Следы, которые не смываются

Стрим закончился в час ночи. Ань сидел в темноте комнаты, освещённой только тусклым светом монитора, и смотрел на таймлайн видео, которое монтировал уже второй час. Пальцы двигались по клавиатуре, перетаскивая фрагменты, подгоняя аудиодорожки, но мысли были далеко — где-то за пределами этой ночи, которая тянулась слишком долго. Он знал, что не уснёт. Знал, что сон не придёт, потому что его тело привыкло ждать. Всегда в одно и то же время. Всегда с одним и тем же чувством где-то в груди. Это случалось не в первый раз. И не во второй. С каждым разом становилось всё более привычным — этот странный ритуал, в котором он не мог отказать себе, даже когда знал, чем всё закончится. Ань смотрел на часы в углу экрана, на секундную стрелку, которая ползла вниз, и думал о том, что всё это пора менять. Что нужно перестать ждать его. Перестать впускать к себе. Перестать слушать эти пьяные слова, которые наутро превращаются в пустоту, в неловкое молчание, в «ты о чём вообще? я ничего не помню». Но он не хотел менять. Ань хотел, чтобы это продолжалось — даже зная, как больно будет завтра. Потому что в эти моменты, когда Данил был рядом, когда он смотрел на него своими пьяными глазами, он чувствовал себя любимым. Не просто живым — а нужным, желанным, тем, ради кого кто-то готов переступать через себя. Эту взаимность ему не давали вне этих встреч. В обычной жизни он был спокойным, почти безэмоциональным, тем, кто не просит и не требует. Но здесь, в этих ночах, он позволял себе быть другим. Он был другим с Данилом. И это пугало его больше, чем любые пьяные выходки. Их отношения давно перешли ту самую черту. Ту, после которой не остаётся места для «просто друзей» — только для вопросов, на которые никто не хочет отвечать. Только для прикосновений, которые невозможно забыть, и для тишины, которая наступает утром. Ань понятия не имел, когда именно это случилось. Может быть, в тот вечер, когда Данон впервые пришёл к нему пьяным, прижал к стенке и поцеловал так, что у него подкосились колени. А может быть, намного раньше — когда он впервые понял, что смотрит на него дольше, чем на других. Черноволосый не хотел думать об этом сейчас. Не хотел вспоминать, как тот всегда делал вид, что ничего не помнит, и как он сам делал вид, что верит ему. Потому что каждый раз надеяться, что этот раз будет другим — что он скажет что-то большее, чем просто слова, которые можно забыть наутро, невероятно трудно. Но он не говорил. И Ань просто продолжал ждать. В какой-то момент он услышал звук на лестничной площадке. Сначала шаги — тяжёлые, неуверенные, сбивающиеся с ритма. Потом звон ключей. И голос — приглушённый, но до боли знакомый, который бормотал что-то себе под нос. Ань не двигался. Он просто сидел, уставившись в монитор, и слушал, как он пытается попасть в замочную скважину, как ключи падают на пол — звонко, с неприятным металлическим стуком — и следом раздаётся тихое, смазанное ругательство. Стример мог бы встать и открыть ему. Но он не делал этого — каждый раз оставляя ему шанс уйти. И каждый раз надеясь, что он не уйдёт. Дверь открылась — с глухим стуком и протяжным скрипом, — и в коридор ворвался холодный воздух с лестницы. Парень по-прежнему не оборачивался. Он слышал, как Данил пытается снять обувь, бубня что-то под нос, как его пальцы соскальзывают со шнурков, как он почти падает, сопровождая это всё тихими матами, пытаясь удержать равновесие у стены. Наконец раздался глухой удар — одна кроссовка упала на пол, потом вторая.  Тишина на мгновение повисла в воздухе. Он не знал, сколько прошло времени. Может быть, минута. Может быть, десять. Но он не торопился. Не спешил повернуться, потому что знал, что увидит то же самое, что видел уже много раз: растрёпанного, шатающегося, опасного в своей неуклюжести друга. Того, кто умел быть собранным и уверенным днем, а ночью превращался в кого-то другого, кто отчаянно искал то, что не мог найти в трезвом уме. Шаги раздались где-то в глубине коридора, иногда останавливаясь, словно он пытался удержать равновесие. Шатен остановился в проёме комнаты, и Ань кожей почувствовал его присутствие. Тепло, которое заполняло комнату вместе с ним. Запах алкоголя, смешанный с привычным ароматом его кожи — знакомый до боли, до дрожи. Парень наконец медленно повернулся в кресле и встретил взгляд, который искал его в темноте. Он стоял в проёме, прислонившись плечом к косяку, и выглядел так, будто только что прошёл сквозь бурю. Его футболка, когда-то тёмно-зелёная, сейчас была испачкана пылью и прилипала к телу, очерчивая грудь, которая тяжело вздымалась от дыхания. Он стоял боком к проёму, слегка наклонив голову, и смотрел на Аня глазами, в которых прослеживалась пьяная дымка. Его рука сжала край дверного косяка, чтобы не упасть. Волосы, всегда аккуратные, сейчас торчали в разные стороны, а на губах застыла та самая ухмылка — пьяная, наглая, от которой внутри всё переворачивалось с ног на голову. В этой ухмылке было всё: уверенность, которую он терял днём, желание, которое он прятал в трезвом состоянии, и какая-то странная, почти детская радость от того, что он снова здесь. — Ты не спишь, — сказал он, и голос его был хриплым, как будто он кричал всю ночь. Он слегка откинул голову назад, провёл рукой по волосам, убирая челку со лба, думая, что поправляет их. Но когда он снова поднял голову, пряди снова упали на глаза, и этот жест вышел каким-то особенно милым, почти беззащитным. — Ты никогда не спишь, когда я прихожу. Ты ждёшь меня. Ань развернулся обратно к монитору. Не потому что ему срочно нужно было сохранить проект — хотя он действительно щёлкнул мышкой, делая это. А потому что не мог смотреть на такого Данона. Слишком много всего было в этом взгляде, слишком много обещаний, которые он не мог выполнить. — Ты всегда так говоришь, — ответил он, не оглядываясь назад. Голос его звучал ровно, почти безразлично, хотя внутри всё дрожало. — Каждый раз. — Потому что это правда, — Данил шагнул в комнату. Его задело то, что черноволосый не смотрел на него. Он надулся — по-детски, искренне — и его голос стал чуть громче, будто он пытался привлечь внимание. — Ты всегда меня ждёшь. Он оттолкнулся от стены и сделал еще шаг вперёд — пошатываясь, хватаясь за край тумбочки, чтобы не упасть. Его рука скользнула по поверхности, задела какую-то фигурку, и она упала на пол с глухим стуком. Ань наконец повернулся на звук. Тот остановился возле тумбочки, тяжело опираясь на неё рукой, и смотрел на него сверху вниз. В тусклом свете Данил выглядел так, будто только что прошёл сквозь бурю. На лбу блестел пот, волосы прилипли к вискам, а глаза были будто стеклянными. Он явно выпил много, но держался на ногах. С трудом, но держался. — Я жду, потому что ты оставляешь ключи у себя и приходишь, когда хочешь, — сказал Ань, встречаясь с ним взглядом. — Это не значит, что я тебя жду. Данон усмехнулся — коротко, хрипло, и сделал ещё шаг. Его ступни бесшумно ступали по полу, и он оказался рядом с креслом, опираясь рукой о спинку. Ань чувствовал его запах — алкоголь, пот, что-то сладковатое, что всегда оставалось на его коже после ночных клубов. — Врёшь, — сказал он спокойно, без агрессии. — Ты всегда врёшь, когда дело касается меня. Он наклонился, сокращая расстояние между ними до минимума, и Ань почувствовал его дыхание на своём лице. Горячее, с запахом виски и мятной жвачки. Он смотрел на его губы, на то, как они двигались, когда он говорил, и чувствовал, как его собственное дыхание перехватывает. — Ты пьян, — сказал азиат, и голос его звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Иди спать. Данон покачал головой и провёл ладонью по его плечу. Его пальцы нашли край рукава футболки, и он медленно потянул ткань вверх, обнажая чужое плечо и отлаживая мышцу. Его пальцы слегка дрожали, но он пытался скрыть эту дрожь, касаясь обнажённой кожи. — Не хочу спать, — ответил он, и его голос стал тише. — Хочу смотреть на тебя. Ань молчал, чувствуя, как внутри разливается странная смесь раздражения и тепла. Он хотел сказать ему, что уже хочет спать, что если тот не уйдёт, то он сам это сделает, что уже поздно и их разговор не приведёт ни к чему хорошему, что ему вообще не стоит пить столько, пора прекращать всю эту хрень, что его печень когда-нибудь скажет ему спасибо. Но слова застревали где-то в горле. Потому что Данил стоял рядом, заполняя собой пространство, а его рука, опершаяся о спинку кресла, фактически зажимала его. Ань чувствовал себя запертым, но не хотел вырываться. Чувствовал напряжение его мышц, его близость, его тепло, и это подкупало сильнее любых слов. — Ты такой красивый, — сказал Данон, и это прозвучало как констатация факта. — Я… ты видел вообще себя в зеркало? Парень сжал подлокотники стула в ответ, чувствуя, как его пальцы впиваются в ткань. Он хотел сказать ему, что это неправильно, говорить такое в пьяном состоянии. Но он промолчал, потому что слова были бесполезны. Данил никогда не слушал его. И в этом было что-то одновременно раздражающее и притягательное, что заставляло его возвращаться снова и снова. — Ты даже не знаешь, как ты выглядишь, когда молчишь, — продолжил парень, приближаясь. Теперь он стоял совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Его взгляд скользнул по лицу Аня и ниже, останавливаясь на ключицах, виднеющихся из ворота футболки, на его руках, сжатых в кулаки. Он смотрел на его губы — пухлые, приоткрытые, — и в его взгляде было то самое, что он прятал днём. — Твои брови слегка сводятся у переносицы, а губы такие… пухлые. Ты бы знал… как часто мне хочется их поцеловать. Он произнёс эту фразу уверенно, почти дерзко, хотя в реальной жизни никогда бы не сказал такого трезвым. Его глаза блестели, на губах играла та самая ухмылка, которая сводила Аня с ума. Он смотрел на него с вызовом, как будто проверял, как тот отреагирует. А у того защемило сердце и приятно потянуло в животе. Он хотел ответить, хотел сказать что-то колкое, но вместо этого просто смотрел на него, чувствуя, как его дыхание становится глубже. Он замолчал, оглядывая его с ног до головы. Его рука медленно поднялась, пальцы коснулись края футболки Аня, чуть оттянули ткань, открывая ключицу. Внешне тот сохранял спокойный вид, но внутри всё горело. Он чувствовал, как его кожа покрывается мурашками от этого прикосновения, как его сердце колотится где-то в горле. — Посмотри на меня, — сказал Данил, и его голос стал тише. — Просто посмотри. Ань медленно поднял глаза. Их взгляды встретились, и он увидел в них ту самую черноту, которая появлялась только когда тот был пьян — в ней было всё, что он скрывал днём. Он наклонился ближе, почти касаясь губами его уха, и прошептал: — Я и сейчас хочу поцеловать твои губы. Ань почувствовал, как его дыхание перехватывает, как сердце начинает биться быстрее, как его собственное желание, которое он прятал за спокойствием, выходит наружу и больше не слушается его. Он чувствовал себя пойманным в ловушку — между желанием прекратить это и желанием позволить этому случиться снова. — Дань, — выдохнул он, и в голосе его проскользнула та самая тёплая мягкость, которую он позволял себе только с ним. Он резко убрал его руку с края футболки, сбрасывая её, и в его голосе появилась злость. — Ты не понимаешь, что делаешь. Ты пьян. Прекрати. Ань резко встал с кресла, и Данон сделал шаг назад, чтобы они не врезались друг в друга. Он смотрел прямо на него, внешне не показывая ничего — его лицо было спокойным, почти каменным. Но по тому, как он скрестил руки на груди, по тому, как напряглись мышцы челюсти, по тому, как он чуть прищурился, Данил мог понять — он на грани. — Ты правда думаешь, что я не помню? — спросил шатен, и в голосе его не было пьяной игривости. Только тихая, почти болезненная искренность. — Каждый раз я просыпаюсь и вспоминаю всё. Я помню, как целовал тебя, как ты дрожал под моими руками, как смотрел на меня так, будто я был единственным человеком в этом мире. Но я не знал, что сказать тебе утром. Я не знал, хочешь ли ты этого на самом деле или просто позволяешь мне из жалости. Стример смотрел на него, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он не верил своим ушам. Его руки, скрещённые на груди в защитной позе, медленно опустились вниз, и он сжал их в кулаки, чтобы успокоить. Он чуть прищурился, рассматривая его, и в его взгляде читалось недоверие. — Ты думал, что я позволяю тебе из жалости? — переспросил он, и голос его сорвался. В нём была боль, которую он так долго прятал. Боль от непонимания, от того, что он чувствовал себя использованным и забытым каждое утро. Данил отвернулся от него, провёл рукой по лицу, сжал переносицу, как будто пытался собраться с мыслями. Он не смотрел ему в глаза — неуверенно, почти виновато, переминаясь с ноги на ногу. — Я не знал, что думать, — сказал он, и его голос был тихим, почти неслышным. — Ты никогда не говорил мне, что чувствуешь. Ты всегда был спокойным, молчаливым, таким… недосягаемым. — Он жестикулировал руками, пытаясь подобрать слова, и на последнем слове резко повернулся к Аню, посмотрев прямо в глаза. — И я боялся спросить. Я боялся, что если спрошу — ты скажешь «нет». И тогда я потеряю тебя. Ань не выдержал. Он резко толкнул парня к стене — не сильно, но достаточно, чтобы тот отшатнулся и ударился спиной о штукатурку. Тот поднял на него глаза, и черноволосый подошёл ближе, нависая над ним. Он стоял так близко, что чувствовал его дыхание, и в его глазах была злость, смешанная с отчаянием. — А ты о моих чувствах хоть раз задумывался? — спросил Ань, и голос его был громче обычного — он почти сорвался на крик, но в нём слышалась боль, которую он так долго копил. — Ты думал, как мне каждый раз слышать «я не помню»? Ты думал, как мне быть с этим? Я ждал тебя. Я всегда ждал. А ты просто уходил! Данон смотрел на него сверху вниз, и в его глазах было что-то новое — не пьяная игривость, а осознание того, что он сделал. Он понял, что причинил боль тому, кого любил. — Ань… — начал он, и в голосе его звучала та самая искренность, которой Ань так ждал. — Я… Но тот не дал ему закончить. Ань сам схватил Данона за ворот футболки и притянул к себе, впиваясь в его губы поцелуем — с напором, с любовью, с силой, которая говорила больше любых слов. Он больше не хотел слышать оправданий. Он хотел чувствовать. Данил на мгновение замер от неожиданности, но потом его руки сами собой поднялись к лицу Аня. Он сжал его щёки в ладонях, углубляя поцелуй, и в следующую секунду резко развернул их, прижимая его к той же стене, о которую сам только что опирался. Ань ударился спиной, и тот навис над ним, продолжая целовать — жадно, глубоко, с той же силой, с которой Ань начал. Его язык скользнул между губ, и черноволосый почувствовал, как его собственный стон — приглушённый, почти безвольный — вырвался из груди. Одна рука, лежащая на щеке, медленно спустилась сначала на плечо, потом на талию и сжимая её, притягивая ближе, заставляя чувствовать каждую клетку своего тела. Парень зарылся пальцами в волосы шатена, притягивая ближе, и его дыхание сбивалось от того, как жадно Данил отвечал на его напор. Он чувствовал, как его собственное тело напрягается, как он вжимается в стену, притягивая того за собой, и внутри него разливается нечто гораздо большее, чем желание. Он почувствовал, как в этом поцелуе они оба наконец перестали притворяться. Они разорвали поцелуй, тяжело дыша. Данон смотрел на Аня — на его влажные, припухшие губы, на сведённые брови, на одной из которых виднелся прокол, на его сбившееся дыхание, на взгляд, в котором смешались вызов и что-то ещё, чему не было названия. Ань смотрел в ответ, чувствуя, как его собственная грудь тяжело вздымается, как пальцы всё ещё сжимают ткань чужой футболки. — Я хочу тебя, — произнёс шатен очень тихо, едва слышно, но так уверенно, что у того волосы встали дыбом. Ань смотрел на него, чувствуя, как былая злость почти ушла из тела, превращаясь в дикое, неконтролируемое возбуждение. Он провёл рукой по его груди вверх, касаясь плеч и шеи, чувствуя, как горячая кожа покрывается мурашками от его прикосновения. Его пальцы немного подрагивали, и он сжимал ткань его футболки за воротник, притягивая ближе. — Тогда покажи, — сказал он, и голос его был тихим, почти невесомым. — Покажи мне. Они двигались быстро, рвано, как будто на следующее утро их уже не будет. Будто время сжималось, и каждая секунда была на вес золота. Черноволосый чувствовал, как его тело отвечает на каждое прикосновение, как его руки блуждают по широкой спине. Данил целовал его, оставляя на коже тёплые, влажные следы, и Ань снова вздрагивал, чувствуя, как это отдаётся во всём теле, как его собственные пальцы впиваются в его плечи. Они не дошли до дивана — упали на него, не в силах ждать ни секунды. Кто-то из них толкнул другого, и они рухнули на мягкую поверхность, переплетённые, горячие, почти не чувствуя ничего, кроме друг друга. Данон навис сверху, и его губы снова нашли его, целуя жадно, глубоко, до того момента, как им не пришлось отстраниться от нехватки воздуха. Азиат откинулся назад, пытаясь отдышатся, а парень напротив, воспользовавшись моментом, стянул с себя футболку, чуть ли не разрывая ткань. Снизу на него смотрели завороженные глаза, что вызвало у него усмешку, но как только того притянул вниз к себе, расцеловывая и покусывая шею одновременно, от Данила послышались слабые вздохи. Его рука оглаживало тело под ним, позволяя оставить столько следов, сколько он захочет, словно боялись, что он перестанет. После очередного укуса, Данон отстраняется и приподымается. Волосы красиво спали на глаза, а полуприкрытые глаза с дымкой от возбуждения прожигали насквозь. Черноволосый смотрел на него снизу, чувствуя, как его собственное тело отзывается на этот взгляд, как он растворяется в этом ощущении. В какой-то момент Данил сжал свои руки на конце его талии и начале бёдер — так сильно, что пальцы впились в кожу, оставляя на ней следы. Ань сам откинул голову назад, усмехаясь, и смотрел на чужую шею и ключицы, уже покрытые его следами, его поцелуями, его укусами.  Шатен приподнял бёдра парня под ним, и почувствовал, как их тела соприкасаются, как стояк в шортах проезжается по его джинсам. Оба застонали — тихо, синхронно, ноги парня обхватили чужую талию, чувствуя, как чужой член упирается ему в зад, в то самое место. Он смотрел на это, чувствуя, как в животе разлетаются бабочки, как что-то тянет тяжелее и приятнее, и он прикусывает губу, чтобы не застонать в голос. Стример смотрел на него сверху, и в его голове не было ничего, кроме того: как красиво выглядит Ань, лежащий под ним. Раздвинутые ноги, учащённое дыхание, от которого его гладкий живот и грудь — которую наполовину видно из-за того, что широкая футболка задралась вверх, — тяжело вздымаются. Его шорты сползли вниз, потому что его ноги обхватывали чужую талию, и под ними выглядывали тёмно-синие боксеры. Лицо того горело, он тяжело дышал, его рука заглаживала взлохмаченные чёрные волосы назад, которые уже почти прилипали ко лбу. Он закусывал свои прекрасные пухлые губы, и это зрелище сводило с ума. — Бляя, — с хрипотцой выдохнули сверху. — Лучше этого я ничего не видел. В ответ он получил лишь закатанные глаза и руку, которая потянулась к нему, схватила за плечо и заставила опуститься ниже, чтобы поцеловать. Данон подчинился, и их губы встретились снова, а он продолжал упираться своим стояком в Аня, чувствуя, как тот стонет в поцелуй, когда тот чуть ли не складывает его пополам. Его руки ползли под шорты, под трусы, касаясь горячей кожи, заставляя выгибаться, чувствуя боль из-за неудобной позы и бурлящее возбуждение, от того как чужие пальцы скользят по его бёдрам, сжимая их. Они отстранились, тяжело дыша. Черноволосый смотрел на него, и в его взгляде была такая смесь желания и нетерпения, что никто из них не мог отвести взгляд. — Боже… да возьми ты уже сзади в тумбочке презик и смазку, — сказал хозяин дома, и голос его был таким хриплым, почти умоляющим. — И трахни уже меня. Данил не заставил себя ждать. Он отстранился, потянулся к тумбочке, открыл ящик и достал оттуда тюбик смазки и презерватив. Ань в это время успел стянуть с себя футболку и кинуть её куда-то в сторону, туда же, где уже лежала чужая футболка. Данон кинул презерватив и смазку на диван, рядом с ними, и сам помог стянуть чужие шорты. Они снова поцеловались — жадно, глубоко, и шатен спустился ниже, целуя его шею, соски, водя по ним языком, заставляя того выгибаться. Его рука нашла чужой член — уже стоячий колом, влажный на кончике, — и легонько провела по нему, прижимая у головки. Ань застонал, откинув голову назад, его ноги чуть дрожали и разъезжались в стороны. Другой рукой Данил открыл смазку, выдавил её на пальцы и потянулся к проходу. Сначала один палец вошёл внутрь. Ань шипел, но он продолжал надрачивать ему, расцеловывать его грудь, так что азиат почти не чувствовал, как в него уже вставляют второй палец, разрабатывая его проход, проникая всё глубже и глубже, до самых костяшек. И наконец, когда он нашёл нужную точку, Ань сильно выгнулся в спине, и из него вырвался самый звучный и протяжный стон за весь вечер. Он широко открыл глаза, глядя напротив, и его рука взметнулась к губам, закрывая рот. Данил поднял голову и усмехнулся — легко, без напряжения, так, словно это было самое естественное в мире. Ань злился. Он отпустил руку, собираясь сказать что-то колкое, чтобы тот не смеялся, но он снова провёл пальцами по тому месту, и парено забыл, что хотел сказать, вырывая из себя новый стон. Данон раздвинул его ноги шире, сильнее растягивая его, и тот застонал ещё грязнее, развратнее, его глаза закатились, когда он надавил на головку его члена сильнее, и его взгляд, прожигающий, смотрел прямо на лицо Аня, облизывая губы. — Как ты красиво стонешь от моих пальцев, — пронеслось сверху, и голос его был низким, почти рычащим. Ань в ответ сжал его плечо так сильно, что ногти чуть ли не впились в кожу. Данил спокойно терпел, продолжая его растягивать, пока не понял, что сам сейчас не сдержится и спустит уже на эту картину. Он достал пальцы из парня, убрал руку с его члена, взял презерватив, спустил с себя штаны ниже и натянул презерватив на свой член. Потом пристроился ко входу и поднял глаза на Аня. Их взгляды встретились — в глазах напротив было всё: любопытство, страх, мольба. Всё вместе. Они смотрели друг на друга какое-то время, и Данон наклонился к его лицу, целуя его самым мягким поцелуем за весь вечер, и спросил прямо в губы: — Можно? — Да… — выдохнули в ответ, и в голосе была мольба. — Пожалуйста. Данил вошёл в него. Медленно. Так медленно, что каждый миллиметр ощущался отдельно — как горячая, пульсирующая волна, которая заполняла его изнутри. Ань почувствовал, как его тело раскрывается, принимает, поддаётся этому напору, как мышцы напрягаются, а потом расслабляются, впуская его глубже. Он слышал, как его собственное дыхание сбивается, становится всё более прерывистым, как его пальцы вцепляются в чужие плечи, оставляя на коже красные следы от ногтей. Данил замер на секунду, давая ему привыкнуть, и его рука вернулась на член, обхватывая его, двигаясь медленно, синхронно с тем, как он входил в него. Ань выдохнул — протяжно, почти беззвучно, — чувствуя, как его тело принимает его полностью. — Блять, — выдохнул тот ему в шею, и его голос был хриплым, срывающимся. — Ты такой тугой. Такой горячий внутри.… Он начал двигаться — сначала плавно, глубоко, позволяя Аню привыкнуть к ритму. Каждое движение отдавалось в позвоночнике, в животе, в кончиках пальцев, которые впивались в чужую спину. Черноволосый слышал, как его собственные стоны становятся громче, как его дыхание сбивается, как он теряет контроль над каждой секундой. Данон ускорился, и его движения стали более резкими, более глубокими, и он попал в простату — точно, с силой, от которой у Аня перехватило дыхание. — Ах, — вырвалось из него громко, почти на крик. Его тело выгнулось дугой, и он почувствовал, как его пальцы впиваются в чужую кожу, оставляя на них глубокие следы.  Данил снова попал в ту же точку, и тот застонал громче, его глаза закатились, а голова откинулась назад, открывая шею для поцелуев. Парень воспользовался этим моментом, наклоняясь к его шее, целуя, покусывая её, оставляя на коже влажные следы, и его дыхание было горячим, прерывистым. — Ты так красиво стонешь, — прошептал он, и его голос был низким, почти рычащим. — Я хочу слышать тебя всю ночь. Я хочу, чтобы ты кричал так только для меня. Он начал вдалбливаться сильнее, быстрее, и его дыхание стало более прерывистым. Ань чувствовал, как его собственное тело начинает дрожать, как его пальцы вцепляются в чужую спину, оставляя на ней красные следы. Он чувствовал, как он заполняет его, как они движутся вместе, как их тела сливаются в едином ритме. Поцелуи Данона становились более развязными, более требовательными, и он продолжал шептать в его шею, в грудь, в плечи: — Ты мой, — прошептал он. — Ты слышишь? Только мой. Его движения ускорились, стали более глубокими, более резкими. Азиат чувствовал, как его тело содрогается от удовольствия, как его ноги дрожат, как он теряет контроль. Он слышал, как его собственные стоны становятся громче, как его дыхание сбивается. Данил двигался в нём так, словно хотел оставить свой след навсегда. Каждый толчок отдавался в самом центре его желания, и он чувствовал, как его тело начинает дрожать от напряжения, как он подходит к грани. — Я сейчас, — выдохнул он, пытаясь предупредить его, но слова сорвались в стон, едва слышный. — Тогда сделай это, — прошептали ему. — Кончи для меня. Я хочу почувствовать тебя. И Ань кончил. Его тело содрогнулось, выгибаясь навстречу, и его пальцы впились в чужую спину казалось до крови. Он почувствовал, как его собственное тело сжимается вокруг него, как он пульсирует внутри него, и Данил кончил следом, уткнувшись лицом в его шею, и его тело содрогнулось от спазмов. Они лежали так несколько секунд, тяжело дыша, чувствуя, как их сердца бьются в унисон. Затем шатен вышел из него медленно, осторожно, словно не хотел отпускать его. Он снял с себя презерватив и отбросил его в сторону, потом натянул штаны и трусы обратно, неловко, потому что его руки всё ещё дрожали. Его голова легко упала возле шеи Аня, и он замер, чувствуя, как его тело расслабляется, погружаясь в сон. Он выдохнул — тихо, почти беззвучно, — и отключился.  Ань не мог поднять голову сначала. Он лежал, восстанавливая дыхание, чувствуя, как его тело гудит от удовольствия. Он чувствовал тяжесть и тепло рядом, и повернул голову, чтобы посмотреть на Данона. Тот уже спал — его дыхание было ровным и спокойным, волосы разметались по подушке, лицо было расслабленным и беззащитным.  Он почувствовал, как его собственное дыхание приходит в норму, но внутри всё сжимается от разочарования. Данил затих, его растрепанные слегка рыжеватые волосы лежали около Аня, и его тело расслабилось, погружаясь в сон. Остался только он — голый, удовлетворённый, немного сбитый с толку тем, кто только что был готов любить его. Ань замер, чувствуя, как внутри разливается пустота. — Ну вот, — прошептал он, и голос его звучал почти беззвучно, как будто он боялся разбудить его. — Опять. Он медленно отстранился, осторожно поднимаясь с дивана. Он сел на краешек, чувствуя, как холодная поверхность касается его голой кожи. Его руки дрожали, и он провёл ими по волосам, чувствуя, как пальцы путаются в мокрых прядях. Он бросил взгляд на Данила — на его лицо, на его расслабленные черты, на то, как он улыбался во сне. И внутри него закипала злость. Не на него. На себя. На то, что он снова позволил этому случиться. На то, что он снова надеялся. Ань медленно поднялся и, еле стоя на ногах, опускаясь на пол рядом с ним. Он смотрел на Данона, на его лицо, на его дыхание, и внутри него разливалась странная смесь нежности и отчаяния. Он провёл пальцами по его губам, по линии челюсти, по шее. И чувствовал, как его пальцы касаются следов, которые оставил на его коже всего несколько минут назад. И он знал, что когда тот проснётся — эти следы напомнят ему о том, что случилось. О том, что он был здесь. О том, что это было по-настоящему. — Ты думаешь, я позволю тебе сделать вид, что этого не было? — прошептал Ань, и голос его дрожал. — Ты думаешь, я позволю тебе уйти так просто? Стример смотрел на него, на его лицо, на его улыбку во сне. И впервые за долгое время он позволил себе надеяться, что завтра всё изменится. Что Данил проснётся и увидит эти следы. Что он не сможет просто уйти. Что он останется. Ань медленно провёл пальцами по его губам, касаясь их, чувствуя их тепло. И прошептал в тишину комнаты, чувствуя, как его голос дрожит от эмоций, от надежды, от того, что он больше не хочет быть один в этом ожидании: — Я не хочу, чтобы это заканчивалось. И я не позволю тебе сбежать. Не в этот раз.