. Школьные уроки всплывают в памяти: Сириус окропляет руны кровью и ждёт. Ждёт. Ничего. Он повторяет их на полу, на стене, в пыли. На собственной коже. Гебо. Альгиз. Хоть что-то, ну же! Сириус рычит в отчаянии, продирая ногтями борозды поверх только что законченной вязи. Бесполезно. Всё это бесполезно. Азкабан был равнодушен к его наивным попытками. Но за дерзость положено наказание. Коридор наполнился шелестом травы и тающим смехом. Сириус в панике обернулся. В дверном проёме мерцал залитый лунным светом луг. Такой… знакомый? – Нет! – Сириус взвыл и сжал виски, пытаясь удержать, скрыть, защитить то, до чего ещё не смогли добраться эти… твари. – Убирайтесь! Со звериным рыком он вздернул голову, утыкаясь прямо в склоненный над ним капюшон. Сириус отшатнулся. Стиснув зубы до рези, он выставил в голове щит. Толкал и бился, тесня из головы эти чёрные тиски. Но они скреблись, просачиваясь сквозь тончайшие трещины – неуверенность, страх. В следующий миг он оказался на полу, пораженный болью. А когда измотанность достигает пика, разум начинает сдаваться. – Гарри… – Голос Джеймса. Живой. Полон тепла и глубинной хрупкости, которую Сириус никогда у него не слышал. Сцена перед ним невозможна. Он никогда её не видел. Не имел даже возможности. Он чувствует себя вандалом, безжалостно вторгшимся в чужое мгновение. Это игра теней. Ловушка. Отвернись. Ну же, отвернись! Малыш встал на ноги и пошел. К Сириусу. – Сынок, осторожнее. Боясь шевельнуться, Сириус следит, как ребенок ковыляет маленькими ножками и тянет к нему руки. – Нет… Нет, отойди. Я… грязный. В сомнении, Гарри поворачивается на отца, споткнулся, и начинает заваливаться. Сириус бросается вперёд, пытаясь подхватить. Образ растёкся в миллиметрах от его пальцев, оставив призрачное чувство оборванной нити. – Я здесь, оленёнок, – одержимо шепчет Сириус, вжимая колени в пол. – Я держу тебя. Всегда должен был. Взмокшая, солёная от пота роба леденеет на ветру и впивается колючими углами, но Сириус не замечает боли. Сквозь гул крови в ушах, он слышит эхо суда. Шершавые прутья клетки саднили кожу. – Предатель! Убийца! – кричали голоса. Он видит их. Лица. Прокурор, министр, даже те, кто когда-то считали его другом.        – Азкабан! – бьётся об стены голос прокурора. Сириус молчит. В голове зияюще пусто. Реальность плывёт перед глазами пятнами. Как чёртов сон при высокой температуре. Джеймс. Лили. Мерлин, как такое вообще могло произойти? Тепло ещё не до конца ушло из друга, когда он нашёл его на пороге. Сириус даже не думал, что он мёртв. Обездвижен? Ранен? А Гарри! Только сейчас сквозь вакуум мыслей прорвался надрывный крик. Сверху из детской. Он ещё здесь? Гарри здесь? А Лили? Почему не слышно боя?        Сириус скрючился, закрывая живот, словно надеясь выдавить боль. Воспоминания неожиданно совсем не заинтересовали дементоров. Внутренние тиски лишь едва касались их и, обжигаясь, следовали дальше. Лили! О нет, Лили! Сириус с трудом переводит взгляд выше. Маленькое тельце сжимает кулачки и смотрит на него блестящими глазами. Живыми! Сириус бросается к Гарри, но малыш кричит и отмахивается. Конечно, дитя всегда хочет к маме. Но мама… Она не может сейчас тебя взять. Прости, оленёнок, здесь только я. Сириус немеющими руками прижимает голову ребенка к плечу. – Я знаю, малыш, я знаю. Я не то, что тебе нужно, но придётся потерпеть. Прости, малыш. О, Мерлин, простите меня. Он вздрагивает, когда задевает ногой рассыпавшиеся у колыбели рыжие волосы и крепче прижимает Гарри. Тюремный страж колышется у камеры, оглядывается – словно ослепленный. Дезориентированный. А, не нравится? Конечно, тварь, ты не питаешься падалью. Тогда это всё, что у меня для тебя есть. Чтоб ты подавился! Мордредова Крыса! Блэк, как тебе в голову, хоть на секунду, пришла мысль доверить жизнь Джейми этой злорадной гадине? За что вы так легко поверили, что я виновен? Убийца. Безумец. Мерлин, Ремус, ну хоть ты! Артур! Вы же знаете меня. Ведь знаете же? Джеймс… Какая разница теперь, когда Джеймс мёртв. А Лили? Мерлин, бедная девочка. Её хотя бы есть, кому оплакать? По тебе уже точно плакать никто не будет. Блэк, ты ничтожество. Невидимые ледяные пальцы мстительно вжались в горло, выдавливая из него последнее, что могли забрать. Дыхание. Сириус безвольно позволяет подхватить себя, его голова запрокинута, но он больше не смотрит под капюшон. Он наконец точно знает, что там. Десятки, сотни лиц. Эхо тех, кто был здесь до него. Сила уходила медленно, сначала из пальцев, потом покинула плечи, и шею. Сириус перевел взгляд в западный угол. И впервые увидел, как она сделала шаг. Следом ещё один. И вот она стоит рядом. Ближе, чем когда-либо при жизни, а черные колодцы вперились в его лицо. Холод кожи обжег его щёку, и в нос ударил пропитавший её запах лауданума. Грязная ведьма, признайся, ты всю жизнь мечтала утащить меня в могилу? Сириус делает судорожный вдох. Брыкается. Я не сдамся! С висков стекает пот. Или это слезы? Может, слюна. Или кровь. Кажется, он прокусил щёку. Мысли хаотично мечутся. Я хочу домой. Я должен вернуться. Гарри! Я ещё нужен ему. Пожалуйста. Отстань от меня! Просто сдайся. Осознание бьет под дых. Уйти. Уйти так глубоко, где даже они не смогут достать. Туда, где не будет воспоминаний. Сириус – самая яркая звезда ночного неба. Но даже её свет гаснет в стенах Азкабана. Он блуждал по лабиринту разума, спотыкаясь об осколки, которые не узнавал. Казалось, теперь все они ничего не значили. Только боль и предательство. Он отмахнулся и ускорил шаг. Дальше, вглубь, не позволяя ненависти уничтожить то, что от него осталось. Он не убийца. Он должен найти. Должен. Сириус всё ещё нужен маленькому мальчику, где-то там, что остался совсем один. А может, не нужен? И не стоит стараний, мир забыл о тебе, ты сгинешь здесь, как одна из этих теней. Ты сопротивляешься, но можно просто сдаться. Это так легко. Его шаги становятся тяжелее, тянут вниз – если здесь есть низ – но за мгновение до того, как ноги подкосятся, Сириус находит то, что искал. Он всё ещё был там. Забытый, сладко уснувший в глубинах сознания. Бродяга! У него всё ещё был Бродяга! Облачиться в шкуру оказалось до смешного просто. Зачарованный камень Азкабана не давал создать чары, но не блокировал их внутри! Теплый мех укрыл от сквозняков, и даже стены камеры уже не были такими давяще нависающими. Сириус Бродяга вскочил, едва не лая от восторга. Дементоры не обращали внимания на пса. Его мысли были легки и банальны, они просто ускользали от тёмных стражей тюрьмы. Псу не снились кошмары. Хрустящая кость, да ветер, разносящий слюни. Он сделал это, действительно сделал! Сириус Блэк не может сдаться какой-то сырой скале. Но если он бессилен, то её правила сломает Бродяга.