Оставь здесь всё, что любил

      Последнее, что видел Лёша перед тем, как мир погрузился в холодную темноту – как Миша тянется к какому-то загадочному свечению, исходящему прямо откуда-то из недр дуба. На ту недолгую секунду даже показалось, что вспышка была горячее, чем палящее солнце в разгар дня на лагерной линейке на центральной площади. Лучи загадочного свечения обжигали кожу так, что жар уже казался холодом.       Неизвестно, сколько прошло времени, когда до Лёши медленно и неохотно стали доходить чувства из реальности. В одинокой и звенящей темноте теперь появился звук. Ветер. Тихие порывы ветра. Почти сразу темноту заполнило и ощущение – непривычно холодное касание дуновений к щекам, векам, носу, рукам и ногам. Казалось, что сейчас Лёша спит в кровати, но одеяло-предатель убежало на пол, а окно было нараспашку открыто. Хотелось завернуться во что-то теплое, лишь бы не прерывать этот крепкий сон.       Однако это был не сон, и уже тем более не в кровати. Лёша резко открыл глаза, приподнимаясь над землей, оперевшись на руки. Взгляд его метался, не зацепляясь за что-то конкретное. Он смотрел, но кажется, не пытался осмыслить картинку перед ним. Лёша не замечал и своего дыхания – дышал он так, словно гонялся с футбольным мячом несколько игр подряд, будучи единственным игроком в команде.       Когда волна смешанных чувств отступила, Лёша наконец увидел, что перед ним возвышается всё тот же дуб. Но было что-то не так. Не было зеленых елей и сосен, не было их коричневых стволов, не было мягкой и прохладной травы. Всё было серым и безжизненным. Серые истлевшие стволы, серая мёртвая земля, серое беззвучное небо. Было трудно сказать, какое сейчас время дня, но кажется было утро. Дуб. Часы. Точно. Лёша резко опустил взгляд на левое запястье – семь часов тридцать пять минут. После загадочной вспышки прошло около трёх часов.       Дуб. Свечение. Миша тянется к нему. Точно. Где Миша?! Лёша снова резко поднял голову и почти сразу нашел друга, лежащего рядом.       – Миша! Миша!! Просыпайся!!! – Лёша быстро подполз к Мише и стал трясти того за плечи.       Он не заметил, как облегченно вздохнул, когда друг, недовольно морщась от громкого крика в пустой тишине, приоткрыл глаза.       – Лёха?.. – прохрипел Миша, опираясь на локти, а потом неуверенно садясь на рыхлую землю. Судя по тому, как тот приложил руку к виску, голова у него гудела. Он огляделся, теперь уже хмурясь от неузнавания обстановки. – Где это мы? Что это? Что случилось?       Миша наконец взглянул на Лёшу. Тот сидел на серой земле, растрёпанный, с темными кругами под глазами от недосыпа, но уже готовый вскакивать и куда-то бежать. Белая рубашка, ещё накануне такая парадная, теперь была покрыта пылью и казалась такой же серой, как всё вокруг. И только галстук оставался красным – слишком яркий и какой-то чужеродный в этом выцветшем мире. Миша смотрел на Лёшу и видел, как тот сжимает и разжимает кулаки, пытаясь собраться. Лёша всегда так делал, когда было страшно, но он не хотел это показывать.       – Мы что…мы в лесу? – спросил Миша, и голос предательски сорвался. – Но это не наш ведь лес, Лёх, да? Где мы? Где лагерь?       Миша обхватил свои плечи, до треска сжимая рукава рубашки. Его пальцы дрожали. Даже на расстоянии Лёша почувствовал это – мишину дрожь. Он знал, что сейчас ему нельзя быть слабым. Надо быть сильным ради Миши. Иначе они оба пропадут. Но Лёше тоже было страшно.       – Я не знаю, Миш. – сказал Лёша, поднимаясь на ноги и отряхивая шорты. – Но, кажется, уже утро.       Он протянул руку Мише. Тот взялся за неё, и теперь Лёша почувствовал, как дрожит мишина ладонь. Он сжал её чуть крепче, чем нужно, и потянул друга вверх.       – Всё будет хорошо. – выдохнул Лёша, говоря это, наверное, больше себе, чем Мише.       Он повернулся на сто восемьдесят градусов. Сквозь тонкие стволы мёртвых деревьев он увидел то, от чего сердце пропустило удар. Вставая, Миша заметил, как во взгляде друга, как будто что-то надломилось.       – Мих… это что… наш лагерь? – и голос Лёши дрогнул впервые.       Миша посмотрел туда же. Вдалеке возвышался столб флагштока. И хотя корпуса сейчас казались маленькими, почти игрушечными, спутать их с чем-то другим было невозможно. Это был «Солнечный». Только совсем другой. Серый, мёртвый, разрушенный.       – Д-да...да, Лёх, это же наш лагерь! – робко сказал Миша, стараясь выдавить из себя улыбку. Слова его звучали также убедительно, если бы кто-то сказал, что летом всегда идёт снег. – Мы просто забрели дальше, чем думали. А так вон он – наш лагерь.       Под конец Миша совсем растерял то малое воодушевление, с которым начал. Краем глаза Лёша видел, как напрягаются его плечи, сжимаются губы, брови сводятся к переносице.       – А где все, Лёх? – тихо, как будто боясь нарушить тишину этого места, всё-таки спросил Миша.       Лёша на секунду повернул голову к другу, потом также молча продолжил всматриваться вдаль, пытаясь уловить хоть немного движения.       – Не знаю… – выдавил из себя Лёша, сжимая кулаки и челюсти от напряжения, неприятно скручивающемуся в животе. – Пойдём туда.       Он шагнул вперед, и Миша неуверенно последовал за ним, держась немного позади. Лёша не видел, как от волнения друг сжимает красный узел на своей груди.       Они шли молча. С каждым шагом и без того тонкие стволы редели. По мере приближения Лёше открывался вид на разрушенный лагерь, от чего к горлу подступал пол ужаса. Чем ближе подходили парни к территории, тем сильнее всё внутри сжималось у обоих. И Миша замечал, как плечи друга всё сильнее напрягаются.       Там, где раньше стоял забор около леса, теперь не было ничего. Лёша и Миша прошли через эту стертую границу, прошли мимо их корпуса, вышли в центр лагеря, на спортивную площадку, находящуюся напротив центральной с флагштоком. Теперь и Лёша невольно сжал красный узел галстука. В его глазах плескался ужас, смешанный с непониманием, дыхание участилось, словно он пробежал марафон.       – Что это?.. – шепнул Лёша, словно боясь нарушить тишину этого места, где ранее всегда были крики вожатых и смех детей, а сейчас только ветер, гуляющий сквозь разбитые окна.       Миша стоял рядом. Видя состояние друга, чувствовал, как воздух становится тяжелее с каждым вдохом. Казалось, что безлюдное место физически давило на их плечи, заставляя немного сгорбиться. Никто не озвучивал свои чувства, но, когда Миша смотрел в пустые глазницы корпусов, на облупившуюся краску, на грязь и паутину, кажется, внутри него также, как и у Лёши, всё сжималось в холодный ком.       – Это не наш лагерь… – сказал Миша, чей голос для Лёши сейчас послышался чужим. – Точнее наш, но…как будто кто-то взял наш лагерь и…состарил его что ли?       Миша повернулся к корпусу их четвертого отряда и пошел туда. Лёше хотелось крикнуть, чтобы тот не ходил никуда, но ужас сковал его горло. Из-за этого ему ничего не оставалось, кроме как быстрым шагом догнать Мишу, который уже стоял около двери, висевшей на одной петле. Хотя бы не скрипела от ветра, не усиливая жуткую атмосферу этого места в несколько раз.       Когда Миша сначала только головой заглянул в корпус, Лёша ничего не делал. Но, когда тот осторожно прошел внутрь, Лёше хотелось взять того за руку и остановить. Однако он этого не сделал, и лишь сжав и без того плотно сомкнутые губы, пошел за Мишей. Внутри было мрачно – свет шел только от окон в каждой комнате, чего не хватало, чтобы осветить достаточно коридоры. На стенах с облупившейся краской висели выцветшие и свернувшиеся от влажности плакаты. Лёша видел на некоторых из них даты, которых еще никогда не было, и отказывался верить в свои догадки.       Миша остановился напротив комнаты, в которой они жили с Лёшей, Костей и Женей. Миша взглянул на напряженного друга. Лёша стоял у входа, сжав кулаки так, что костяшки побелели, и не решаясь заглянуть внутрь. В груди что-то тяжело колотилось, и стук гулко отражался внутри. Он смотрел на Мишу и ждал, что вот сейчас Миша сорвётся, сейчас начнёт паниковать, как всегда. Обычно Миша бледнел от любого шороха, вздрагивал от громкого окрика, сжимался в комок, когда младшие и более дерзкие мальчишки задирали его. Лёша же привык его защищать, успокаивать, говорить «всё будет хорошо». Но сейчас Миша стоял у двери и смотрел внутрь комнаты. Его плечи не дрожали, пальцы не теребили галстук. Он просто стоял и смотрел тихо и сосредоточенно, будто пытался запомнить каждую деталь. В его глазах Лёша увидел не панику, а что-то другое. Что-то, чего он раньше не замечал. Понимание и, пускай не полное, но принятие ситуации.       – Лёх… – наконец сказал Миша, вновь оборачиваясь к другу. – Это правда наша комната, правда наш лагерь. Только очень-очень старый. – голос его дрогнул, но Лёша не знал, от страха ли или от чего-то другого.       Лёша нахмурился, сглатывая густой ком.       – Этого не может быть! Такого не бывает! Миша, это ненаучно! Может, это просто розыгрыш? Кто-то решил разыграть двух советских пионеров. Вот и всё. Точно. Да, всё так. Вот смотри, сейчас точно кто-то выпрыгнет. – он толкнул дверь соседней комнаты и заглянул за угол. – Женя, блин! Выходи! Я знаю, это вы с Костей нас решили разыграть!       Его голос эхом разбился о мёртвые стены. Порыв холодного ветра из разбитого окна заставил Лёшу отшатнуться назад, и он почувствовал, как по спине пробежал холод. Он не увидел, как Миша поднял руку, чтобы положить ее на плечо другу, но услышал его голос.       – Лёш, никто не выпрыгнет. Мы здесь одни. – тихо сказал Миша. – Тут давно никого нет.       Миша вдруг взял Лёшу за запястье и потащил к стенам, где еще висели плакаты с датами разных смен.       – Видишь? – голос Миши дрогнул, но тот сглотнул и тыкнул пальцем на один из выцветших рисунков. – «Солнечный-2012». Я не знаю, какой сейчас год, но, судя по этому плакату и… – Миша сделал короткую паузу, чтобы перевести дыхание. – …и состоянию лагеря, этот две тысячи двенадцатый был уже очень давно.       Лёша отрицательно замотал головой, не в силах принимать реальность.       – Нет…нет-нет-нет-нет-нет…это бред. – бормотал в панике Лёша.       Он выдернул своё запястье из руки Миши и быстро вышел из корпуса. Снова осмотрел спортивную площадку, главную площадь и остальные корпуса – такие же пустые и мёртвые.       – Эй! Ребят! Хороший розыгрыш! Выходите! – во вновь подступившей панике Лёша не заметил, как подошел Миша, но его ладонь, опустившаяся на плечо заставила вынырнуть из этого состояния.       – Лёша, прекрати. – сказал Миша тихо, но твёрдо. – Никого здесь нет. Посмотри вокруг – это не розыгрыш. Если бы это был розыгрыш, они бы уже вышли. И таких шумных ребят, как наши Женя и Костя, уже было бы слышно.       Его рука соскользнула с плеча и взяла лёшину – пальцы друга оказались холодными.       – Нам нужно подумать, что делать дальше. – чуть мягче сказал Миша.       Но Лёша, возможно, сам того не желая, слишком резко выдернул свою руку и выбежал на середину площади, где стоял флагшток. Весь ржавый, скрипел он так, будто вот-вот сложится пополам. Он посмотрел вверх, в серое небо. Часы. Точно. Лёша взглянул на наручные часы – семь часов пятьдесят минут. Он снова огляделся. Миша всё также стоял около корпуса и смотрел на Лёшу, который даже не догадывался, как от его резкого жеста у Миши в груди кольнуло обидой. Но он не винил Лёшу, он видел, как ему страшно. Впрочем, страшно сейчас было всем.        Из ярких красок, которые были вокруг, был лишь мишкин галстук. Наверное, Миша тоже видел только его, лёшин, красный галстук.       Миша пошёл к флагштоку. Под ногами хрустели разрушенные асфальтовые дорожки, смешанные с сухой серой землёй. Его шаги эхом отражались о стены старых корпусов. Встав в метре от Лёши, он тоже посмотрел туда, где раньше развивался бы красный флаг. Но сейчас пустой он скрипел, раскачиваясь от ветра.       – Лёх, что нам делать? – спросил Миша, переводя взгляд на друга.       А Лёша тяжело вздохнул, отводя взгляд.       – Я не знаю. – спокойно ответил Лёша. Паника постепенно начала отступать. Да, нельзя было тут оставаться, надо было действовать. – Пойдем к выходу из лагеря. Если это…если это и правда наш лагерь, то за спортивной площадкой перед выходом из лагеря должны стоять две статуи пионеров, а за ними – ворота. – отчего-то слова давались тяжело.       Но, несмотря на это, Лёша первым пошел в направлении тех статуй. Миша шёл за ним, стараясь ступать тихо, хотя внутри всё дрожало. Подходя к ним, парни видели разрушенные, когда-то белые статуи – мальчика с горном справа и девочку с книгой слева. От этой картины было жутко. Посмотрев вперед, теперь можно увидеть только дорогу – ворот уже нет, видимо, их спилили на металл.       От этого Лёше стало как-то грустно – он бы и не подумал, что кто-то будет разрушать его лагерь. Да, именно его лагерь. В этот лагерь он приезжал почти каждое лето подряд, иногда даже на две смены. И он был дорог ему.       Миша и Лёша вышли за пределы лагеря. Внезапно ветер подул в спину, и Лёша невольно обернулся, а за ним обернулся и Миша. Оба несколько секунд смотрели на пустой лагерь. Каждый думал о своём, но, наверняка, мысли их были схожи. Заставив себя отвернуться, Лёша снова двинулся вперед по старому пыльному асфальту.       – Лёх, куда мы идем? – окликнул Миша друга, догоняя его и теперь идя рядом. – Просто по дороге? – он посмотрел на Лёшу, который шёл быстро и уверенно, отчего Миша почти поверил, что друг знает, что делает.       В тишине этого мёртвого места, нарушаемого лишь шарканьем их ног по разбитому асфальту, голос Миши казался слишком громким, что он даже немного вздрогнул. Мог бы кто-то представить, что сорвиголова лагеря Лёха будет вздрагивать от чьего-то голоса?       – Угу… – Лёша кивнул, краем глаза посмотрев на Мишу. – Наверняка, мы встретим людей, если пойдём по дороге, по которой нас привозят автобусы. Я замечал, что на шоссе всегда были остановки междугородних автобусов, там наверняка будут люди.       Миша кивнул, хотя внутри сомневался, что на заброшенных остановках в этом безлюдном мире они кого-то встретят. Но он не сказал этого вслух. Он просто поравнялся с Лёшей и пошёл рядом.