Silence.

      Он вернулся в Снежную один.       Поезд прибыл на вокзал затемно, и Феофан вышел на перрон, когда метель уже бушевала вовсю. Снег больно хлестал по покрасневшему лицу, забивался в воротник шубы, таял на щеках, смешиваясь с горячей влагой, что текла из глаз. В Снежной было холодно всегда, но сейчас мороз проникал под кожу, ломил кости, забивался в легкие, заставляя каждый вдох отдаваться жгучей болью в груди. Панталоне продолжал идти вперед, не видя дороги. Вокзал был пуст, разве что редкие фигуры на дальних концах платформы постепенно растворялись в белой мгле. Его никто не ждет и никто не встретит. Не сожмет руки в своих, пытаясь отогреть, не назовет излишне сентиментальным, утирая его лицо от слез платком с нарочито показной грубостью. Впервые за всю свою жизнь он не хотел возвращаться, зная, что там его будет ждать лишь пустота.       Он провел пальцем по обручальному кольцу. Тонкое, с выгравированной внутри надписью — единственное, что осталось от настоящего Зандика спустя несколько веков, кроме воспоминаний. Он носил его больше трехсот лет. С тех пор кольцо покрылось сетью едва заметных царапин, несмотря на то, что Панталоне берег его, как зеницу ока, оно трижды ломалось по шву, один раз сползло с пальца в ледяную реку и кануло на дно — его искали почти три дня с десяток лучших дайверов. Каждое утро, просыпаясь, он проверял, здесь ли оно, на месте ли, не слетело ли во сне.       Смерть Зандика, а спустя года и его сегментов, была официально зафиксирована в журнале как «потеря при исполнении». Для всего остального мира — просто очередная смерть одного из Предвестников; да, грустно, но их работа предполагала риски. В Снежной смерть была обыденностью. Но никто не заметил, а может, и не хотел замечать, что вместе с Дотторе умерла и часть Феофана. Та часть, что еще умела чувствовать, улыбаться по-настоящему, ждать и верить, что вечером можно будет прийти домой и упасть в чужие объятия, и это будет самым главным и самым желанным событием за день.       Дом перестал быть домом в человеческом понимании. Там все еще была роскошная мебель, все необходимое для комфортной жизни и даже чуточку больше, но не было души и тепла, не было больше того, ради кого Феофан хотел возвращаться.       По особняку до сих пор были раскиданы их вещи. Очки, записная книжка с каракулями ребенка, блокнот с набросками, принадлежащий кому-то постарше, изрисованный вдоль и поперек набросками обнаженного Панталоне в постыдных позах. И еще множество иных предметов: от валяющихся халатов до брошенных впопыхах инструментов. Он брал их в руки и сразу же убирал обратно. Не мог смотреть. Не мог выбросить. Они лежали там, как немые свидетели того, что у него было, и того, что он потерял. И каждый раз, когда его взгляд падал на эти вещи, он чувствовал, как нож в очередной раз поворачивается в груди.       Он почти перестал спать по ночам. Он боялся закрыть глаза, потому что знал — может не открыть их снова. Сердце постепенно сдавало. Он знал, что не поможет ни покой, ни лекарства, ни пересадка. Ничего не поможет — старость, что он искусственно откладывал сотни лет, постепенно настигала его. Он ждал конца. Не потому что хотел умереть, а просто потому что ничего другого ему не оставалось.       Он пытался найти преемника. Сидел на собеседованиях, слушал, как они говорят о деньгах, контрактах, о росте Снежной. Не подходил никто. Выдержали бы месяца два в лучшем случае, но после настали бы темные времена для народа.       Внутри него жила ненависть. Ко всем. К этому миру, который продолжал существовать без него. К богам, что забрали его. К себе — за то, что не успел, не смог найти в себе силы отговорить. За все те вещи, что не сказал из-за глупого страха осуждения или стыда. За то, что позволил времени уйти сквозь пальцы. Он ненавидел свою беспомощность, ненавидел слезы, текущие по щекам в ночи, когда никто не видел, ненавидел дрожь в руках и страх перед смертью. Не перед болью — перед тем, что там, после нее, ничего нет. Он умрет, и это будет концом. Точкой, после которой уже ничего не будет. Не будет чувств, надежды и сжигающей изнутри любви.       Он хотел бы верить, что это не конец. Что где-то там, за границами мира, есть место, где они снова встретятся. Где он сможет высказать ему все, что не успел при жизни, рассказать о всех своих чувствах и самых глупых обидах. Что конец одного пути станет началом для другого. Что он закроет глаза навсегда в этом мире, а откроет в другом, там, где Зандик уже ждет его. Раньше Панталоне смеялся над такими мыслями. Над религией, над верой в загробную жизнь, над всеми этими сказками для слабых, не умеющих принять жестокость реальности. Но сейчас он держался за них, как утопающий за соломинку. Он хотел в это верить. Это была его последняя надежда, мысль, от которой убитый горем мозг мог хотя бы ненадолго успокоиться и сосредоточиться на насущном.       Смерть Дотторе была слишком быстрой. Он ведь даже не успел попрощаться должным образом. Не успел сказать, что любит. Не успел попросить прощения за все те вечера, когда он уходил в свои контракты и цифры, когда не замечал, что тот стоит рядом и ждет, когда он поднимет голову. Он думал, что время есть. Оно всегда было, ведь Зандик сам обеспечил им вечность, да? Как же он ошибся. Он прокручивал в голове их последний разговор, перебирал в голове слова, которые хотел бы сказать вместо проклятого “прощай”. Сотни слов. Тысячи. Они горели в горле, но выхода не находили.       Панталоне встал с кресла и подошел к окну, уперевшись лбом в холодное стекло. Скоро все это закончится. Его тело уже не выдерживало: каждый день, каждая сигарета и глоток алкоголя приближали его ко встрече со смертью. Страх перед ней маячил где-то там, на фоне. Куда больший ужас наводила на него мысль, что, умерев, Панталоне не встретит его там. Что это был просто конец. Тишина, которая будет длиться вечность. Он думал об этом, и ему становилось тошно. Пустота, в которой он навсегда останется одинок. Мысли были тяжелыми, давящими, как и этот снег за окном, что все падал и падал, не собираясь останавливаться.       Он смотрел на свое отражение в стекле, пытаясь найти в нем хоть что-то, что напоминало бы того человека, которым он был раньше: сияющим, довольным жизнью, тем, кого можно было бы по праву назвать счастливым в своем браке. Но находил только бледное, осунувшееся лицо с потухшими глазами и седыми прядями на висках. Когда они появились? Он и не заметил.       Панталоне медленно выдохнул, оставляя на стекле мутный след. Где-то в там, за окном, за этой метелью и черной бесконечностью, он чувствовал его присутствие. Он не знал, правда это или нет, может, он просто терял рассудок. Но он безумно хотел верить. Хотя бы в эту детскую мечту.       Он отошел от окна и, пройдя через коридор в гостиную, сел на диван. Перед ним на столике стояли два бокала. Один — с вином, его любимым, темным и густым, привезенным из самого Мондштадта. Второй — пустой. Немного поразмыслив, он налил алкоголя и в него, поставив перед пустым креслом. Долго смотрел на него, на то, как в стекле отражается тусклый свет свечи. Как будто кто-то должен был взять этот бокал. Как будто кто-то должен был сесть напротив и поднять тост за что-то. За новый контракт. За их союз. За то, что они еще есть. Но бокал оставался нетронутым.       Он ненавидел этот дом. Каждую стену, каждый предмет мебели, каждую вещь, которая напоминала о нем. Но не мог уйти. Не мог выбросить, не мог сжечь, не мог не возвращаться. Потому что это все, что у него осталось, и он держался за это, как за единственную нить, которая еще связывала его с реальностью.       Панталоне взял сигарету. Долго крутил ее в пальцах, не зажигая. Потом чиркнул зажигалкой. Огонь вспыхнул, осветив его лицо, на секунду вернув ему жизнь. Он затянулся, чувствуя, как дым обжигает горло, как он заполняет легкие, как вместе с ним уходит часть боли. Выдохнул. Дым смешался с темнотой и исчез.       Он поднял бокал. Взглянул на пустое кресло, пустую комнату и, тяжело вздохнув, прошептал в тишину единственное, что оставалось:       — Жди меня, моя любовь.       Слезы текли по щекам, капали на стол, катились по ладони. Он не вытирал их. Допивал вино, держа бокал трясущейся рукой. Смотрел, как метель на улице не утихает, как снег заносит все следы, как мир становится белым и пустым, как и его душа. И знал, что он придет. Что бы ни случилось, он придет. Встретит. Обнимет. И они больше никогда не расстанутся. Потому что ненависть ко всему миру сплотила их когда-то. И наверняка сплотит вновь и сейчас.