Жестокая психотерапия Кейна

В прошлой части

— Ты хочешь этого, Джекс. Ты всегда хотел. Просто боялся признаться даже себе. Но теперь у тебя нет выбора. Только принятие.

Комната, в которой оказался Джекс, была не просто холодной — она была ледяной. Не в том смысле, что температура опустилась ниже нуля, а в том, что сам воздух здесь казался застывшим, неподвижным, словно время в этом пространстве текло иначе — медленно, тягуче, как смола. Стены были обиты тёмно-серым бархатом, но не мягким и уютным, а жёстким, почти колючим на вид. Казалось, если прикоснуться к нему, пальцы не встретят тепла, только гладкую, равнодушную поверхность, которая не помнит прикосновений. Свет исходил откуда-то сверху — холодный, голубоватый, падающий узкими полосами, словно лунный свет сквозь жалюзи, хотя никаких окон здесь не было. Он выхватывал из темноты лишь отдельные детали: край кровати, блеск зеркал, очертания фигуры Кейна, стоящего неподвижно, как статуя. Зеркала. Их было много — десятки, а может, сотни. Они покрывали стены и потолок, отражая комнату в бесконечных повторениях, создавая иллюзию пространства, которое уходит в бесконечность. Но в этих отражениях не было жизни. Они не искажали, не добавляли тепла — только множили холодный свет, делая его ещё более стерильным, ещё более чужим. Воздух был сухим и тонким, с едва уловимым металлическим привкусом — как в операционной или лаборатории. Каждый вдох давался чуть тяжелее, чем должен был, и тишина стояла такая плотная, что Джекс слышал собственное сердцебиение — глухие, неровные удары, которые отдавались в висках и в паху, где жар афродизиака пульсировал в такт крови. Кровать под ним была огромной — королевских размеров, с балдахином из тяжёлой тёмной ткани, которая свисала складками, скрывая углы комнаты. Простыни были чёрными, шёлковыми, скользкими на ощупь, и они холодили кожу даже сквозь одежду. Подушки — две, высокие, тугие, пахнущие чем-то неуловимым: лавандой? Нет. Чем-то более резким, более мужским — сандалом и дымом. Джекс лежал неподвижно. Не потому что хотел — потому что тело перестало слушаться. Афродизиак сделал своё дело: мышцы были расслаблены до состояния желе, но внутри всё горело, пульсировало, требовало. Он мог только дышать — часто, поверхностно, ловя ртом холодный воздух, который не приносил облегчения. Глаза были открыты, но взгляд расфокусирован — он смотрел в потолок, где бесконечные отражения повторяли его самого: бледного, раскрасневшегося, с влажными от пота висками и приоткрытыми губами. Он пытался думать. Пытался вспомнить, кто он, где он, почему он должен сопротивляться. Но мысли таяли, как снег на раскалённой поверхности, оставляя только одно — пульсирующее, навязчивое, животное желание. В зеркалах он видел себя со всех сторон:

руки разбросаны в стороны, пальцы слегка подрагивают

ноги чуть раздвинуты, одна согнута в колене

грудь вздымается и опадает в неровном ритме

И везде — в каждом отражении — он видел Кейна. Тот стоял у изножья кровати, не двигаясь, не говоря ни слова, просто наблюдал. Его глаза — тёмные, бездонные — не отрывались от Джекса, и в этом взгляде не было ни жалости, ни тепла. Только голод. Холодный, расчётливый, бесконечный голод. Комната молчала. Тишина давила на уши, и единственным звуком было дыхание Джекса — сбитое, хриплое, слишком громкое в этой ледяной пустоте. И время текло. Медленно. Неумолимо.  Приближая момент, когда тишина будет разорвана.  Тишина в комнате стала другой. Она не просто висела в воздухе — она натянулась, как струна перед тем, как лопнуть. Джекс лежал неподвижно, чувствуя, как каждый мускул в теле дрожит от напряжения, как пот стекает по вискам, как член пульсирует в тесном комбинезоне, упираясь в ткань. Он смотрел в потолок, в бесконечные отражения, и вдруг заметил, что одно из них изменилось. Воздух в центре комнаты начал густеть. Сначала это была едва заметная рябь, как марево над горячим асфальтом, но через секунду она стала плотнее, обретая форму. Свет преломился, и из пустоты начал проступать силуэт — сначала прозрачный, как призрак, затем всё более чёткий, материальный. Кейн. Он появлялся не из двери, не из тени — он соткался из самого воздуха, словно всегда был здесь, просто ждал момента, чтобы проявиться. Его фигура обретала плоть постепенно: сначала очертания маленьких плеч, затем линия челюсти, большие глаза, которые вспыхнули холодным огнём раньше, чем остальное тело стало видимым. Он был одет в ту же чёрную рубашку, расстёгнутую почти до пояса, открывающую гладкую грудь без единого волоска, и брюки, сидящие низко на бёдрах. Когда материализация завершилась, Кейн сделал шаг. Один. Медленный, тягучий, словно он двигался сквозь густую жидкость. Подошвы его ботинок стукнули по полу — тихо, но в тишине комнаты этот звук прозвучал как выстрел. — Ну что, кролик, — произнёс он, и голос его был низким, грудным, с хрипотцой, от которой у Джекса по позвоночнику пробежала дрожь. — Доигрался? Он сделал ещё шаг. Теперь он был в метре от кровати. — Лежишь тут, мокрый, дрожащий, готовый кончить от одного только взгляда. Я смотрю на тебя, и вижу, как твои грязные мыслишки пульсируют в такт твоему стояку. Думаешь, я не знаю, о чём ты мечтаешь? Думаешь, я не вижу, как ты трогаешь себя по ночам, зажимая рот рукой, чтобы никто не услышал твои жалкие стоны? Он подошёл вплотную к изножью кровати. Его пальцы легли на край матраса, сжали ткань, и он наклонился вперёд, нависая над Джексом, как хищник над добычей. — Я знаю всё, — прошептал он, и его голос стал тише, но от этого ещё более пронзительным, ещё более грязным. — Я знаю, как ты хочешь, чтобы тебя трахнули. Как ты хочешь, чтобы тебя сломали. Чтобы кто-то сильный вошёл в тебя так глубоко, чтобы ты забыл собственное имя. Его рука скользнула по простыне, подползая всё ближе к бедру Джекса. Не касаясь. Дразня. — Ты думал, что ты умный, да? Думал, что ты можешь контролировать всё вокруг своими колкостями и своей дерзкой ухмылкой. А теперь посмотри на себя. Лежишь, размякший, готовый раскинуть ноги по первому моему слову. Его пальцы наконец коснулись — кончиками, едва ощутимо, провели по внутренней стороне бедра Джекса, заставляя его выгнуться и задохнуться от неожиданного контакта. — Ты хочешь мой член, кролик? — спросил Кейн, и его голос стал вязким, как патока. — Хочешь, чтобы я засунул его в твой грязный рот и трахал твоё горло, пока ты не захлебнёшься? Хочешь, чтобы я развернул тебя на животе и вбился в твою дырочку так глубоко, чтобы ты чувствовал меня внутри ещё неделю? Он усмехнулся — медленно, хищно, обнажая зубы. — Не отвечай. Я знаю ответ. Твоё тело уже сказало мне всё, что нужно. Смотри. Он кивнул на зеркала, и Джекс увидел себя — со всех сторон, в бесконечных отражениях: раскрасневшегося, с расширенными зрачками, с приоткрытым ртом, с влажными губами, с членом, который натягивал ткань штанов так сильно, что, казалось, ещё немного — и порвёт её. — Ты уже мой, — сказал Кейн, и в его голосе не осталось ни капли нежности. Только сталь. Только собственничество. — Осталось только взять то, что принадлежит мне по праву.  Голос Кейна стал ниже, глубже, он вибрировал в воздухе, проникая под кожу Джекса, оседая где-то в самом позвоночнике тяжёлым, горячим свинцом. Его пальцы всё ещё лежали на внутренней стороне бедра Джекса, не двигаясь, но сам факт этого прикосновения — статичного, давящего — сводил с ума больше, чем любая ласка. — Ты думаешь, я шучу? — прошептал Кейн, наклоняясь ещё ниже, так что его губы оказались в нескольких сантиметрах от уха Джекса. Его дыхание было горячим, обжигающим, и от него по коже побежали мурашки. — Думаешь, я просто пугаю тебя красивыми словами? Он усмехнулся, и этот звук — низкий, гортанный, полный предвкушения — заставил Джекса сжать простыни в кулаках. — Нет, Джекс. Я сделаю это. Я выебу тебя так, что ты забудешь, как тебя зовут. Я буду трахать тебя снова и снова, пока твои мозги не превратятся в кашу, пока единственное, что ты сможешь произнести — это моё имя, хриплое, сломанное, умоляющее. Его пальцы наконец сдвинулись — медленно, мучительно медленно поползли вверх по бедру, к паху, очерчивая линию мышц через тонкую ткань штанов. — А потом, когда я устану от твоей задницы, я переключусь на твой рот. О, я заставлю тебя работать. Я возьму твою голову своими руками, сожму её, заставлю тебя открыть рот широко-широко, и я засуну свой член так глубоко в твою глотку, что ты почувствуешь его в самом желудке. И ты сделаешь мне минет, кролик. Не просто отсосёшь — ты будешь вылизывать меня, сосать, глотать, пока я не решу, что ты заслужил передышку. Он сделал паузу, и в тишине комнаты было слышно только прерывистое дыхание Джекса и тихий, довольный выдох Кейна. — И ты кончишь. О, да, ты кончишь. Но не тогда, когда захочешь ты. А тогда, когда разрешу я. Я буду доводить тебя до края снова и снова, пока ты не начнёшь плакать и умолять, пока твой член не станет болезненно-красным, пока из него не начнёт сочиться предэякулят, и ты будешь готов кончить от одного только моего дыхания. И только тогда, когда я решу, что ты достаточно унижен, достаточно сломлен, я позволю тебе кончить. Его пальцы наконец добрались до паха Джекса и легли прямо на набухший член, сжимая его через ткань, заставляя Джекса выгнуться и застонать — громко, хрипло, не в силах сдержать этот звук. — И когда ты кончишь, я буду там. Я буду смотреть, как твоя сперма заливает твой живот, как она капает на простыни, как твоё тело содрогается в конвульсиях. А потом я размажу её по твоей коже пальцами, заставлю тебя смотреть на это в зеркала, чтобы ты видел, какой ты грязный, какой ты жалкий. Кейн отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Джексу в глаза. В его взгляде не было ни капли жалости — только торжество и голод. — А когда ты подумаешь, что всё кончено, я начну снова. Потому что я не остановлюсь, пока принудительно не выбью из тебя всё сопротивление. Пока ты не сдашься полностью. Пока каждый дюйм твоего тела не будет знать, что ты принадлежишь мне. Он улыбнулся — медленно, хищно, обнажая зубы. — Так что готовься, кролик. Представление только начинается.  Голос Джекса сорвался с губ хриплым, надломленным рыком, когда он наконец нашёл в себе силы разомкнуть челюсти. Афродизиак плавил его изнутри, превращая мысли в горячую жижу, но где-то на дне этого кипящего котла ещё тлела искра прежнего него — злого, колючего, готового кусаться даже тогда, когда его прижимают к земле. — Ты, блядь, серьёзно? — выплюнул он, и голос его дрожал от смеси ярости и едва сдерживаемого стона. — Думаешь, если ты натрахал меня своими гребаными монологами, я раздвину ноги, как дешёвая шлюха? Он дёрнулся, пытаясь сесть, но тело предало его — мышцы свело судорогой, и он лишь беспомощно выгнулся на простынях, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты, сука, понятия не имеешь, с кем связался. Я не какая-то там твоя ручная игрушка, которую можно трахнуть и выбросить. Я сдохну, но не дам тебе, гнида, удовольствия видеть, как я ломаюсь. Он закашлялся — горло пересохло, голос сел, но злость всё ещё пульсировала в каждой клетке, заставляя его продолжать, даже когда каждое слово давалось с трудом. — Ты хочешь меня выебать? Да пошёл ты нахуй, Кейн. Со своим членом и своими грязными фантазиями. Я лучше отгрызу себе яйца, чем позволю тебе хоть раз прикоснуться ко мне без моего чёртового разрешения. Он сплюнул на простыню — вязкую слюну, смешанную с горечью, — и посмотрел на Кейна с такой ненавистью, что, казалось, даже зеркала вокруг потускнели. — Ты думаешь, ты умный, да? Думаешь, ты всё предусмотрел? А я тебе вот что скажу, мразь: ты можешь трахнуть моё тело, но мой разум ты не сломаешь. Я буду ненавидеть тебя каждую гребаную секунду, пока ты будешь во мне. Я буду молчать, когда ты захочешь услышать мои стоны. Я буду кусаться, когда ты сунешь в меня свой член. Я сделаю всё, чтобы этот твой "спектакль" превратился в пытку для тебя самого. Он перевёл дыхание — рваное, тяжёлое, с хрипом вырывающееся из груди. — Так что давай, блядь. Начинай своё шоу. Но не жди, что я буду покорной куклой. Я буду драться до последнего вздоха, и, клянусь всем дерьмом этого грёбаного цирка, я заставлю тебя пожалеть о том, что ты вообще решил со мной связаться.  Пальцы Джекса сжались в кулаки, вцепились в простыню по обе стороны от его головы — единственное, что он мог контролировать в этом положении. Веревки, врезавшиеся в запястья, натянулись до предела, белая ткань натянулась под его ладонями, и он рванул её в стороны. Раздался звук разрываемой материи — резкий, грубый, как предсмертный хрип. Ткань лопнула, обнажив матрас под ней, и Джекс сжал в кулаках края разрыва, комкая их, сминая, вымещая на бездушной материи всю ту ярость, что кипела в его груди. Его брови сошлись к переносице — не просто нахмурились, а взбешённо сдвинулись, создав глубокую складку между ними. Лицо исказилось гримасой чистой, неприкрытой ненависти. Губы сжались в тонкую линию, побелели от напряжения, и в уголках рта залегла горькая складка. Он смотрел на Кейна исподлобья — взгляд испепеляющий, колючий, полный такого презрения, что, казалось, сам воздух вокруг него должен был закипеть.

Но именно в этом и заключалась его дьявольская привлекательность.

Джекс был связан.

Полностью обездвижен.

 Руки — над головой, запястья стянуты верёвками, которые уже оставили красные полосы на его коже. Ноги — разведены в стороны, щиколотки привязаны к металлическим кольцам по углам кровати, и верёвки впились в нежную кожу так глубоко, что тонкие струйки крови стекали по лодыжкам, капая на белую простыню алыми пятнами. Он был абсолютно беспомощен.

И от этого — чертовски, невыносимо, умопомрачительно сексуален.

Его грудь вздымалась и опадала в такт тяжёлому, рваному дыханию. Каждый мускул на его теле был напряжён до предела, прорисован под гладкой, фиолетовой коже, покрытой тонким слоем пота, который блестел в тусклом свете комнаты. Плечи были расправлены, но в этом не было расслабленности — только звериная готовность к борьбе, даже если борьба была обречена. Его живот — плоский, вздрагивал от каждого вдоха, и тонкая дорожка фиолетовых волос спускалась от пупка вниз, исчезая за поясом штанов, которые сидели на нём так низко, что были видны выступающие кости таза. Ткань натянулась на бёдрах, обрисовывая каждую линию, каждый изгиб его тела, и член под ней был виден отчётливо — твёрдый, пульсирующий, упирающийся в ткань так, что, казалось, ещё немного — и он порвёт её.

Его лицо...

Боже, его лицо...

Оно было прекрасно в своей ярости. Глаза — суженные до маленьких точек, в которых плясали бешеные огоньки. Губы — припухшие от того, как сильно он их кусал, чтобы сдержать стоны, влажные, чуть приоткрытые, словно он задыхался. На шее пульсировала жилка, и капелька пота скатилась по шее. Он был злым. Он был опасным. Он был загнанным в угол зверем, готовым вцепиться в глотку любому, кто подойдёт слишком близко. И это делало его самым горячим, самым порочным, самым сводящим с ума зрелищем, которое только можно было вообразить. Его поза — распятый на кровати, с разведёнными ногами, с кровоточащими щиколотками, с кулаками, сжимающими рваную простыню — кричала о насилии, о подчинении, о том, что его сломали силой. Но его лицо, его взгляд, его оскал — они кричали о том, что он не сдастся. Никогда. (уверен?) И этот контраст — беззащитное тело и несломленный дух — был настолько острым, настолько электризующим, что воздух вокруг, казалось, потрескивал от напряжения. Джекс дёрнул руками, проверяя верёвки, и ткань снова затрещала под его пальцами. Он зарычал — низко, гортанно, как раненый хищник, — и в этом рыке слышалась такая смесь боли, ярости и подавленного желания, что у любого, кто смотрел бы на это, пересохло бы во рту. — Ну и что ты стоишь, ублюдок? — выплюнул он, и голос его был хриплым, сломанным, но всё ещё дерзким. — Или ты только языком умеешь трепать, а когда доходит до дела — у тебя встаёт только на пустые угрозы? Он дёрнул бёдрами — резко, вызывающе, заставляя член тереться о ткань штанов, и закусил губу, чтобы не застонать от этого движения. — Давай. Покажи мне, на что ты способен. Или ты так и будешь стоять и пялиться, пока я не истеку кровью от этих грёбаных верёвок?  Кейн улыбнулся — медленно, хищно, с явным удовольствием наблюдая за тем, как Джекс мечется в путах, как его тело выгибается от смеси ярости и афродизиака, как кровь капает на разорванную простыню. Он выдержал паузу, давая Джексу возможность выплеснуть свою злость до конца, наслаждаясь каждым его хриплым словом, каждым дёрганым движением. — Какой же ты... великолепный, — прошептал Кейн, и в его голосе слышалось искреннее, почти благоговейное восхищение. — Ты даже не представляешь, как сильно ты меня заводишь, когда злишься. Он щёлкнул пальцами. Звук был резким, сухим, как треск сломанной ветки. И в ту же секунду воздух рядом с его рукой дрогнул, пошёл рябью, и из пустоты материализовался предмет — длинный, чёрный, кожаный. Жгут для БДСМ-игр. Он был узким, но увесистым, с утяжелённым кончиком и гладкой, отполированной поверхностью, которая тускло блестела в свете ламп. Кейн взял его в руку, взвесил на ладони, провёл пальцами по его длине — медленно, почти ласково, словно это было не орудие пытки, а дорогой музыкальный инструмент. — Ты хотел действий, Джеекс~? — его голос стал тише, глубже, интимнее. — Ты их получишь. Он шагнул ближе к кровати, остановился у края, глядя на распростёртое тело Джекса сверху вниз. Его взгляд скользнул по напряжённым мышцам, по вздымающейся груди, по разведённым ногам, по крови на щиколотках. Он облизнул губы — медленно, смакуя зрелище. А затем он поднёс жгут к телу Джекса. Первое прикосновение было лёгким, почти невесомым. Кожаный кончик скользнул по ключице Джекса — от плеча к центру груди, оставляя за собой дорожку мурашек.  Холодный материал контрастировал с горячей, влажной кожей, и этот контраст заставил Джекса вздрогнуть — едва заметно, но Кейн заметил. — Чувствуешь? — прошептал Кейн, не отрывая взгляда от того места, где жгут касался тела. — Это только начало. Он медленно, мучительно медленно повёл жгутом вниз. По центру груди, огибая сосок, обводя его по кругу, но не касаясь самой вершины. По животу — линия за линией, чертя невидимые узоры на напряжённых мышцах живота. Джекс дёрнулся, когда жгут прошёлся по чувствительной коже чуть ниже пупка, и Кейн довольно хмыкнул. — Твоё тело говорит громче твоих слов, кролик. Оно знает, чего хочет. Даже если твой упрямый язык отказывается это признавать. Он продолжал водить жгутом — то лёгкими, дразнящими касаниями, то чуть более настойчивыми, с нажимом. По внутренней стороне бедра — медленно, дюйм за дюймом, заставляя Джекса задерживать дыхание в ожидании следующего прикосновения.  Вокруг паха — очерчивая контуры возбуждённого члена через ткань штанов, но ни разу не коснувшись его напрямую. — Ты дрожишь, — заметил Кейн, и в его голосе звучало торжество. — Твои мышцы сводит судорогой, твои соски затвердели, твой член пульсирует так сильно, что, кажется, я вижу это даже сквозь ткань. Ты можешь говорить всё, что хочешь, Джекс. Но твоё тело — оно уже сдалось. Он остановил жгут прямо на внутренней стороне бедра, в нескольких сантиметрах от паха, и слегка надавил, вдавливая кожу в мышцу. — Скажи мне, что ты не хочешь этого. Скажи мне, что ты не мечтаешь о том, чтобы я сорвал с тебя оставшуюся ткань и вылизал тебя дочиста. Скажи мне, что ты не кончишь от одного только моего голоса, и я, возможно, остановлюсь. Он наклонился ниже, почти касаясь губами уха Джекса, и прошептал: — Но мы оба знаем, что ты соврёшь.