Mom and Dad don’t love each other
28 июня 2026 г., 23:41
Примечания:
Я давно не писала: будут ошибки. ПБ включена.
***
Мне было пять лет, когда я впервые поняла, что с мамой что-то не так. Это случилось ночью. Я проснулась от странного звука, похожего на плач. Я выскользнула из кроватки и на цыпочках пошла на кухню. У кухонного островка сидела моя мама. Она держала в руке бокал с тёмной жидкостью, я тогда не знала, что это вино, мне казалось, что это сок, только мама почему-то пила его ночью. Она плакала. Ее слёзы стекали по щекам и капали на кухонную поверхность. Я подошла ближе и обняла её за ноги, прижимаясь щекой к колену. Безусловно, я любила маму. — Мама, ты чего? Она вздрогнула, словно не ожидала меня увидеть. Быстро вытерла лицо рукавом и улыбнулась, но улыбка была грустная-прегрустная. — Ничего, мой ангел, — прошептала она на немецком и погладила меня по голове. — Мама просто устала. Иди спать. Я не ушла. Я осталась стоять рядом, смотреть на неё и чувствовать этот вьевшийся в нее терпкий чужой запах. Так пахло от мамы, когда папа приходил поздно. И от этого запаха у меня болела голова, хотя я не знала почему. — Ты плачешь из-за папы? — спросила я на японском. Мама замерла, а потом обняла меня так крепко, что у меня перехватило дыхание. Она пахла вином и духами, а я хотела, чтобы она просто перестала плакать. — Нет, Адель, я плачу от счастья, — солгала она. — Что ты у меня есть. Но я знала, что это неправда. Потому что счастливые мамы не сидят в темноте и не пьют алкоголь, когда все спят.***
Сколько я себя помню, все свое детство я обожала своего папу. Мой отец, Орочимару Юкайё, был очень важным врачом в нашем городе. Он был уважаемым и интеллигентным мужчиной, который вопреки всему женился на иностранка — на моей маме Беделии Вандер. Когда он возвращался с работы, я бежала и прыгала к нему на руки. Он подхватывал меня, кружил, и я смеялась так громко, что мама просила нас быть тише. От него пахло больницей и хлоркой, но для меня это был самый любимый запах в мире. — Моя маленькая Адель, — говорил он и целовал меня в лоб. — Как прошёл твой день? Я рассказывала ему всё: что мы рисовали в садике, что я случайно уронила чашку, что мама снова была грустной. Когда я говорила про маму, его улыбка становилась чуть жёстче, он переводил взгляд на маму, но кивал и гладил меня по голове. Он был нежным со мной. Всегда.***
Но я видела, как он смотрит на маму. Во время ужина, мама налила себе бокал вина, хотя мы ещё не приступили к трапезе. Папа перевёл взгляд на неё, и я увидела какое серьёзное лицо у него было. — Беделия, — сказал он ровно, — оставь это до десерта. — Я просто хочу расслабиться, — ответила мама дрожащим голосом. — Ты не представляешь, как я устала. — Я работаю по пятнадцать часов, — ответил он спокойно. — Я тоже устаю. Но я не напиваюсь при ребёнке. Мама закусила губу, поставила бокал и вышла из-за стола. Я хотела побежать за ней, но папа взял меня за руку. — Пусть идёт, — сказал он мягко. — Ты же не хочешь, чтобы она злилась на тебя, правда? Я покачала головой. Папа улыбнулся и налил мне апельсиновый сок. Он говорил, что пить апельсиновый сок полезно, поэтому я пила его постоянно. — Ты у меня умница, — сказал он. — Не смотри на неё. Ты совсем не похожа на маму. Ты сильная. Я улыбнулась, хотя внутри что-то щемило. Я любила маму, но папа говорил это так спокойно, так… что я начинала думать, может быть, мама и правда слабая, а я должна быть другой?***
Иногда мои родители так сильно ссорились, что я слышала их крики из своей комнаты. Я пряталась под одеяло и зажимала уши. Но потом, глубокой ночью, я слышала странные звуки из их спальни. Какие-то всхлипы, стоны, скрип кровати. Я не знала, что это значит. Я думала, что они снова ссорятся. Дверь их спальни была закрыта, а я стояла в коридоре, прижимая к груди плюшевого мишку, и не знала, что делать. — Мама? — шептала я, но никто не отвечал. Я хотела постучать, но что-то останавливало меня. Наверное, интуиция ребенка, который уже знал: есть вещи, в которые лучше не соваться Утром я успевала соскучится по ним. Я хотела убедиться, что они не злятся друг на друга. Поэтому я заходила без спроса в их комнату. Папа стоял у зеркала, застёгивая пуговицы белой рубашки. Его длинные черные волосы были мокрыми прсле душа. А мама лежала на животе в одном белье, только просыпаясь. Её блондинистые волосы были растрёпаны, на спине я замечала красные следы, похожие на поцелуи. Папа подходил к ней, наклонялся и целовал её в губы нежно. — До вечера, Беде, — говорил он. — Я буду ждать, — отвечала мама сонным голосом. Она выглядела такой счастливой. Я думала, что они помирились. Я улыбалась и убегала в свою комнату, радуясь, что всё хорошо. Но днём папа снова был холодным. Он не смотрел на маму, не прикасался к ней, не говорил ей тёплых слов. И я не понимала, почему он нежен с ней только ночью и по утрам, а днём, как будто её не существует. Ссоры всегда заканчивались одинаково. Папа закрывался с мамой в спальне, а когда они выходили, мама улыбалась. Однажды я спросила её: — Мама, а почему вы с папой миритесь в спальне? Она покраснела и ответила. — Потому что мы любим друг друга, Адель. Я не знала, что такое «любить друг друга». Тогда, будучи маленькой девочкой, я решила, что любовь — это то, что происходит за закрытыми дверями спальни. Что это секрет, который не показывают детям.***
Стоял холодный январь. На Новый год к нам приехал дядя Джирайя — папин давний лучший друг. Все сидели за столом, смеялись, говорили о каких-то взрослых вещах. Мама была в красивом зеленом платье с цветами. Её живот был уже большим. Внутри неё рос мой братик, которого я ещё не видела, но уже полюбила. Шестилетняя я забралась к маме на колени и положила ладошку на её живот. Он был твёрдым и тёплым. — Мама, а когда малыш родится? — спросила я. — Скоро, Адель, — ответила она и погладила меня по голове. — Через пару месяцев. Ты будешь помогать мне его кормить? — Буду, — звонко ответила я. — Я буду самой лучшей старшей сестрой. Мама улыбнулась, и я снова прижалась лицом к её животу. — Мама, а когда я была у тебя в животике, я тоже так толкалась? — спросила я. Мама рассмеялась так легко, почти счастливо. — Ты была ещё более шумной. Ты пинала меня, не давала мне уснуть. — Наверное, он будет похож на меня, — сказала я. — Или на тебя. Или на папу. А потом я отошла и услышала, о чём говорили мужчины на балконе. Папа курил, Джирайя держал бокал саке. Я вышла за ними, потому что соскучилась. Но остановилась у двери, когда услышала его голос. — …я не хотел этого, — говорил папа. Он выглядел уставшим, раздражённым. — Я хотел развестись. Дядя Джирайя присвистнул. — Серьёзно? А Беделия? — Она забеременела, — папа ответил с таким отвращением, что я вздрогнула. — Это был её план, я уверен. Ещё один ребёнок, чтобы я не ушёл. — Но ты же любишь ребёнка, — сказал дядя, на что отец кивнул. — Люблю. Но не хочу быть с Беде, Джирайя. И при всем этом, я не могу оставить её с двумя детьми. И потом, Адель… она не должна расти без отца. Она моя дочь. Моя маленькая девочка. Мне было страшно. Папа хотел уйти от мамы. Он не любил её. Но потом он обернулся и увидел меня. В его глазах тут же появилось тепло. Он присел на корточки, протянул ко мне руки, и я подбежала к нему, уткнувшись лицо ему в плечо. — Ты что тут делаешь, маленькая? — спросил он мягко, гладя меня по спине. — Я тебя люблю, папа, — прошептала я. — И я тебя люблю, Адель. Сильнее всего на свете, — ответил он и поцеловал меня в макушку. Я чувствовала его тепло, его запах. И мне казалось, что если он любит меня так сильно, то всё будет хорошо. Что он останется. Что он не бросит маму. Что мы будем вместе. Я ошибалась.***
Был ещё один случай ночью, когда я не могла уснуть. Я спустилась на кухню попить воды и заглянула в гостиную. Там было темно. Там сидел папа. Папа сидел на диване, сложив руки в замок на коленях. Он не двигался, не смотрел в телефон, не читал. Просто сидел и смотрел в одну точку. В пустоту. Я хотела окликнуть его, но что-то меня остановило. Он не плакал, не злился, он просто сидел, как статуя, и мне показалось, что это не мой папа. Я сделала шаг назад. — Папа? — позвала я шёпотом. Он обернулся. Увидел меня. И на его лице в темноте появилась улыбка. — Что не спишь, Ада? — спросил он и протянул руки. Я подбежала к нему, обняла за шею, и он прижал меня к себе, гладя по волосам. — Мне приснился плохой сон, — соврала я. — Сны не настоящие, — сказал он. — А я настоящий. И я всегда буду рядом с тобой. Я поверила ему. Я хотела верить. Я уже тогда чувствовала, что в нём есть что-то злое. Не злое, как у монстров, а злое, как пустота, которая может заполниться чем угодно. Но когда он обнимал меня — этой пустоты не было. Было тепло.***
Когда моему брату Кохаку было два года, он ещё ничего понимал. Мама укачивала его на руках и, когда он засыпал, она не ложилась спать. Она садилась на диван, включала телевизор и смотрела в одну точку, держа в руке бутылку. Она не кричала, не ругалась, просто становилась всё тише. — Мама, — звала я, — мама, можно мне воды? — Да, милая, конечно, — отвечала она, но не двигалась с места. Я наливала воду сама. Я мыла посуду, когда она забывала это сделать. Я приносила Кохаку его любимую игрушку жёлтого утёнка, который пищал, если нажать на животик. Помню, как-то вечером я сидела на полу в гостиной и рисовала. Кохаку сидел рядом и пытался отобрать мой карандаш. Мама лежала на диване, отвернувшись к стене. Рядом стояла пустая бутылка, и я знала, что не буду будить её, потому что когда она просыпалась после таких вечеров, у неё сильно болела голова, и она злилась. — Мама спит, — прошептала я малышу Кохаку и приложила палец к губам. — Не шуми. Он кивнул, хотя его глаза были большими и испуганными. Он всего лишь был малышом. Я взяла его маленькую ручку и сжала в своей. — Не бойся, — сказала я. — Я с тобой. Я и не знала тогда, что мама пила, потому что папа её не любил. Я думала, что она просто устаёт. Что все мамы иногда плачут. Но спустя время, когда я сама стала заботиться о Кохаку, когда я поняла, что такое быть одной, я начала ненавидеть этот запах алкоголя. Ненавидеть, когда мама не приходила на мой школьный спектакль, потому что «у неё болела голова». Ненавидеть, когда она целовала меня в лоб, а от неё разило алкоголем. Она пыталась быть хорошей матерью. Она покупала мне платья, заплетала косы, читала свои народные сказки и учила немецкому. Но по вечерам я просыпалась от того, что она снова плачет и пьет. Будучи маленькой, я боялась, что если я когда-нибудь выйду замуж, то тоже буду сидеть одна в темноте с бокалом вина и плакать.***
Мне исполнилось десять лет. Октябрь выдался тёплым, и во дворе нашего дома папа повесил гирлянды специально для меня. Я кружилась в новом платье, которое мама купила мне на прошлой неделе. Оно было белым, с кружевным воротничком и воздушной юбкой, 1как у настоящей принцессы. — Ты самая красивая именинница, — сказала мама утром, завязывая мне бантик в волосах. — Моя маленькая Аделаида. Она поцеловала меня в щёку, и я почувствовала вкусный запах ее цветочных духов. В этот день мама была трезвой, она улыбалась. На праздник пришли дети: одноклассники, соседские ребята. Я толком и не дружила с ними, но мама настояла, что у меня должны быть гости. Они принесли подарки, которые я почти не смотрела. Я ждала папу. Он обещал прийти пораньше, уладив какие-то дела. Кохаку сидел на траве с жёлтым утёнком и лепетал что-то на своём детском языке. Он подрос, и я любила его сильнее всех на свете. В самый разгар праздника я вспомнила, что забыла свою любимую заколку в кабинете папы. Ту самую, с бабочкой, которую он подарил мне на прошлый Новый год. Мне показалось, что эта заколка будет отлично смотреться на моих волосах под цвет моего праздничного платья. — Мама, можно я сбегаю за ней? — спросила я. — Я сама принесу, — сказала она, легко чмокнув меня в лоб. — Ты же именинница, тебе нельзя отлучаться. Она ушла в дом, и я продолжила играть с детьми, но что-то меня беспокоило. Я ждала её слишком долго. Прошло десять минут, пятнадцать, двадцать. — Я сейчас, — сказала я и побежала в дом. Дверь в кабинет папы была приоткрыта. Я хотела войти, но замерла на пороге. Мама стояла посреди кабинета. В руках она держала какую-то папку, которую я раньше не видела тёмную, с гербом, который мне был незнаком. Лицо у мамы было бледным, а руки дрожали. — Oh… mein Gott… — прошептала она. — О боже… Она читала какие-то бумаги, и я видела, как её зеленые глаза расширяются от ужаса. Она не заметила меня. — Мама? — позвала я. Она вздрогнула, резко обернулась и спрятала папку за спину. — Адель… — голос её дрожал. — Ты… ты что здесь делаешь? Иди в сад, я сейчас приду. — Я за заколкой, — сказала я, глядя на неё с тревогой. — Мама, ты плачешь? Она быстро вытерла глаза, но я видела её слезы. Она выглядела испуганной, как будто увидела что-то страшное. — Нет, милая, это просто… просто пыль, — солгала она. — Я сейчас. Я взяла свою заколку и вышла, но я знала — это не пыль. Когда мама вернулась в сад, она была бледной. Её улыбка была натянутой. Она тут же подошла к папе, что-то сказала ему шёпотом. Я видела, как он резко обернулся, как его лицо стало строгим. Он взял её за локоть и отвёл в сторону. Я сделала вид, что играю с Кохаку, но я смотрела на них. — Ты не имеешь права, — услышала я ледяной голос папы.— Это не твоё дело. — Это касается и наших детей, — прошептала мама в ответ. — Это наша жизнь, Орочимару! Как ты мог? Как ты мог делать это… с этими людьми? С нами? — Замолчи, — сказал он так, что даже я вздрогнула. — Не сейчас. Он отошёл от неё, вернулся к нам и начал играть с Кохаку, как будто ничего не произошло. А мама… мама стояла, бледная, и смотрела на него, как на чужого человека. Она ушла на кухню и начала пить. Я видела, как она наливает себе бокал за бокалом, как её руки дрожат, как она прижимает их к груди. Я подошла сзади. — Мама? Она резко обернулась. В её глазах уже был тот самый алкогольный блеск, который я так ненавидела. — Адель, — сказала она вдруг заплетающимся языком. — Ты меня любишь? — Конечно, мама, — ответила я растерянно. Мамв притянула меня к себе и крепко обняла, и я почувствовала как запах вина смешался с её духами. — Адель, — прошептала она мне в волосы. — Ты бы хотела когда-нибудь уехать со мной в Германию? Ко мне на родину? — В Германию? — я удивилась, но обрадовалась. Мама так редко говорила о своей стране. — Да! Я хочу! А папа поедет с нами? Она горько усмехнулась. — Нет, милая, папа не поедет. Только ты, я и Кохаку. Мы могли бы… мы могли бы начать всё заново. — А как же папа? — я не понимала. Мама не ответила. Она взяла меня за руку и поцеловала её, и я почувствовала, как её пальцы дрожат. Ближе к середине праздника мама была уже сильно пьяна. Она споткнулась, когда шла по саду, и чуть не упала. Папа поймал её за руку, резко почти грубо. — Хватит, — сказал он сквозь зубы. — Ты позоришь меня перед гостями. — Ты чудовище, — закричала мама, и все головы повернулись к ним. — Ты ничтожество! Как ты мог?! Как… как ты мог сделать это с нами! Папа притянул её к себе, сжав локоть так сильно, что она вскрикнула — Замолчи, — прошипел он. — Ещё одно слово, и я закрою тебя в подвале. Я стояла с тортом в руках и смотрела на них. Дети и их родители тоже смотрели. Мне было стыдно. Мне было страшно. Я хотела, чтобы они перестали. — Папа, — позвала я, подходя к ним. — Не надо… пожалуйста… это же мой день рождения… Он обернулся ко мне, и его лицо на мгновение смягчилось. — Прости, Адель, — сказал он. — Твоя мама просто устала. Я отведу её в спальню, и она отдохнёт. Он увёл её, и я видела, как она оглядывалась на меня, плачущая, и кричала что-то на немецком. Я не поняла слов. Я испытывала лишь стыд и страх. Папа закрыл её в спальне. Я слышала, как она плачет, как она стучит в дверь, как кричит его имя. Я стояла под дверью и плакала вместе с ней. — Почему? — шептала я. — Почему даже в этот день? Почему она не может быть как все мамы? Через некоторое время папа вышел, и я кинулась к нему, обнимая его за ноги. — Папа, не злись на маму. Пожалуйста… Он посмотрел на меня, присел на корточки, взял моё лицо в свои большие ладони и поцеловал в лоб. — Не плачь, Адель, — сказал он мягко. — Всё будет хорошо. Я обещаю. И я поверила ему. Через несколько недель мама исчезла. Папа сказал, что она уехала в Германию. Что она бросила нас. Я плакала по ночам, не понимая, почему она не взяла меня с собой. Почему она сказала, что любит меня, а потом просто ушла? Я верила папе. Он никогда не врал мне. Я была его маленькой принцессой, его любимицей. Я не знала тогда, что папа тоже умеет врать. Лучше всех. Я не знала, что я узнаю правду о матери лишь спустя пять лет. Я не знала, что через пять лет я сама возьму в руки пистолет и осмелюсь выстрелить. Я не знала, что через пять лет я умру. Но в тот день, в свой десятый день рождения, я стояла в саду, держала за руку маленького Кохаку и смотрела на отца, который улыбался мне. Я была счастлива. Я верила, что он любит меня.
Примечания:
мой тгк: https://t.me/shadeime
оставляйте отзывы, ведь это очень и очень важно для меня. Мне будет приятно почитать ваше мнение и впечатления...
