Годжо Сатору и Т/И. Юности говорим нет.

— Как ребёнок может жить тут?! — Всё скоро наладиться, послушай! Двадцать первый век не за горами! — Мы можем встретить его в другой стране! Где безопасно, — она развернулась, громко ступая по комнате, а затем ещё бросила через плечо: — И тем более раньше всех других стран! — Ну чего ты так боишься? — Да потому что я не хочу вести своего ребёнка в садик и бояться, что нас в подворотне из.. — Тс-с-с. Дети всё запоминают. — Да, точно… Просто… — громкий вздох, а может быть, и всхлип, — я хочу спокойной жизни для ребёнка. И эти ее чудики… Она так часто о них говорит, что я сама начинаю верить и сомневаюсь, что это плод детского воображения. … Пожалуйста… Давай уедем. Те знакомые в Токио. Я писала им о Т/И… Они сказали, что в Токио и Киото есть школы… что там… таких, как она, не гонят… Мне до сих пор снятся кошмары… я в ее возрасте гуляла с подружкой. Я тогда не понимала, почему волк такой большой, почему у него фиолетовые отростки… Я думала, что я всё придумала, а потом проходила кучу тестов, сеансов, чтобы мне сказали, что я здорова, нет никаких психических отклонений. Но я-то это видела лишь единожды, а она… — вытирает щеку. — Я хочу как лучше. Да ты ведь и сам говорил, как там спокойно, тихо, буддийские храмы… Пока она не пошла в школу. Переедем. Найдем работу. А к четырнадцати она поступит в колледж тот! — … — тяжелый вздох. — Хорошо. Хорошо, я понял и помню… — Мгу… — Ну иди сюда. — подходят друг к другу и обнимаются. — Надо ее уложить спать… — Я проверю. — Да… Слышатся более тяжелые шаги. Отползаешь от двери ближе к телевизору, делая вид, что смотришь «Ну, погоди!» всё это время. Из телевизора доносится: «— Расскажи, Снегурочка, где была! Расскажи, Снегурочка, как дела!» … Потом тебя окликивают, подходя сзади. — Хэй, полуночник, всё мультики смотрим? Киваешь. — А спать? — У меня под кроватью монстр. — … Всё в порядке. Я его прогоню! Давай, показывай, где там этот негодяй. Хоп! — в мгновение ты взлетаешь вверх на его руки. Тебя несут в твою комнату, вы вместе садитесь напротив кровати, смотря под неё. — Ну где? — Вон там, — указываешь пальцем на темно-зеленого червяка с глазами как у улитки и маленькими зубами в недовольной гримасе от фонарика. — Я никого не вижу. — Но он есть! — ты недовольна. — Ха! — делает ещё более недовольную и смешную гримасу, что либо удивляет, либо пугает червяка. Он забивается в угол. — Всё, этот невидимка тебя не тронет. Ложись спать. Тебя снова ловят на руки и кладут в кровать, накрывая тяжелым одеялом. — Ты в плохом настроении. — Что? Нет, ха-ха! А вокруг него голубо-бирюзовый свет хоть и прессовано, но больше обычного выплывает из него. — А я вижу. — … Просто мы обсуждали некоторые дела. Возможно, нам придётся переехать скоро. Далеко-далеко! — Почему? — Там очень безопасно. Люди вежливые, парки красивые… Тебе понравится там. — тебя целуют в лоб и треплют по волосам, вжимая в подушку. — Всё, спи. Дорога будет долгой, набирайся сил. — Угу. Он идёт, чтобы выключить лампочки и выйти из комнаты. — А внутри тебя течет что-то? — А? Ну… кровь, наверное? Что ты имеешь в виду, солнце? Смотришь на свои ручки. От всех людей… исходит голубо-бирюзовый свет. Около школ и больниц его много… даже можно не смотреть. А ты… он внутри тебя. Не болит и не зудит. Просто он там есть. Течет вместе с тобою. — Ничего. Доброй ночи. — Доброй ночи, заинька. На ночь тебе улыбаются. Устало, но широко. А тремя днями позже в доме уже снова громко, но теперь от сборов. — Лекарства? Ты положил лекарства? — Да, всё взял. Базовые во внешний карман. — Детские вещи? — Надо пижаму Т/И сложить. — Я разбужу её. Оглядываешь комнату. Все твои вещи в коробках или чемоданах. Коробки, судя по её разговорам с какими-то людьми, привезут позже. Комната неприятно пустая. Набитые картонные ящики стоят только с одной стороны, и если бы и их не было, или просто встать спиною к ним, или вынести их за дверь, то кажется, здесь и не жил никто вовсе. Слышишь быстрые шаги. Твоя дверь открывается. Притворяешься спящей. Зачем — да просто так. Не хочется всего этого. — Т/И. Малыш, вставай. — Мм… — Мы на самолёт опоздаем. — Не хочу никуда ехать… — Тебе там понравится. По твоим волосам проводят нежной рукой. — Все вещи собраны. Осталось твою пижамку упаковать и белье с кровати снять. Вчера мы уж не стали. — А кассеты с мультиками? — Их тоже взяли… Давай, Т/И. Всё будет хорошо. С тебя осторожно стягивают одеяло. Вынимают из кровати. На край кладут одежду переодеться. Переодеваешься. Пижаму берут и утрамбовывают в чемодан. — Ключи? — У них всё есть. Всё привезут. — Остальное я тоже уладил. Выходим? — Я зубы не почистила, — говоришь ты. И живот урчит. — Мы уже убрали щетки. А покушаем в аэропорте. Или уже в самолете. — Угу… — неважно киваешь. — Так, проверяем ещё раз: газ, свет, вода… — Мы разве не перекрыли всё? Они ходят по дому и всё ещё раз проверяют. Ты тоже. Возвращаешься в комнату и проверяешь монстра. Он сидит калачиком в самом угле. — Мы уезжаем. И больше с тобой не увидимся. Пока. Тебе не отвечают. Как грубо. Тянешь руку. Дотрагиваешься. « ᔕᒪᒪᗪᒪน໓คຟ !» — издает звук проклятие. Вдруг рука словно раскрывается, вены напрягаются, а сквозь тебя пробивается этот голубо-бирюзовый свет, только не он как от всех других, как от школ, как от больниц, только мерзкий, концентрированный, прямой, тугой, упрямый — больно! Ты одергиваешь руку, всё вокруг вертится и наклоняется, а ещё темнеет. Ковёр всё ближе и ближе, который они решили не забирать, не окутает бок твоего лица. И что-то одновременно тёплое и холодное, непременно металлическое вытекает из носа. И тошнит. … — Т/И! Фух… Ты нас напугала. — она убирает нашатырь и вставляет тебе ватку в ноздрю. — Что случилось? — Я монстра коснулась. Они переглядываются. — Всё, идём, и так засиделись! — говорит кто-то из них, беспокоясь вовсе не о времени. Он тебя берет на руки, потом передает ей. Потом вы на улице, колеса чемодана стучат по асфальту. — О, уезжают эти, психически… Квартиру продают? Хн, теперь ещё рабочие каждый день будут тут ошиваться, вещи их таскать… — слышишь за спинами него и неё голоса соседей. От соседей много голубо-бирюзового света. Если поглотить его, то будет ли ещё хуже? Затем вы в такси. И в итоге ты ешь что-то очень вкусное «на долгую дорогу», сидя на тех скамейках специальных, пока она просит тебя повторить некоторые слова, которым учила тебя последние два месяца. — Давай начнем с вежливых слов. «Здравствуйте». — Konnichiwa. — «Извините». — Gommennasai. — «До свидания». — Sayōnara. — Умница! Давай дальше. Как указать на что-то? — Kore. — А как будет друг? — М… Tomodachi. — Еда? — Gohan. — А как согласиться? — Hai. — Давай дальше.. — Onaka ga suita. — Ты сказала «Я хочу есть» и показательно откусила, чтобы от тебя отстали. — Хахахаха!! — она громко смеется. Ты редко слышишь, чтобы она так смеялась. Ты перестала жевать и просто смотришь на неё. Она такая красивая. — Т/И! Хорошо, кушай. Ты всё знаешь, не пропадешь. — Она вытирает слезинку из уголка глаза. — А как сказать «я тебя люблю»? — Ну-у… Там много вариантов! Если ты говоришь лучшему другу или родителю, то «Daisuki». Другие варианты.. — Daisuki. Она нежно улыбается. Так нежно, что и тебя наполняет нежностью. Тебя переполняет. И вокруг неё пропадает весь голубо-бирюзовый свет. Тебя целуют в лоб. — Я тебя тоже, очень daisuki. — А ещё есть, — продолжает за неё он, — aishiteru. Это для серьезных отношений. — Он поворачивается к ней, наклоняется , подходит ближе и целует в щеку около челюсти. — Aishiteru. — Xax… baka… Aishiteru. Теперь вокруг него тоже нет этого света. — Есть ещё один вариант. его правда очень редко говорят… Особенно застенчивые японцы. «Tamashii ga koishiteiru». Это значит, что ты любишь человека так сильно, что он уже как часть твоей души, что без него всё болит. Ну, не совсем так… Короче: ты любишь человека на таком уровне, что это уже выходит за переделы обычной романтики. Если тебе так японец скажет, бери его с руками и ногами, он тебя в жизни не бросит. — Может, и на руках носить будет. Ой, наш самолёт! Можно уже идти! — Точно! Так, Т/И, вместо того японца я тебя поношу. Тебя снова берут на руки. Чемоданы скребутся колесиками, словно шарики по бильярдному столу. А вскоре вы уже в самолете. А вскоре вы взлетаете. Вокруг них снова много голубо-бирюзового света. Он сидит, стиснув челюсти, прикрывая глаза. Она плачет. Негромко. Незаметно всхлипывает. Они уже скучают. Вернетесь ли вы сюда когда-нибудь вообще? Остановки. Пересадки. Взлеты. Посадки. Вы спускаетесь с самолета и идете по аэропорту. Все тихие, никто не кричит. Много ровных очередей. И очень много голубо-бирюзового света. И эти червяки. Лезут ото всюду. Разные цвета, формы. Один, очень большой, сидит на крышах и столбах с объявлениями. — Вот, Т/И, наш новый дом. — Тут столько монстров! Они оба останавливаются, и, словно в автобусе, ты шатаешься в руках. — Они повсюду, смотрите! — … — … — Нам нужно скорее добраться к новой квартире, а потом к знакомой и позвонить в техникум. Даже если это дорого. — Понял. — Что такое техникум? — Школа. Просто школа. Идём. Они оба продолжат идти. Добро пожаловать в Японию. ✦ / ✦ — Мама-а-а-а! Маааам! Ма-а-ам! — Годжо-сама, нам нужно идти! — Я хочу остаться с мамой, старый придурок! — Следи за языком, Годжо-кун, — она говорит. Кто такой Годжо?.. Я Сатору, мама, я САТОРУ!! — и учись старательно. — Не разочаруй нас, Годжо-кун. — Папа!! Их спины поворачиваются. Они оба становятся маленькими. Дом маленький, забор маленький, деревья становятся маленькими, а другие большими. Дорога спереди становится шире, а сзади уже. Я хочу домой. Я хочу к ним! — Отпусти меня! Ненавижу тебя! — мою руку стискивает его рука, сильно, сильно! — Мне больно, идиот! — Не трогай меня!! — Не хочу, чтобы меня трогали! Только мама может! Только папа может! А ты старый ублюдок! — Отпустите меня!! — небо становится дальше, а земля ближе. Я не вижу землю, но земля видит меня. Я чувствую её: мне холодно, а ещё эта голубо-бирюзовая с фиолетовым хрень жужжит сквозь камень моста. Чувствует ли меня земля? Не трогайте меня, не касайтесь! — Годжо-сама, встаньте, пожалуйста. — Никуда не пойду, — эта штука, из-за которой поесть нормально не получается, не включается! — Это неподобающее поведение для сильнейшего. — СИЛЬНЕЙШЕГО — — Чего?.. — Годжо-сама, Вы унаследовали Бесконечность и Шесть Глаз. Вы первый, кто сделал это за четыреста лет. — Какие нахрен шесть глаз! У меня всего два! Раз — два! — сначала моё правое веко закрывает правый глаз, потом левое веко закрывает левый глаз. — Закройте оба глаза. — Чего?! — Годжо-сама. Я закрываю глаза. Потом какой-то звон. Красный звон приземляется на снег на земле со стороны моей спины. — Какого цвета предмет сзади Вас? — Красный! Отстань! — Откуда Вы знаете? — Знаю и всё! — Поэтому и Шесть глаз. Можете открывать. — И без тебя знаю, пень. — Я открываю глаза. Этот пердун заходит за меня и поднимает какой-то брелок красного цвета. — Смотри. Это проклятый артефакт в виде брелока. Он полностью наполнен проклятой энергией. И он полностью красный. И проклятая энергия подчеркивает его цвет. Но ты ведь не видел этого предмета никогда ранее, так? Теперь поймите, Годжо-сама, чтó Вы можете, если постараетесь. От Вас многого ждут. — Я хочу к родителям. — Вы там больше не нужны. Я хотел заорать, но вышло только сдавленное «А?..». — Все упражнения, которые Вы делали последние месяца, были для того, чтобы понять, какие техники Вы получили. Мы выяснили, что Вы очень сильны, если обучить Вас пользоваться Вашими способностями. Вы нужны как маг, как сильнейший. С Вашими силами Вы сможете защитить всю Японию. Тут Вы нужны. Там, — его палец указывает на мой маленький дом, — нет. Теперь давайте идти наконец, Годжо-сама. — Его рука хватает мою, но я уже не чувствую боли. — В смысле там я не нужен?.. — Ваши родители отдали Вас на обучение. — А если я стану сильнейшим, я буду им нужен? — Вы будете нужны в принципе. — Я ИМ буду НУЖЕН? — Не знаю, Годжо-сама. Вряд ли они будут нужны Вам. Вам вообще никто не будет нужен. Ведь Вам дарована невероятная сила. — меня продувает какой-то сквозняк. Мои щеки горят. По ним течет лава. На мне останутся ожоги. Не существует ничего, кроме вопля. Моего вопля. Я ничего не слышу. Наверное, он что-то говорит. Я не слышу. Я не вижу. Мою руку сжимают. Я не чувствую боли. Ни тогда, когда сажусь в машину, ни тогда, когда иду к другому дому, а на меня сзади пялится мужик со шрамом на губе, ни тогда, когда вхожу внутрь, и за мной захлопываются двери