ты — нечто

страдания приживаются, страдания вызывают привыкание, только выбор в одном — будешь ли ты страдать? на улице становится невыносимо холодно и от этого хенджуну хочется только плакать, ну или вообще никогда не существовать: быть чем то бесполым, не имея тела и оболочки, как что то недосягаемое и невозможное, как пространство в космосе. в целом, терпимо.  в целом, он прокручивает эту фразу с сознательного возраста. он не желает страданий — его натура создана, чтобы страдать, его судьба была написана для вечных катастроф, и куда бы он не пошел — его ждали проблемы. или он их сам создавал, просто своим присутствием. когда на светофоре горит красный, становится не по себе, ведь мозг невозможно контролировать, или возможно, но запредельно сложно. никто не знает, что может случиться с тобой в эти секунды до зеленого: может, ты упадешь прямо лицом в асфальт, чтобы оно стало ничем, а может, ты пройдешь несколько шагов, чтобы какая нибудь машина зажала тебя в этот асфальт, делая твое тело ничем. ты — ничто или нечто? хенджун идет на зеленый. его не колышет завтра.  он живет этим моментом, но, на будущее, если все же найдет кого то жутко странного, такого же, как он — можно сымитировать суицид. тот, кто не испугается этой идеи. но правда, нет ничего романтичнее, чем умереть рядом с человеком, который тебе не то, чтобы нравится, а ты хочешь быть с ним настолько близко, что никакое тело и никакой половой акт не поможет прочувствовать себя в другом.  никаким образом больше нельзя раствориться в чужой душе, кроме как лечь рядом с ним одновременно, как покинуть этот черствый мир, в котором только и существуют жалкие существа (люди) и тот факт, что ты входишь в их число, заставляет тебя задыхаться от нехватки кислорода, от осознания, что они касаются тебя (пусть случайно, но хенджун готов содрать с себя кожу, неужели, его не видят) и оставляют отпечатки повсюду. чего то более уникального, чего то более странного вне общественных рамок ты нигде не найдешь и остается только ждать, надеяться на то, что ты найдешь свою душу. джисок убивает людей.  он делает это, безусловно, красиво и невероятно завораживающе. он делает это чисто. когда он наклоняется запредельно близко, когда его руки еще сжаты на чужом горле, когда он не сразу отпускает, проверяя, насколько далеко может зайти, и только потом поднимает голову, с лицом в чужой темно-красной жидкости — к нему хочется прикоснуться, почувствовать теплую кожу и убедиться в том, что он реальный. его большие глаза обретают уверенность, явное восхищение и блеск, который не увидишь у обычных прохожих, улыбающихся тебе в лицо. когда он сидит на теле полуживого парня, когда он смотрит этими глазами в чужие так проницательно и с таким наслаждением, что хенджун, будь на месте этого бедного, точно бы расплакался от счастья и безвыходности одновременно.  когда руки джисока вновь обхватывают шею и душат. — ты мне никогда не нравился, ли джуен, — душат медленно, что постепенно в глазах у очередного парня его лицо становится темнее, пока совсем не расплывается в нехватке воздуха. руки жертвы лишь вжимаются в ткань его одежды и джисок клянется — это то, ради чего он убивает. ощущение чужой жалости и слабости, слезы от его рук и ударов, лицо трупа, что видит перед собой — он в эйфории, от этого пробегаются мурашки и сердце бьется быстрее от синяков на чужом теле. ему нравится, когда от него зависят, нравится, когда его нездорово любят. нравится убивать тех, кто мешают ему и хенджуну. но, например, хенджуну бы понравилось быть убитым руками джисока. например, хенджуну бы понравилось, если бы это были его руки. если бы он смотрел также внимательно, пока становится невозможно дышать. тело ещё не остыло. в комнате становится странно тихо.  джисок не встает. он остается рядом: ему правда некуда спешить, или понятие о времени стирается — от девиантности или сильной привязанности, а, возможно, все сразу. хенджун сначала смотрит на пол.  на руки. на него. что то внутри ломается, таким противоречием давит на виски, кровь разливается в груди, что хан на секунду теряет рассудок. на деле — это не первый раз. и, возможно, из за этого только хуже. он знает, на что именно смотрит. и всё равно не отводит взгляд. но джисок чувствует это. конечно чувствует. он приспособлен настолько, что может определить весь спектр эмоций человека только по лицу. даже если сам человек не может понять, что испытывает. особенно по лицу хенджуна, изученного настолько, что он знает каждую родинку наизусть, закрытыми глазами. он знает его взгляд, он видит всю его тревожную, неуверенную душу. медленно поднимает голову, и в его глазах появляется та самая искра, которую хенджун хотел бы увидеть в свои последние секунды жизни, когда нужда в том, чтобы только плакать, страдать, задохнуться и, наконец, умереть. — и ты все равно смотришь, — джисок говорит негромко, от этого все принципы и общепринятые нормы совсем разрушаются, стираются в голове хенджуна, становятся самым не важным в этой жизни. хенджун не отвечает. но этого и не нужно. потому что это истинна. а пауза затягивается. слишком длинная, чтобы быть случайной, но слишком короткая, чтобы снова начать говорить. джисок чуть склоняет голову, рассматривает его заново и от этого у хенджуна дрожь в руках, кровь к щекам приливает, но почему то так приятно ощущать этот взгляд, полный одержимости и чего то необъяснимо странного снова на себе. граница, которая и так уже была стерта — исчезает окончательно. хенджун делает вдох. ему не хочется теряться в этих скучных и однотипных людях. ему не хочется жить среди них. ему не хочется уходить.  этого хватает сполна. когда он снова поддается другому, когда он так нежно прикасается, что не скажешь по только что совершившемуся убийству, когда прижимается носом в шею, когда они оба в крови, хан чувствует себя понятым и счастливым больше, чем когда либо.  и когда квак сначала находит его запястье, проводит пальцами, до жути нежно, и только потом — одним движением ломает его — у хенджуна сносит крышу. боль сильная, но настолько приятная, что он вздрагивает, закусывает нижнюю губу и становится слишком хорошо от осознания, что джисок делает это с ним и только с ним. хенджун не любит прикосновения.  он любит смысл прикосновений. это исповедь, что то недосягаемое, что нельзя назвать простым, потерявшим ценность словом «любовь».  но он любит его прикосновения.