Только не с тобой

Гул аэропорта остаётся где-то за высокой стеклянной дверью, но в ушах до сих пор звенит. Лена трёт переносицу, на секунду прикрывает глаза. Перелёт Лос-Анджелес — Москва всегда даётся тяжело, но сегодня дело не в джетлаге. Она возвращается не на гастроли, не на запись, не по работе. Она возвращается, потому что несколько недель назад сухо, почти по-деловому, получила сообщение от человека, с которым не разговаривала годами. «Лен, приезжай. Поговорить надо. Это важно. Ю.» Груз воспоминаний накатывает сразу, стоит лишь вдохнуть тёплый, пахнущий тополиной смолой и бензином московский воздух. Двадцать лет назад они стояли вдвоём на краю сцены, держась за руки, и целовались под грохот стадиона. Двадцать лет назад их лица смотрели с каждой обложки, а их голоса, сплетённые в одну безумную, пронзительную ноту, кричали «Нас не догонят» на весь мир. Двадцать лет — целая жизнь. Жизнь, в которой они успели разрушить всё, что построили. Юля выстёгивала правду-матку в интервью, Лена прятала обиду за вежливыми улыбками, общие менеджеры врали, сольные проекты тонули, дети росли, браки распадались, и волна хейта сменялась волной ностальгии. А теперь — это короткое «Поговорить надо». Лена садится в такси, называет адрес. Не центральный, где-то за МКАДом, частный дом в сосновом лесу. Юля съехала из города пару лет назад — Лена знает это из общих, очень редких знакомых. За окном мелькают развязки, билборды, бетонные заборы, а перед глазами — последний раз, когда они виделись. Тогда, на съёмках какого-то ностальгического шоу, между ними пролегла такая пропасть, что даже смотреть друг на друга было больно. Лена тогда сказала что-то резкое, Юля психанула, хлопнула дверью гримёрки так, что штукатурка посыпалась. «Всё, — подумала тогда Лена. — Это конец. Окончательный». Но кто же знал, что у слова «конец» бывает столько значений? Частный сектор встречает тишиной. Высокие ели обступают участок, калитка не заперта. Дом двухэтажный, из тёмного бруса, с панорамными окнами, выходящими на лес. Никакой вычурности — дерево, стекло, свет. Лена глубоко вздыхает, толкает дверь и входит. Внутри пахнет кофе, корицей и каким-то едва уловимым, почти забытым ароматом — Юлиным парфюмом, тем самым, что она предпочитает ещё со времён первых гонораров. Сладкий, тяжёлый, с нотками ванили и кожи. Юля стоит на кухне, спиной к входу. Джинсы, простая белая футболка, волосы собраны в небрежный пучок. Она оборачивается на звук шагов, и Лена замирает на пороге, потому что это всё та же Юля — старше, жёстче, с тонкими лучиками морщин у глаз, но с теми же бездонными, наглыми, чуть раскосыми глазами, которые всегда умели видеть её насквозь. — Привет, — говорит Юля, и голос у неё низкий, хрипловатый после сна или, может, после долгого молчания. — Привет, — отзывается Лена, ставя сумку на пол. — Я приехала. Пауза повисает в воздухе, плотная, как предгрозовая духота. Они стоят в трёх метрах друг от друга, и в этих трёх метрах умещаются все пропущенные годы, все сказанные и несказанные слова. — Кофе будешь? — Юля кивает на турку. — Или чего покрепче? У меня текила есть. И ванна горячая, если с дороги. — Кофе. Покрепче я позже, — уголок губ Лены дёргается в намёке на улыбку. — Ты хотела поговорить. Юля разливает кофе по чашкам, ставит на стол сахарницу, молочник, режет лимон. Всё это она делает сосредоточенно, будто отвлекается, и Лена понимает — та нервничает. Юля Волкова, которая никогда ничего не боялась, сейчас мнётся, как девчонка перед первым свиданием. — Давай присядем, — наконец выдыхает она. Они садятся напротив — за большим деревянным столом, за которым поместилась бы целая семья. За окном дятел деловито долбит сосну. — Я слушаю, — Лена обхватывает горячую чашку ладонями. Юля поднимает глаза и вдруг смотрит прямо, жёстко, без прикрас. — У меня рак. Обнаружили месяц назад. Щитовидка. Сделали операцию, сейчас всё чисто, анализы хорошие, но я на таблетках и… в общем, было страшно, Лен. Было так страшно, что я, блядь, пересрала всё на свете. Я лежала в палате после операции, шея зашита, говорить больно, трубки торчат, и думала: ну и ради чего я потратила последние пятнадцать лет? Ради обид? Ради гордыни? Ради того, чтобы доказать, кто из нас круче? И знаешь, что я поняла? Лена молчит. Её сердце колотится где-то в горле, горячий ком подступает к глазам. Она видела всякое, знала о старых Юлиных проблемах со связками, но слово «рак» обрушивается ледяным душем. — Я поняла, что из всех людей на этой планете только ты была моим настоящим домом. Не в романтическом смысле, бля, не начинай. В человеческом. Вот этим вот самым родным, с которым не надо притворяться. С которым можно проснуться в четыре утра с опухшей рожей, и тебе не стыдно. Который слышит твою интонацию в телефоне и уже знает, что случилось. И я всё это проебала. Ради чего? Ради эго, ради чужих советов, ради того, чтобы кому-то что-то доказать. Она замолкает, отворачивается к окну, и Лена видит, как подрагивают её плечи. Юля не плачет — Юля Волкова вообще не плачет на людях, — но сейчас она очень близка к этому. Лена поднимается. Медленно, не разрывая зрительного контакта, обходит стол, садится рядом. Её пальцы накрывают Юлину ладонь, лежащую на столешнице. Та вздрагивает, но руку не отдёргивает. Кожа у неё горячая и чуть шершавая. — Ты дура, Волкова, — тихо, почти шёпотом говорит Лена. — Ты правда думала, что я не приеду? Ты правда думала, что я смогу тебя забыть? Ты же — часть меня. Как орган. Как лёгкое. Даже если ты меня бесишь, даже если мы не разговариваем годами, это ничего не меняет. Ты есть, и пока ты есть, я дышу. Юля медленно переворачивает ладонь, переплетает их пальцы. Молчит. Потом подносит Ленину руку к своим губам и коротко, почти невесомо целует костяшки. От этого простого, почти целомудренного жеста у обеих перехватывает дыхание. Они пьют кофе, и разговор течёт уже легче, свободнее. Юля рассказывает про операцию, про сына, который вымахал под два метра и хамит басом, про свою жизнь в отшельничестве. Лена — про студию в Лос-Анджелесе, про новый проект, про то, как скучает по русской бане и квасу. Они смеются, перебивают друг друга, как раньше, и напряжение, копившееся десятилетиями, понемногу растворяется в летнем воздухе. — Останешься на ночь? — спрашивает Юля, когда за окном уже сгущаются сумерки, а пустая бутылка текилы стоит на краю стола. — У меня гостевая наверху, бельё свежее. Или… — она запинается. — Или? — Лена наклоняет голову, и в этом движении проскальзывает та самая, старая «татушная» провокация, смесь вызова и флирта, которую они когда-то оттачивали перед камерами, пока это не стало их второй натурой. — Или оставайся в моей спальне. Места много, кровать два на два, клянусь, приставать не буду, — Юля поднимает руки в шутливо-оборонительном жесте. — А если я буду? — тихо, почти в никуда, роняет Лена. И в комнате резко меняется атмосфера. Это не наигранный сценический лесбийский подтекст ради эпатажа. Это два зрелых человека, пережившие каждый свою порцию боли, одиночества, разочарований, и вдруг осознавшие, что тот самый магнит, что притянул их друг к другу ещё угловатыми подростками на кастинге, никуда не делся. Он просто спал, заваленный мусором обид, как старая плёнка, которую забыли в коробке. А сейчас кто-то нажал на «play». Юля встаёт, делает шаг к Лене. Они почти одного роста, глаза в глаза. Юля поднимает руку и очень осторожно, словно боясь спугнуть, касается кончиками пальцев скулы Лены, ведёт ниже, к шее, к ключице, где тонкая цепочка с кулоном. — Ты понимаешь, что если мы сейчас это сделаем, обратно дороги не будет? — голос Юли садится до опасного, грудного шёпота. — Я не смогу просто трахнуться и забыть. Не с тобой. Слишком много всего. Слишком. — А кто говорит «забыть»? — Лена перехватывает её руку, прижимает ладонь к своей груди, туда, где сердце колотится так, что, кажется, слышно во всём доме. — Я приехала не за тем, чтобы забыть. Я приехала, чтобы вспомнить. Первое касание губ — осторожное, почти робкое. Как будто они целуются впервые, а не после сотен репетиционных и сценических поцелуев, не после тех нескольких тайных, украденных у реальности ночей в начале нулевых, когда всё это ещё не было бизнес-проектом, а было настоящим, дрожащим, пульсирующим чувством. Но сейчас всё иначе. Сейчас нет камер, нет продюсера за дверью, нет необходимости «держать марку». Есть только они. Поцелуй углубляется. Юля первая осмеливается разомкнуть губы, провести языком по нижней губе Лены, и та отвечает мгновенно — жадно, требовательно, будто пытаясь наверстать упущенные годы. Руки начинают жить собственной жизнью: Лена запускает пальцы в Юлины волосы, вытаскивает заколку, и тяжёлые тёмные пряди рассыпаются по плечам. Юля тянет вверх край Лениной шёлковой блузки, прохладные пальцы ложатся на горячую поясницу, оглаживают позвонки, и от этого прикосновения по телу бегут электрические разряды. — Наверх, — выдыхает Юля в перерыве между поцелуями. — Давай наверх. А то мы тут весь лес перебудим. Они поднимаются по лестнице, не прекращая касаться друг друга, и это походит на медленный, пьяный танец. Ступеньки скрипят под ногами, свежий сосновый воздух проникает через открытую мансардную форточку. Спальня — просторная, с панорамным окном на лес и огромной кроватью, застеленной белым льняным бельём, как в дорогом загородном спа. Юля щёлкает выключателем, но Лена качает головой: — Оставь. Хочу видеть тебя. Настоящую. Юля замирает. В неярком синеватом свете летних сумерек её лицо кажется вырезанным из мрамора — прекрасным и немного инопланетным, как тогда, в клипе «Я сошла с ума». Только теперь в глазах нет девичьего задора — там океан боли, мудрости, страха и нежности одновременно. — Я постарела, — тихо говорит она. — После операции шрам на шее остался. Уродливый. — Покажи. Юля медленно стягивает футболку через голову. Остаётся в чёрном кружевном бюстгальтере. На изящной шее, чуть ниже кадыка, багровеет тонкая горизонтальная полоса — ещё свежая, но уже заживающая, свидетельство хирургического вмешательства. Лена делает шаг ближе, касается шрама губами — бережно, едва дыша. Целует вдоль всей линии, чувствуя, как Юля вздрагивает и задерживает дыхание. — Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видела, — говорит Лена. — И этот шрам — не уродство. Это доказательство того, что ты жива. Что ты здесь. Со мной. Юля всхлипывает. Коротко, сдавленно, и тут же зло смахивает слезу тыльной стороной ладони: — Вот сука, довела. Я же не плачу никогда. — Знаю, — улыбается Лена. — Иди ко мне. Они падают на кровать ворохом спутанных одеял и обнажённой кожи. Лена оказывается сверху, нависает над Юлей, упираясь коленями в матрас по бокам от её бёдер. Она расстёгивает застёжку чужого бюстгальтера, освобождает грудь, накрывает ладонями, чувствуя, как твёрдые горошины сосков упираются в центр её ладоней. Юля стонет сквозь зубы, выгибается навстречу. — Боже, Ленка… сколько лет я не чувствовала ничего подобного… — её голос срывается, переходит в хрип, когда Лена припадает губами к её груди, обводит языком ареолу, слегка прикусывает, тут же зализывая. Всё происходит в каком-то полубезумном, лихорадочном темпе, но вместе с тем каждая секунда растягивается в вечность. Они сбрасывают оставшуюся одежду, путаясь в молниях и швах, пока наконец не остаются полностью обнажёнными друг перед другом — открытыми и уязвимыми. Лена скользит вниз, целуя живот, тазовые косточки, внутреннюю сторону бёдер. Юля запускает пальцы в её светлые волосы, направляет, и когда горячий язык касается самого чувствительного места, она вскрикивает — громко, откровенно, никого не стесняясь. Лена знает, что делает. Их тела помнят то, что головы давно вытеснили. Помнят ритм, помнят отклик. Она ласкает Юлю языком и губами, то проникая внутрь, то возвращаясь к клитору, задавая тот самый медленный, сводящий с ума темп, который когда-то был их личным, никому не ведомым кодом. Юля дышит часто, сбивчиво, её бёдра двигаются навстречу, а с губ слетает бессвязный шёпот — смесь мата и имён. — Лена… Лен, пожалуйста… не останавливайся… ещё… да, вот так… Оргазм накрывает Юлю мощной, сметающей волной. Она выгибается дугой, тело дрожит крупной дрожью, из горла вырывается долгий, гортанный стон, похожий на рыдание. Лена не прекращает ласк, пока не чувствует, как напряжение уходит, сменяясь вязкой, тягучей истомой. Она поднимается, ложится рядом, прижимается всем телом, и они лежат так несколько минут, слушая, как за окном шумит лес и остывает дом. — Я люблю тебя, — произносит Юля в потолок, когда дыхание выравнивается. — Всегда любила. Как ебанутая. Даже когда ненавидела — всё равно любила. Ты — моя болезнь, моё лекарство, моё всё. — Я знаю, — Лена целует её в плечо. — И я тебя. Хватит бегать, Юль. Я устала. — Я тоже, — Юля поворачивается на бок, заглядывает в глаза. — Оставайся у меня. Завтра. Послезавтра. На сколько хочешь. Уедем в Питер, к твоим, или вообще к чёрту на рога. Только не исчезай больше. — Не исчезну, — обещает Лена. — Но сейчас, — она лукаво улыбается, и в этой улыбке просыпается прежняя, озорная Катина, которая когда-то первая поцеловала на сцене растерянную Волкову, переиграв сценарий. — Сейчас моя очередь. Я тоже хочу, чтобы ты меня… вспомнила. Юля рычит что-то неразборчивое и перекатывается, меняя их местами. Теперь она нависает сверху, её волосы падают шёлковым занавесом, отгораживая их от всего мира. — С удовольствием, — мурлычет она, и в этом голосе слышится металл. — С огромным, блядь, удовольствием. И ночь продолжается. Она становится историей — уже не про группу, не про шоу-бизнес, не про «образ». А про двух женщин, которые потеряли и нашли друг друга заново. За окном постепенно светлеет небо, птицы пробуют первые голоса, а в доме, пропахшем кофе, текилой и любовью, две бывшие «татушки» спят в обнимку, не выпуская друг друга из рук. Завтра будет новый день. Трудные разговоры, может быть, слёзы, ссоры по привычке, но это всё завтра. А сегодня — только они. Настоящие. Живые. В настоящем времени