Бенефис Лёхи-Черта

Черное море лениво накатывало на нагретую за день гальку, шурша камнями, словно перебирая четки. Вечерний сочинский ветерок, напоенный запахами магнолий, йода и соли, приятно овеял лицо — разительный контраст с промозглой, вечно гниющей сыростью петроградских подворотен, навсегда оставшихся в другой жизни. Лёха Чёрт шел по кромке воды, ступая осторожно, слегка прихрамывая. При каждом глубоком вдохе под чистой льняной рубашкой отзывалась тупая, стягивающая боль. Сопляк Самойлов оказался на удивление хладнокровным. Две пули легли кучно. Этот комсомольский щенок ведь и вправду едва не отправил его на тот свет. Если бы не дьявольское чутье и не тот секундный рывок в слепую зону, солдатские гранаты, щедро закинутые в помещение, превратили бы его в фарш. Но боль — это ерунда. Боль означает только одно: он жив. Лёха остановился, достал папиросу и, чиркнув спичкой, укрыл огонек ладонью с чисто профессиональной привычкой. Глубоко затянулся. На губах заиграла кривая, жесткая усмешка. Они все купились. Все до единого. Легавые из УгРо, Шмаков со своей упертой, железобетонной правильностью, всесильное ОГПУ, рвавшее землю носом, и даже товарищ Зиновьев в своих высоких кабинетах, которому наверняка уже доложили о триумфальной ликвидации главной занозы в криминальном подбрюшье колыбели революции. Купилась и родная лиговская гопота, которая прямо сейчас, в прокуренных шалманах, глушит сивуху и рвет баяны, поминая своего фартового короля. Для них всех Лёха Чёрт остался там, в пороховом дыму и бетонном крошеве. Правду знает только один человек на всем белом свете. Цыган. Верный, испытанный кровью Цыган, который вытаскивал его, полуживого, через пыльные чердаки и глухие проходные дворы. Он будет молчать. Такие, как он, уносят тайны в могилу, даже если в подвалах Лубянки им будут ломать пальцы. Чёрт смотрел, как южное солнце медленно тонет в море, окрашивая горизонт в густые, медно-красные тона. Он давно это замыслил. Уйти по-тихому, сбежать с награбленным, как проворовавшийся приказчик — это было не для него. Короли так не уходят. Уходить надо было с грохотом, под пулями, чтобы не осталось ни тела, ни шанса на сомнения. Он знал, как работает улица. Теперь в сырых питерских тупиках десятилетиями будут складывать мифы о его последнем бое. Малолетняя шпана будет клясться, что видела его тень на Лиговском, а опера будут вздрагивать от каждого похожего силуэта в осеннем тумане. Ленька Пантелеев закончил свой путь на прозекторском столе, выставленный напоказ, как кусок мяса на витрине. А Лёха Чёрт обвел их всех вокруг пальца и шагнул прямиком в вечность, оставшись непобежденным призраком. Бессмертным именем, которым будут пугать и восхищаться. Он щелчком отправил тлеющий окурок в набегающую волну, поправил воротник светлого пиджака и, засунув руки в карманы, неспешно зашагал дальше по берегу, растворяясь в теплом сочинском вечере.