Добро пожаловать на край

      В пока еще не изученной пустыне Грезавилля, наблюдая за Часиком, стояла очень суровая фигура. — Хануну? Волчьи уши, торчащие сквозь прорези в элегантной шляпе, дернулись, реагируя на непривычный для местности звук — человеческий голос. Часовщик сделал шаг, другой, неожиданно для себя легко, будто тяжесть прожитых лет больше не гнула его к земле, и только тогда Хануну обернулся. — Хм. «С пробуждением,» — перевел влитый в нервную систему маяк синестезии. — Долго же тебе пришлось ждать. — Хм, — Хануну вынул трубку изо рта и оскалился — такая у него была улыбка, подчас умевшая навести панику среди бывших заключенных. «Ожидание меня не пугает.» Часовщик рассмеялся. Он не мог увидеть себя со стороны, но слышал, что и смех его стал несколько выше и звонче, каким был в дни молодости, когда Михаил-Шарль Легворк был еще только Безымянным, не последним, не главным, но одним из. С тех пор многое изменилось, и только Хануну остался прежним — крутым парнем, который не оборачивается на взрывы и не тоскует, даже будучи запертым далеко на горизонте бытия. — Я так рад тебя видеть. — Хм. «И я тебя, старый друг.» — Хм? «Пенакония?..» Часовщик вздохнул. — Долгая история. И, если честно, мне кажется, давно уже не наша. — Хм. — Я сделал для нее все, что мог, как и обещал. Все то же самое, что сделал бы ты. — Хм. Желтые волчьи глаза блеснули одобрением. Часовщик не стал вслушиваться в перевод его слов — за время их дружбы он и без маяка научился отлично понимать намерения Хануну. — А теперь нам, наверное, пора, — Часовщик взглянул вперед, туда, где черное затмение перекрывало собой звезды, на мгновение прижался плечом к чужому плечу. Не из страха, Безымянные не боятся смотреть за горизонт — из желания разделить с другом впечатление от этой красоты, которую Хануну, наверное, и замечать перестал за столько-то лет. — Как думаешь, что нас там ждет? «О чем думать? Чем бы оно ни было, мы это заслужили.» В этом был он весь — ни горького пессимизма, ни эфемерных надежд. Часовщик не сдержал улыбки и поймал ладонь Хануну своей. — Тогда пойдем скорее. Хануну встретил его жест с сомнением. Крутые парни не — ну вы помните. Но Часовщик сжал мохнатую ладонь только крепче. — Ты уже потерялся однажды, и я не хочу рисковать тобой снова так быстро. Не упрямься. Никто же не увидит. Михаил-Шарль Легворк был безрассудно смел ровно настолько же, насколько сам Хануну, иначе никогда не взялся бы с ним спорить. Но именно этой смелостью они однажды сошлись, а потому упрямиться Хануну, в самом деле, не стал. Снова закусил трубку и сделал первый шаг вперед, тут же притягивая Часовщика к себе поближе — потому, что он крутой парень, и у него сильная хватка, а не потому, что ему нервно и не хочется расставаться. Часовщик, чуть не упавший носом вниз, только рассмеялся. — Я помню, — сказал он, — что Освоение тебя никогда не интересовало. Ты всегда был про борьбу, мятеж и справедливость — если бы только дал себе труд встать на путь Охоты, не остался бы незамеченным. Может, Лань даже сделал бы тебя эманатором. Но я рад, что вместо этого… На этот раз Хануну отозвался совершенно непереводимым «хм?» —вопросительным. — Я рад, что ты идешь со мной. Охота прекращается, когда ты неспособен держать оружие, а Освоение не заканчивается никогда. И даже когда заканчивается целая реальность, целая жизнь… наступает время исследовать смерть. Хануну пыхнул трубкой. Дым вырвался из нее скорее для антуража, овеял им лица и уплыл назад. Часовщик, уловив в этом жесте молчаливое одобрение, героически расправил плечи. И двое пошли вперед, не отрывая взглядов от черных глубин Поля небытия и непринужденно держась за руки. Дым струился за волчьей фигурой, как плащ, а под ногами человека едва различимо серебрилась дорога, провожая его до самого, самого края реальности. За ним начиналась другая.